Александр Восьмой
Книга 7. Оптима и Дом, Который Ждёт

Глава 1. Дорога, которая короче, чем память

Оптима семь лет не был дома. Дорогу помнил по клочкам — берёзовый поворот, ручей с холодной водой, мост из трёх брёвен. Всё на месте. Но ручей течёт тише, берёзы стоят ровнее, будто их кто-то подровнял, пока его не было. И чем ближе деревня — тем тяжелее рюкзак. Оптима списал на усталость. Зря.

На окраине его встретили Фаргус и Даффи Толстяк. Фаргус смотрел настороженно, будто боялся, что Оптима сейчас развернётся и уйдёт, а Даффи, напротив, шагнул вперёд, хотел обнять, но замер на полпути — будто что-то удержало.

— Ты вернулся, — пробормотал Фаргус, не спрашивая, а констатируя, как факт, который нельзя отменить.

— А ты думал, не вернусь? — попытался усмехнуться Оптима, но голос прозвучал глухо, будто из чужого горла.

Даффи только пожал плечами и кивнул куда-то в сторону деревни:

— Дома все ждут. С самого утра. Как будто знали, что сегодня ты придёшь.

Оптима нахмурился.

— Кто ждёт?

— Все, — тихо сказал Даффи.

Они двинулись по дороге, и с каждым шагом воздух становился плотнее, словно пропитывался чужим дыханием. Деревья шептались, но слов разобрать не удавалось — только ритм, похожий на перекличку. Окси, Сиринити и Прима вышли навстречу из тени переулка. Их лица были спокойны, но глаза — слишком внимательные, будто они пытались прочесть в чертах Оптима то, чего он сам о себе не знал.

— Мы думали, ты не один придёшь, — сказала Прима, глядя не на него, а чуть мимо, туда, где пустота казалась гуще.

Оптима сжал кулаки.

— Я один.

Сиринити покачала головой:

— Не совсем.

В избе, где вырос Оптима, на столе было накрыто на двоих. Второй стул — пустой. Но вмятина на подушке — свежая. Кто-то здесь сидел. И кто-то здесь сидит каждую ночь. Оптима понял: дом ждёт его настоящего, того, которым он был бы, если бы не сбежал. И настоящий Оптима хочет вернуться — в его тело.

Он подошёл к зеркалу. Отражение моргнуло раньше, чем он сам.

Глава 2. Заборы смотрят внутрь

Деревня встретила его тишиной не пустой, а ждущей. Дома те же — но ставни на окнах снаружи, а не изнутри. Заборы поставлены так, что не от чужих защищают, а своих держат. Старуха Маняфа у колодца улыбнулась и сказала: «Дошёл, Оптима. А мы уж думали — ты первым придёшь». Он не понял. Она не пояснила.

Оптима двинулся дальше, чувствуя, как взгляд каждого забора скользит по его спине. Фаргус шёл рядом, напряжённый, будто ждал, что земля вот‑вот разверзнется. Даффи Толстяк то и дело оглядывался, будто пытался удержать за спиной что‑то, что норовило ускользнуть.

— Здесь всё будто… переставлено, — пробормотал Даффи, проводя ладонью по шершавой доске забора. — Не так, как раньше. Будто кто‑то взял деревню и чуть повернул, чтобы мы не узнавали.

Фаргус хмыкнул, но в этом звуке не было усмешки — только тревога:

— А может, это мы стали другими. И теперь видим то, чего раньше не замечали.

Из‑за угла вышли Окси, Сиринити и Прима. Окси держалась ближе к стене, её пальцы нервно теребили край плаща. Сиринити смотрела на заборы так, словно читала в их трещинах чьи‑то забытые имена. Прима шагнула вперёд и тихо сказала:

— Оптима, ты должен знать: с тех пор как ты ушёл, здесь перестали открывать калитки наружу. Все теперь открываются внутрь. Как будто ждут, что кто‑то придёт — и его нужно будет удержать.

Оптима сжал кулаки.

— Удержать? От чего?

Прима не ответила. Вместо этого она кивнула на дорогу, где из тумана медленно проступали силуэты — не люди, не звери, а что‑то среднее, с длинными тенями, которые тянулись не от фигур, а к ним.

Даффи попятился, натыкаясь спиной на забор. Тот скрипнул — и скрип прозвучал как вздох.

— Они не новые, — прошептал Фаргус, вглядываясь в туман. — Они всегда тут были. Просто раньше мы их не видели.

Окси рванулась вперёд, будто хотела разорвать пелену тумана одним резким движением.

— Хватит прятать правду за словами! Что здесь происходит?

Сиринити подняла руку, останавливая её:

— Правда здесь не прячется. Она стоит у каждого забора и смотрит. Просто мы боялись повернуться к ней лицом.

Туман дрогнул, и в просвете мелькнуло: второй ряд заборов — там, где его быть не должно. Они шли параллельно первым, но чуть смещённые, будто деревня отразилась в кривом зеркале. Между ними темнели узкие проходы, куда не падал свет.

Оптима сделал шаг к одному из таких проходов — и почувствовал, как земля под ногой стала мягче, будто не земля вовсе, а плотная ткань, готовая разойтись по шву.

В этот миг из переулка донёсся тихий, ровный звук — будто кто‑то медленно водил пальцем по стеклу. Звук был знакомым. Слишком знакомым. Так звучала ручка двери его дома, когда кто‑то осторожно нажимал на неё изнутри.

И Оптима вдруг понял: деревня не ждала его возвращения. Она ждала, когда он наконец увидит то, что всегда было перед глазами. И когда он это увидит — пути назад уже не будет.

Глава 3. Накрыто на двоих

В отцовской избе — чистота не человеческая, а нежилая. Пыли нет, но и запаха жизни нет: ни дыма, ни хлеба, ни нагретого дерева — только холод, прикрытый порядком. На столе — две тарелки, две ложки, два стакана. Один стул отодвинут, будто человек встал на миг и вот-вот вернётся. На подушке — вмятина, ещё тёплая. Оптима тронул пальцем: кто-то вставал только что. Или каждый день вставал. Или каждый вечер садился — и ждал.

Фаргус замер в дверях, не решаясь переступить порог.

— Здесь не должно быть так чисто, — прошептал он. — После твоего отъезда тут всё рассыпалось по углам. А теперь… будто кто-то каждый день вытирал каждую щепку.

Даффи Толстяк прижался плечом к косяку, словно искал опору в дереве, которое вдруг показалось ему чужим.

— Может, мать приходила? — неуверенно предположил он.

Оптима покачал головой. Мать умерла за три года до его отъезда. Он помнил запах её шали, скрип половиц под её шагами — и этот запах здесь не жил.

Окси шагнула к столу, провела пальцем по краю тарелки, будто проверяя, настоящая ли она.

— Посуда холодная. Но не от времени. От пустоты. Как будто её специально остудили, чтобы казаться обычной.

Сиринити подошла к окну, отодвинула занавеску — и замерла.

— Смотрите, — тихо позвала она.

За стеклом, в сумерках, на тропинке к дому стоял силуэт. Не двигался. Просто стоял и смотрел. Когда глаза привыкли к темноте, стало ясно: это не чужой. Это был сам Оптима — только чуть выше, чуть прямее, будто жизнь не гнула его годами. И в его взгляде было то, чего у нынешнего Оптима не было, — уверенность, что он здесь хозяин.

Прима схватила Оптима за руку, пальцы её были ледяными.

— Не смотри долго. Они питаются тем, что ты узнаёшь.

Оптима всё же посмотрел. И силуэт на тропинке чуть наклонил голову — будто кивнул.

В этот момент в избе щёлкнуло. Тихо, буднично — как щёлкает замок, когда кто-то запирает дверь изнутри. Только здесь не было замка.

Все обернулись к двери. Она была закрыта. И ручка медленно поворачивалась сама по себе.

Даффи попятился, наткнулся на стул — тот с грохотом упал. Звук ударил по тишине, как крик.

Из темноты коридора донёсся тихий, ровный вздох — не человеческий, но слишком похожий. И следом — лёгкий скрип половицы. Кто-то шёл по дому. Не спеша. Знакомыми шагами.

Оптима шагнул к коридору, голос его прозвучал твёрже, чем он чувствовал:

— Кто здесь?

Тишина ответила не молчанием, а эхом его собственного голоса, отразившимся от стен так, будто дом повторил вопрос за ним — но на тон ниже, чужим тембром.

И тогда из темноты прозвучало:

— Я ждал тебя.

Не слова даже — скорее, дыхание, сложившееся в фразу.

Фаргус рванулся к двери, дёрнул ручку — она не поддалась.

— Она не открывается! — крикнул он, голос сорвался на хрип.

Окси метнулась к окну, попыталась распахнуть створку — та не шелохнулась, будто была залита невидимым клеем.

Сиринити прижалась спиной к стене, глаза её расширились:

— Дом не выпускает. Он хочет, чтобы ты сел на тот стул. Чтобы ты занял своё место.

Прима шагнула к Оптима, встала перед ним, закрывая собой коридор.

— Не иди туда. Пусть говорит из темноты. Пусть остаётся там.

Но Оптима уже не слушал. Он смотрел на второй стул. На вмятину на подушке. На холодную тарелку. И понимал: дом ждал не его возвращения. Дом ждал, когда он согласится стать тем, кем должен был быть. Тем, кто не сбежал. Тем, кто остался.

Тень в коридоре шевельнулась. И из темноты прозвучал голос — не чужой и не свой, а будто собранный из всех его невысказанных слов:

— Садись. Пора ужинать.

Глава 4. Фаргус, который считал чужие шаги

Фаргус — единственный, кто обрадовался Оптиме по‑настоящему. Обнял, расспрашивал, налил самогона. В его движениях была та самая неуклюжая радость, от которой теплело в груди, — будто весь мир на миг становился простым и правильным. Но когда Оптима спросил про второй стул, Фаргус замолчал на три вдоха. Потом сказал: «Ты ведь знаешь, кто там сидит. Ты просто не хочешь вспоминать».

Оптима вгляделся в друга — и впервые заметил, как глубоко залегли тени у него под глазами, будто он годами не смыкал век.

— Что ты слышишь по ночам, Фаргус? — тихо спросил Оптима.

Фаргус провёл ладонью по краю стола, словно стирал невидимую пыль.

— Шаги, — пробормотал он. — Не мои. Не твои. Но знакомые. Будто кто‑то ходит по деревне и считает, сколько раз половица скрипнет, сколько раз ставень дрогнет. Я считал вместе с ним. Тридцать семь шагов до колодца. Двадцать девять — до поворота у старой липы. А потом шаги сворачивали туда, где никого не должно быть. И шли прямо к твоему дому.

Даффи Толстяк, сидевший у печи, вздрогнул и подтянул колени к груди.

— Зачем считать? — прошептал он. — Лучше не знать, сколько их.

Окси резко встала, будто хотела разорвать эту тишину одним движением.

— А если это не шаги, — сказала она, глядя прямо на Фаргуса, — а приглашение? Если он зовёт тебя идти следом?

Фаргус покачал головой, но в глазах мелькнуло что‑то похожее на вину.

— Я не шёл. Я только слушал. Но он знает, что я слушаю.

Сиринити подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

— В деревне больше нет случайных звуков, — проговорила она. — Каждый шорох — это слово. Каждый скрип — имя. И все они складываются в одно предложение: «Он вернулся».

Прима встала рядом с Оптимой, будто хотела заслонить его от чего‑то, что ещё не проявилось, но уже подбиралось ближе.

— Фаргус, — тихо сказала она, — ты не просто слышал шаги. Ты слышал, как они зовут. И ты отвечал. Хоть и молча.

Фаргус сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я не хотел! — выкрикнул он, и голос его эхом прокатился по избе, ударился о стены и вернулся назад, будто дом повторил его слова чужим, ровным тоном.

В этот миг снаружи, за окном, раздался отчётливый скрип — один шаг. Потом второй. И третий.

Все замерли. Даже пламя в печи будто сжалось, стало тише.

Оптима подошёл к двери, положил ладонь на холодную ручку.

— Кто там? — крикнул он в темноту.

Ответ пришёл не словами. На пороге, прямо на пыльном полу, проступила цепочка следов. Свежие. Чёткие. И вели они не к двери, а от неё — будто кто‑то только что вошёл внутрь… и теперь стоял где‑то рядом, в полумраке коридора.

Даффи застонал, уткнувшись лицом в колени.

— Он здесь, — прошептал он. — Он всегда был здесь. Просто мы не хотели видеть.

Фаргус поднял голову, и в его взгляде была такая мука, что Оптима вдруг понял: друг не просто слышал шаги — он знал, кому они принадлежат. И знал, что однажды придётся посмотреть этому кому‑то в глаза.

Из темноты коридора прозвучал тихий, ровный голос — не громкий, не угрожающий, а до ужаса спокойный:

— Ты считал шаги, Фаргус. Теперь посчитай, сколько осталось до правды.

Фаргус побледнел, будто из него разом вынули всю силу.

— Нет, — прохрипел он. — Я больше не считаю.

Но шаги уже звучали снова. Медленно. Уверенно. И с каждым новым звуком воздух в избе становился тяжелее, будто наполнялся чужой памятью — памятью о том, что было забыто, и о том, чего лучше было не вспоминать.

Глава 5. Даффи Толстяк и кладбище без имён

Туман стелился по земле, будто пытался спрятать то, что и так никто не хотел видеть. Оптима шёл за Даффи Толстяком, а следом — Фаргус, Окси, Сиринити и Прима. Никто не говорил, но каждый чувствовал: дальше дороги назад не будет.

Кладбище стояло за низкой оградой, покосившейся, но намертво вросшей в землю. Холмики были свежими, но ни одной таблички, ни одного имени. Только ровные бугорки, будто кто‑то специально стёр память о тех, кто здесь лежал. Или о тех, кто не лежал вовсе.

Даффи остановился у края и махнул рукой на пустую яму, вырытую неделю назад.

— Смотри, — прохрипел он, голос звучал так, будто слова давались ему с трудом, словно воздух здесь был густым и липким. — Яма пустая. Но пахнет… будто там кто‑то лежит. Будто земля помнит тело, даже если его уже нет.

Оптима подошёл ближе, наклонился, втянул воздух — и тут же отшатнулся. Запах был странным: не гниль, не сырость, а что‑то знакомое, почти домашнее, но искажённое, как воспоминание, которое вывернули наизнанку.

Фаргус сжал кулаки, будто хотел удержать себя от того, чтобы не схватить Даффи за плечи и не встряхнуть.

— Что значит «они не умерли»? — прошептал он. — Куда они ушли?

Даффи посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Внутрь, — сказал он просто. — Не под землю. А внутрь. В те места, куда мы не смотрим. Туда, где тени становятся длиннее, чем люди, и где каждый шаг отдаётся не в земле, а в памяти.

Окси шагнула к одной из могил, присела, провела пальцами по траве.

— Здесь нет имён, — сказала она, скорее себе, чем остальным. — Но земля тёплая. Как будто кто‑то только что встал и ушёл, оставив тепло.

Сиринити подошла к ограде, потрогала ржавые прутья.

— Ограда не держит мёртвых, — проговорила она тихо. — Она держит живых. Чтобы мы не ушли туда же.

Прима встала рядом с Оптимой, её голос прозвучал твёрдо, но в нём слышалась дрожь:

— Оптима, не смотри долго в эту яму. Она не пустая. Она ждёт.

Оптима всё же посмотрел. И в глубине ямы мелькнуло что‑то — не движение, а скорее отзвук движения, будто тень пробежала по дну, слишком быстро, чтобы успеть её разглядеть.

Даффи вздохнул, и этот вздох прозвучал как признание:

— Я каждую ночь прихожу сюда. Считаю холмики. Их становится больше. А имён — меньше. Как будто деревня стирает тех, кто ушёл внутрь, чтобы нам было проще делать вид, что их никогда не было.

Фаргус шагнул к яме, наклонился, будто хотел заглянуть в самую глубину.

— А эта яма, — пробормотал он, глядя на пустую, ровную землю, — для кого?

Даффи не ответил сразу. Он смотрел куда‑то мимо, в туман, который медленно сгущался, превращаясь в плотную пелену.

— Не знаю, — наконец сказал он, но в его голосе не было уверенности. — Но мне кажется… она ждёт того, кто вспомнит. Того, кто поймёт, что уйти внутрь — это не про смерть. Это про то, чтобы стать частью того, что здесь живёт.

В этот момент из тумана донёсся тихий, ровный звук — будто кто‑то провёл ладонью по земле, проверяя, готова ли она принять ещё один след.

Все обернулись. Туман шевелился, и в нём проступали очертания фигур — не людей, а скорее силуэтов, собранных из теней и чужих воспоминаний. Они не двигались, просто стояли и ждали.