Александр Восьмой
Книга 3. Толстяк и Печь, Которая Помнит

Глава 1. Мука с окраины

Тени на мёртвой улице сгущались, будто сами дома втягивали в себя свет. Даффи Толстяк замер у покосившейся двери заброшенной пекарни — она смотрела на него чёрными провалами окон, словно ждала. Внутри пахло не тестом и не ванилью, а сырой землёй, будто кто‑то разворошил могилу посреди зала.

В подвале лежали мешки. Мука была тёмной, мелкой, как пепел, и липла к пальцам, будто хотела остаться на коже. Даффи сгрёб пригоршню, поднёс к носу — и на секунду ему показалось, что он снова в детстве: мать шепчет: «Не трогай, сынок, это не для нас». Он тряхнул головой. Нет. Он делает добро. Пусть хоть кто‑то наестся.

Он разжёг печь. Пламя взвыло, будто обрадовалось, и тут же осело в тихий, жадный шёпот. Даффи замешивал тесто, бормотал себе под нос, что всё будет хорошо, что этот хлеб спасёт хоть кого‑то в этом опустевшем городе. И хлеб получался странным: серым, плотным, без запаха свежести, но сытным. Тот, кто съедал кусок, на мгновение забывал всё дурное — будто кто‑то аккуратно стёр из памяти самую тяжёлую часть дня.

К вечеру у пекарни собралась небольшая толпа. Мужик Оптима постоял в стороне, хмуро посмотрел на очередь, потом подошёл к Даффи:

— Откуда мука?

Даффи пожал плечами:

— Не важно. Главное, что люди едят.

Оптима хмыкнул, но спорить не стал. В этом городе «не важно» стало почти религией.

Фаргус, стоявший чуть поодаль, чувствовал, как воздух вокруг пекарни будто густеет. Ему казалось, что печь не просто греет — она слушает. И ждёт.

Когда последний кусок ушёл из рук Даффи, наступила тишина. Такая, что слышно было, как скрипит половица под чьим‑то невидимым шагом. И тогда печь заговорила.

Голос был знакомым до боли — голос его покойной матери:

— Ещё горсть, сынок. Ещё немного.

Даффи попятился, уронил лопату.

— Нет… я всё, я закончил…

— Печь помнит всех, кто пёк в ней, — голос стал ниже, холоднее. — И всех, кого в неё положили. Она голодна. И она знает, где ты живёшь.

Толстяк развернулся и побежал. Улица металась перед глазами, дома скалились пустыми окнами, а за спиной росло низкое, утробное урчание — будто печь улыбалась.

Окси, Сиринити и Прима, стоявшие неподалёку, переглянулись. Они не слышали голоса. Но они видели, как побелел Даффи, как дрожали его руки. И как из тёмного зева пекарни на порог выползла тонкая струйка тёмной муки, похожая на след от пролитой крови.

Печь ждала. И теперь она знала, кого звать по имени.

Глава 2. Хлеб, что забывает

Первая буханка вышла тяжёлой, некрасивой, почти чёрной — будто впитала в себя всю тьму окраины. Даффи постучал по корке: звук был глухим, как удар в запертую дверь. Он протянул хлеб старику с трясущимися руками. Тот отломил кусок, пожевал, поморщился — а потом вдруг опустил плечи, и из его глаз ушла многолетняя тяжесть.

— Словно кто‑то стёр старую рану, — прошептал старик. — Будто её и не было.

Слух пополз по округе, как дым сквозь щели. К утру у пекарни уже стояла очередь: женщины с потухшими глазами, мужчины с каменными лицами, дети, которые слишком рано научились вздрагивать от резких звуков. Все хотели забыть хоть что‑нибудь.

Даффи работал ночами. Мука липла к рукам, будто пыталась удержать его, но он не замечал. Он месил, раскатывал, ставил в печь — и не видел, как пламя внутри каждый раз будто вздыхало с облегчением. И ещё он не замечал, что сам никогда не ест свой хлеб.

Мужик Оптима стоял в стороне, скрестив руки, и смотрел, как люди расхватывают буханки.

— Слишком дёшево это даётся, — пробормотал он. — Забывание не должно быть таким простым.

Фаргус чувствовал, как воздух у пекарни становится густым, словно сироп, и в нём плавают обрывки чужих воспоминаний — шёпот, стоны, чьи‑то невысказанные извинения. Ему казалось, что если глубоко вдохнуть, можно подхватить чужую боль, как простуду.

Окси, Сиринити и Прима держались вместе. Прима протянула руку, коснулась края мешка с мукой — и тут же отдёрнула, будто обжёгшись.

— Она не просто забывает, — тихо сказала она. — Она вытягивает.

Сиринити нахмурилась:

— Что вытягивает?

— Всё. То, что делает нас теми, кто мы есть.

Внутри печи что‑то щёлкнуло, как замок, проворачивающийся в темноте. Очередь не заметила. Они жадно ломали хлеб, глотали, закрывали глаза — и на мгновение становились легче. Но в этом облегчении было что‑то неправильное, как в тишине после крика, когда понимаешь: кричали не просто так.

Когда последняя буханка ушла из рук Даффи, он наконец огляделся. Улица была пуста, но не спокойна. Пустота дышала. И из тёмного зева пекарни донёсся тихий, едва уловимый шёпот — не голос, а скорее эхо чьего‑то долгого, затаённого голода.

Даффи сжал кулаки. Он хотел верить, что делает добро. Но печь, казалось, знала другой счёт. И этот счёт уже начали записывать.

Глава 3. Постояльцы

Окраина не любила гостей, но эти гости не спрашивали разрешения.

Первым пришёл Мужик Оптима — грузный, небритый, с ржаным смехом, который звучал здесь почти вызывающе. Он снял комнату в покосившемся доме напротив пекарни, притащил старый сундук, сел на него и сказал:

— Пусть хоть стены скрипят — зато не одни.

За ним явился Фаргус — тощий, будто собранный из углов и острых рёбер. На поясе у него висел молоток, и он тут же принялся чинить всё, что ломалось, а ломалось здесь решительно всё: скрипучие ступени, рассохшиеся ставни, даже воздух, казалось, нуждался в подпорке. Он не спрашивал, откуда мука. Он просто брал буханку, отламывал кусок и жевал, глядя на печь так, будто видел в её чёрной пасти что‑то, чего не видел никто другой.

Окси, бродяжка с кошачьими манерами, объявилась ближе к вечеру. Она не просила комнаты — она просто исчезла в тенях, а потом обнаружилась на чердаке пекарни: сидела, поджав ноги, и смотрела вниз, где Даффи снова и снова сыпал тёмную муку в миску.

— Тут тихо, — сказала она, когда Даффи заглянул наверх. — И печь не смотрит прямо в глаза. Пока.

Сиринити приходила каждую ночь. Она стояла у двери, не заходя внутрь, и смотрела на свет из пекарни, как на что‑то опасное и притягательное одновременно. Глаза у неё были цвета мокрого пепла — в них отражалась вся серость улицы. Она никогда не брала хлеб.

— Он не для меня, — шептала она, если кто‑то предлагал. — Я помню слишком многое. А забыть — значит потерять дорогу назад.

Прима пришла последней. Она появилась на улице, когда сумерки уже легли на крыши, тяжёлые и плотные, как мокрое полотно. Она знала эту окраину не по рассказам. Она знала, что тьма не просто поселилась здесь — она выбрала эту улицу, как выбирают дом, где никто не будет мешать.

— Ты зря печёшь, Даффи, — сказала она, остановившись перед ним. — Эта мука не стирает боль. Она её копит. И когда‑нибудь ей станет тесно.

Даффи хотел возразить, хотел снова сказать, что делает добро, что люди становятся легче, что в этом есть смысл. Но слова застряли в горле, потому что печь вдруг тихо вздохнула — не огнём, не жаром, а чем‑то похожим на усталый, тяжёлый вздох человека, который слишком долго ждал.

Оптима нахмурился, прислушиваясь. Фаргус крепче сжал молоток. Окси на чердаке замерла, втянув голову в плечи. Сиринити попятилась, будто почувствовала, как тьма делает шаг ближе.

А Прима смотрела не на Даффи и не на печь. Она смотрела туда, где улица обрывалась в серую пустоту, и шептала:

— Она уже здесь. И она знает, кого звать по имени.

Глава 4. Горсть для матери

Ночь в пекарне была не тихой — она дышала. Тяжёлыми, густыми вздохами, от которых шевелились тени в углах и будто сами стены прислушивались. Даффи сидел на краю деревянного ящика, смотрел, как в лотках медленно поднимается тесто — будто внутри него шевелится что‑то живое, нетерпеливое. Мука на столе лежала тёмной горкой, похожей на курган из пепла.

И вдруг печь заговорила.

Не треском дров, не свистом воздуха — словом. Одним‑единственным, но таким знакомым, что у Даффи похолодели пальцы.

— Даффи…

Имя прозвучало не снаружи, а будто прямо в груди, как эхо старого сна. Тёплый, усталый, просящий голос — голос его покойной матери.

— Ещё одну горсть, сынок. Ещё одну.

Даффи вскочил, шарахнулся назад, опрокинув лоток. Тесто тяжело плюхнулось на пол, но он этого не заметил. В печи не было лица, не было глаз — только багровый зев, пульсирующий, как рана. И всё же он видел её там — ту самую улыбку, ту самую усталость, которую он помнил с детства.

«Это не она, — твердил он себе. — Это просто жар, просто ветер в трубе».

Но рука сама потянулась к мешку. Сама схватила горсть тёмной муки. Сама бросила в топку.

Пламя взметнулось, жадно лизнуло зерно — и голос затих. На мгновение в пекарне стало тихо. Только слышно было, как где‑то капает вода, как скрипит половица под невидимым шагом.

Даффи обвёл взглядом помещение, будто ища того, кто мог это сказать. Окси спала на чердаке, свернувшись клубочком, как кошка. Сиринити стояла у двери, будто чувствовала, как ночь стала тяжелее. Прима сидела на пороге, скрестив руки, и смотрела на печь так, словно видела сквозь кирпичи.

— Ты слышал? — хрипло спросил Даффи, обращаясь ко всем сразу и ни к кому.

Прима медленно покачала головой:

— Я не слышала слов. Но я слышала, как она вздохнула. И это был не воздух.

Мужик Оптима, стоявший у стены, сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Не бросай больше, — глухо сказал он. — Что бы она ни просила.

Фаргус, сжимавший в руке молоток, шагнул ближе к печи. В его глазах читалось не столько мужество, сколько упрямое нежелание верить в то, что происходит.

— Может, это просто тяга в трубе? — произнёс он, но сам не верил своим словам.

Печь снова вздохнула — тихо, почти нежно. И в этом вздохе было обещание: «Я подожду. Я всегда жду».

Даффи отступил к стене, прижался к шершавым доскам, будто они могли его защитить. Он хотел думать, что ему показалось. Что это просто ночь, просто усталость, просто мука, которая пахнет землёй, а не зерном.

Но где‑то внутри, там, где прячутся самые старые страхи, он знал: печь не просто просила горсть муки. Она просила его вернуться. Просила стать частью того, что она копит в своей тёмной утробе.

А снаружи, за пределами пекарни, улица лежала чёрная и неподвижная, как забытое имя. И казалось, что каждый дом на ней теперь смотрит в сторону печи — и ждёт, когда Даффи снова бросит в неё горсть.

Глава 5. Кости в тесте

Фаргус стучал молотком, и каждый удар будто стряхивал пыль с самой памяти улицы. Он чинил пол в пекарне — доски скрипели, как старые признания, и одна из них, самая прогнившая, поддалась слишком легко. Фаргус дёрнул её, она хрустнула и повисла на гвозде, обнажив тёмную пустоту под настилом.

И там лежали кости. Мелкие, старые, выбеленные временем, сложенные ровно, по-хозяйски — как дрова в аккуратной поленнице. Не сваленные в кучу, не разбросанные в панике, а уложенные так, будто кто-то очень старательно наводил порядок в темноте.

Фаргус замер. Молоток выпал из пальцев и глухо стукнулся о соседнюю доску. В горле пересохло, а перед глазами на секунду поплыло, будто мир качнулся и встал не той стороной. Он хотел закричать, хотел позвать Даффи, Приму, хоть кого-нибудь, но язык будто прилип к нёбу. Здесь молчание было валютой, и Фаргус заплатил ею сполна: он ничего не сказал. Просто пристроил доску обратно, чуть криво, чуть торопливо, и отошёл, делая вид, что просто устал.

Окси заметила. Она всегда замечала то, что другие старались не видеть. Она сидела на краю прилавка, болтая ногами, и вдруг перестала мурлыкать себе под нос. Её кошачьи глаза сузились, скользнули по лицу Фаргуса, потом — к полу, к той самой доске, которая теперь лежала не так, как раньше.

— Ты что-то нашёл, — тихо сказала она. Не спросила. Утвердила.

Фаргус помотал головой, слишком резко, слишком отчаянно.

— Ничего. Просто гниль. Просто доски.

Окси помолчала, потом спрыгнула вниз, подошла и провела ладонью по щели между досками. Пальцы у неё были чуткими, почти звериными.

— Там пахнет не деревом, — прошептала она. — Там пахнет тишиной, которую нельзя вернуть.

Ночью она ушла с чердака. Тихо, без слов, без скрипа ступеней — просто исчезла, как тень, которая решила стать самостоятельной. Фаргус проснулся от странного ощущения, будто в пекарне стало на одно дыхание меньше, и выглянул в окно. Улица была чёрной, плотной, будто её залили смолой. Окси нигде не было.

Она вернулась на рассвете. Солнце только-только цеплялось за крыши, окрашивая их в болезненно-розовый цвет, когда Окси появилась в дверях. Лицо у неё было спокойным, почти отрешённым, а под ногтями темнела земля. Она не рассказывала, где была, и никто не спрашивал — потому что в её молчании чувствовалось что-то большее, чем просто нежелание говорить. Это было молчание человека, который забыл что-то важное и боится вспомнить.

Прима заметила землю под ногтями и нахмурилась.

— Ты ходила туда, куда не надо, — сказала она, не повышая голоса. — И что-то тебя там коснулось.

Окси только пожала плечами, будто это не имело значения. Но в её глазах мелькнуло что-то чужое — холодное, отстранённое, как будто часть её осталась там, в темноте, среди забытых следов.

Даффи замешивал тесто, не замечая ничего вокруг. Мука липла к рукам, смешивалась с каплями воды, превращаясь в густую, тяжёлую массу. Он думал, что делает добро, что этот хлеб спасает людей от боли. Но когда он опустил руку в миску, ему на секунду показалось, что тесто сопротивляется, будто внутри него шевелится что-то твёрдое, острое.

Он вынул руку, стряхнул муку — и увидел на ладони крошечный осколок кости, белый, как жемчужина, но безжизненный. Даффи замер, глядя на него, и в этот момент печь тихо щёлкнула, будто зевнула.

Мужик Оптима стоял у стены, скрестив руки, и смотрел на всех по очереди. Его ржаной смех сегодня не звучал — он спрятался где-то глубоко внутри, туда, где ещё можно было оставаться нормальным.

— Мы печём на костях, — вдруг произнёс он, и голос его прозвучал непривычно жёстко. — Не буквально. Но по сути — да. И эта печь не просто греет. Она собирает.

Сиринити, молчавшая всю ночь, подняла глаза цвета мокрого пепла и тихо сказала: