Мир оборотней

Глава 1. Монетка

Я любила эту книгу не так, как любят хорошие книги.

Хорошие книги я читала один раз, иногда два. Потом ставила на полку, советовала друзьям и через пару лет помнила настроение, пару сцен и имя главного героя – если повезёт.

«Мир оборотней» был совсем другой историей.

Его я перечитывала неприлично часто. Как старую переписку, в которой однажды нашёлся правильный ответ и теперь хочется возвращаться, чтобы убедиться: нет, не показалось.

К двадцати пяти годам я знала роман почти наизусть.

Знала, что в третьей главе Эвелин Харт впервые увидит Ролланда Эшкрофта под дождём у разрушенной часовни. Что Адриан Вэйл в восьмой соврёт про письмо, которого у него никогда не было. Что Мара погибнет в карете, хотя уже на втором прочтении мне хотелось трясти автора за плечи и спрашивать, зачем было убивать единственного человека, который умел разговаривать с Ролландом без страха и благоговения.

Я знала, какой рукой он держал нож, когда нервничал.

Где у него шрам.

Почему он ненавидел запах груш.

И всё это было совершенно бесполезным знанием для взрослой женщины, которая зарабатывала на жизнь редактированием чужих текстов.

Тем вечером я сидела на бортике старого фонтана в парке и снова читала сцену, в которой Эвелин полстраницы делала вид, будто не понимает очевидного.

– Да скажи ты ему уже, – пробормотала я.

Собака, которую вёл мимо мужчина лет пятидесяти, повернула ко мне голову.

Мужчина тоже.

Я подняла телефон.

– Это не вам.

Он ускорил шаг.

– Ну и правильно.

Собака ещё секунду смотрела на меня с явным сочувствием.

Я выключила экран.

Конец октября. Сырость. Тёмные деревья. Фонари зажглись слишком рано, хотя до вечера вроде бы оставалось время. Фонтан отключили на зиму, но в чаше всё равно стояла чёрная вода, плавали листья и блестели мелкие монеты.

День на работе был из тех, которые можно удалить из памяти без ущерба для сюжета.

Утром – правки рекламного текста.

Днём – созвон, на котором три взрослых человека сорок минут спорили, можно ли назвать продукт «интуитивно понятным».

Вечером – магазин, парк и книга, в которой люди хотя бы убивали друг друга по более веским причинам.

Дома меня ждали остывшая паста, полуживой базилик и ноутбук, который я торжественно обещала себе не открывать после девяти.

Я уже встала, когда на дне фонтана что-то блеснуло.

Не десятирублёвая монета. Не евро. Вообще ничего знакомого.

Крупный медный кругляш лежал между листьями. На одной стороне – цифры или буквы, стёртые водой. На другой – циферблат.

Без стрелок.

Я нагнулась ниже.

– И откуда ты тут?

Монета, разумеется, не ответила.

Рукой не достать. Лезть в ледяную воду в конце октября ради чужой мелочи – отличный способ закончить вечер с температурой.

Я порылась в карманах и нашла десять рублей.

– Ладно. Один глупый поступок за день я себе заслужила.

Положила монетку на большой палец.

Можно было пожелать денег.

Отпуска.

Нормального сна.

Отношений с человеком, который знает, что сообщения иногда надо отправлять, а не мысленно формулировать.

Но желание пришло сразу, и именно поэтому я не успела его отфильтровать.

– Хочу попасть в «Мир оборотней».

Монета звякнула о воду и утонула рядом с медной.

Я подождала.

Секунду.

Две.

Пять.

Ничего.

– Сильная магия.

Я натянула перчатки и пошла домой.

В подъезде не горела лампочка между третьим и четвёртым этажом. Сверху соседка кого-то уничтожала по телефону. Пахло жареным луком и порошком для пола.

Обычный вечер.

Очень обычный.

Я разулась, поставила чайник, открыла ноутбук по привычке, посмотрела на рабочую почту и тут же закрыла.

– Молодец. Взрослеешь.

Паста оказалась хуже, чем я помнила.

Книга – лучше.

До полуночи я читала главу про старый Лондон: мокрые мостовые, экипажи, лиловое пламя в фонарях, крыши, шпили, дальний вой по ночам.

Эвелин возвращалась домой и ещё не знала, что через три дня встретит Ролланда.

Я знала.

Наверное, поэтому этот мир всегда казался мне безопаснее настоящего.

Там, даже когда всё рушилось, у меня была последняя глава.

Я знала, кто врёт.

Кто умрёт.

Кто потом окажется не таким плохим.

Кто получит по заслугам.

В жизни спойлеров не выдавали.

Телефон выпал из руки после двух.

Я проснулась от колокола.

Один удар.

Я не открыла глаза.

Второй.

– Серьёзно?

Третий.

У нас поблизости не было колокольни.

Я приподнялась на локте. Комната тёмная, за окном привычный двор, редкая машина проехала по мокрому асфальту.

Четвёртый.

Пятый.

Наверное, приснилось.

Я снова легла.

К девятому удару стало холоднее.

Не «я замёрзла». Именно комната изменилась. Воздух стал сырее, тяжелее.

К одиннадцатому запахло дождём.

К двенадцатому мне показалось, что кровать качнулась.

А потом всё исчезло.

* * *

Утром меня разбудила подушка.

Звучит глупо, но именно так.

Она была слишком жёсткой.

Я перевернулась, попыталась натянуть одеяло выше и сонно подумала, что простыня какая-то ледяная.

За окном загремели колёса.

Я открыла глаза.

Потолок был чужим.

Вот эта мысль пришла первой.

Не «где я?».

Не «что происходит?».

Просто: потолок не мой.

Высокий, белый, с тонкой трещиной возле лепнины.

Я села.

Комната тоже оказалась не моей.

Тёмно-зелёный гобелен. Кресло с изогнутыми ножками. Серебряный кувшин. Стакан.

И окно.

Я посмотрела на него – и внутри что-то провалилось.

В правой части витража не хватало синего кусочка.

Я знала это окно.

Глава 2. Эвелин Харт

До витража я дошла босиком.

Пол обжёг холодом. Широкие доски, тёмные от времени. На стекле трещина, похожая на молнию.

В книге была совершенно идиотская фраза про прежнего хозяина дома: он стрелял в голубя, промахнулся и выбил кусок витража.

Я ещё спорила в комментариях, голубь это был или ворон.

Тогда мне казалось важным.

Теперь хотелось сесть на пол.

– Нет.

Голос был чужим.

Я замолчала.

Медленно повернулась к зеркалу.

На меня смотрела молодая женщина в белой ночной сорочке.

Тёмные волосы до ключиц.

Серые глаза.

Острый подбородок.

Родинка у левого виска.

Я подняла руку.

Она тоже.

– Нет.

Подошла ближе.

Коснулась щеки.

Холодная кожа.

Настоящая.

Пульс под пальцами – тоже настоящий.

– Нет, нет, нет.

Я резко отвернулась и чуть не ударилась бедром о стол.

На нём лежало письмо.

«Мисс Харт».

Я схватила конверт обеими руками.

Почерк я тоже знала. В печатном издании письма были вставлены картинками, и я когда-то разглядывала каждую.

Герб дома Фенвик.

Именно отсюда начинались события романа.

Я закрыла глаза.

– Хорошо. Это сон.

Сказала вслух – на всякий случай.

– Очень детальный. Пугающе дорогой сон.

Рядом звякнул стакан.

А потом комната исчезла.

Не погасла.

Не поплыла.

Просто перестала существовать.

Я увидела другую последовательность – короткую, ясную, будто кто-то быстро промотал фильм вперёд.

Дверь откроется.

Войдёт девушка в сером платье.

Поднос.

Край ковра.

Она споткнётся.

Ложка упадёт.

За окном проедет чёрная карета.

Кто-то крикнет на улице.

Стакан перевернётся.

Я моргнула.

Комната вернулась.

Вцепилась пальцами в стол и попыталась вдохнуть.

Шаги за дверью.

– Только не это.

Дверь открылась.

Девушка в сером платье вошла с подносом.

– Доброе утро, мисс Харт. Я принесла…

Она зацепилась носком за ковёр.

Поднос качнулся.

Ложка звякнула о пол.

За окном прогрохотала карета.

– С дороги! – крикнул кто-то с улицы.

Девушка торопливо поставила поднос и локтем задела стакан.

Я поймала его.

Просто протянула руку туда, где он должен был оказаться.

Девушка застыла.

Я тоже.

Она первой моргнула.

– Мисс?

Я поставила стакан обратно.

– Какое сегодня число?

– Двадцать первое октября.

Слишком спокойно.

Она сказала это так, будто двадцать первое октября не означало для меня примерно всё.

– Точно?

– Да, мисс.

– А… год?

Она посмотрела уже настороженно.

Я тут же махнула рукой.

– Нет. Ничего. Я плохо спала.

– Вы хотите, чтобы я позвала доктора?

– Нет.

Слишком резко.

Я смягчила голос.

– Спасибо. Правда не надо. Как тебя зовут?

Теперь она уставилась на меня так, будто доктор всё-таки понадобился.

– Нора.

Конечно.

Нора.

У Эвелин была служанка по имени Нора. В книге она появлялась раз пять. Приносила письма и чай, а один раз плакала после смерти соседского мальчика.

Я почему-то никогда не думала, что у неё может быть лицо.

А оно было.

Веснушки. Светлые ресницы. Уставшие глаза.

– Нора, – повторила я.

– Да, мисс.

– Я сегодня немного… странная.

– Я заметила.

Я посмотрела на неё.

Она испугалась собственной смелости.

– Простите.

– Нет. Всё правильно. Если я начну разговаривать с мебелью, скажи.

Нора явно не поняла, шучу я или нет.

– Приказать подать завтрак?

– Да. И кофе.

– Кофе?

– Очень крепкий.

– Хорошо.

Она подняла ложку, поклонилась и пошла к двери.

– Нора.

– Да?

– Я часто спрашиваю, какое сегодня число?

– Нет.

– Плохо.

Она снова насторожилась.

– Почему?

– Потому что тогда у меня не получится сделать вид, что всё нормально.

Нора секунду смотрела на меня.

И неожиданно улыбнулась.

Чуть-чуть.

– Я никому не скажу.

Вот это было первое человеческое, что произошло со мной тем утром.

Когда дверь закрылась, я подошла к окну.

За ним был Лондон.

Не тот, куда летают на выходные.

Серый. Тесный. Мокрый.

Крыши проваливались в туман. Экипажи стучали по мостовой. Над домами торчали трубы и шпили. На углу горел фонарь с лиловым огнём.

А дальше поднималась Часовая башня.

У циферблата не было стрелок.

Я прижала ладони к подоконнику.

Хотелось плакать.

Хотелось смеяться.

Хотелось найти человека, который всё это устроил, и очень подробно поговорить с ним о границах допустимого.

И ещё я подумала о Ролланде.

Конечно.

Не о войне.

Не о настоящей Эвелин.

Не о том, как вернуться домой.

О нём.

Где-то в этом городе ходил человек, которого я знала как набор сцен, диалогов и читательских споров.

Живой.

Я закрыла лицо руками.

– Нет. Сначала думаем.

Убрала руки.

– Разумно.

Пауза.

– Хотя один раз посмотреть…

Я ненавидела себя за эту мысль примерно три секунды.

В оригинале сегодня вечером Ролланд был в «Серой Луне».

Закрытый клуб в Уайтчепеле.

Пароль: «Луна помнит кровь».

Эту деталь Мара рассказывала потом, между делом.

Я помнила.

Конечно, помнила.

До встречи Эвелин и Ролланда по сюжету оставалось три дня.

До убийства курьера Ночного Двора – меньше суток.

До гибели Мары – девять дней.

До того, как война снова начнёт набирать обороты, – совсем немного.

Я должна была спасать мир.

Очень желательно – немедленно.

Но перед этим хотела убедиться, что Ролланд вообще существует.

– Один час, – сказала я отражению в стекле. – Проверяем. Потом становимся ответственной.

Это была первая ложь, которую я сказала самой себе в этом мире.

Разумеется, всё заняло дольше.

Сначала выяснилось, что одежда Эвелин требует отдельного образования.

Я дважды звала Нору.

В первый раз она затянула на мне корсет и спросила:

– Не слишком туго?

– Если я скажу «да», ты ослабишь?

– Конечно.

– Тогда да.

Она ослабила.

Я смогла вдохнуть.

– Почему Эвелин… то есть я… обычно так затягивала?

Нора замерла за моей спиной.

– Вы никогда не любили тесные корсеты.

– Прекрасно. Значит, хоть в чём-то мы совпадаем.

Во второй раз я позвала её из-за застёжек на платье.

– Нора.

Она появилась в дверях почти сразу.

– Да, мисс?

Я молча показала на спину.

– Я не могу понять, как это закрывается.

Она подошла.

– Вы серьёзно?

– Очень.

– Вчера могли.

– Сегодня у меня сложный день.

– Это я тоже заметила.

– Не привыкай.

Она тихо фыркнула.

Вот теперь мне стало интересно, какой Эвелин была с ней на самом деле.

После одежды я нашла деньги.

Старинные фунты лежали в ладони тяжело, непривычно. Документы. Адрес. Счета. Квитанция врача, о которой в романе ни слова.

К полудню восторг закончился.

Потому что чужая жизнь не была декорацией.

У Эвелин были счета.

Покупки.

Книга с загнутым уголком.

Письма от людей, которых я не помнила.

Служанка, которая умела смеяться, если хозяйка позволяла.

Я села на кровать.

Где Эвелин?

Вопрос пришёл без предупреждения.

Если я здесь, в её теле, то где она?

Что я с ней сделала?

– Я не просила именно так.

Ответа не было.

Я заставила себя отложить это.

Не забыть.

Отложить.

До вечера проверила дар ещё два раза.

Первый – случайно.

Второй – специально.

После второго в висках заболело так, будто я четыре часа без перерыва смотрела в экран.

В книге об этом почти не говорилось.

– Конечно, – сказала я пустой комнате. – Кому интересно, что героиню тошнит после магии.

Нашла карту Лондона.

«Серая Луна» была на месте.

К шести я стояла перед зеркалом в тёмно-синем платье и пальто.

В отражении была Эвелин.

Смотрела – я.

От этой мысли стало не по себе.

Нора появилась за спиной.

– Вы куда-то собираетесь?

– Да.

– Куда?

Я посмотрела на неё через зеркало.

– Если скажу, ты попытаешься меня остановить?

– Возможно.

– Тогда лучше не скажу.

– Мисс Харт.

Вот теперь в её голосе появилось раздражение.

Живое.

Настоящее.

– Я вернусь.

– Когда?

– Не знаю.

– С кем?

Я повернулась.

– Нора, ты всегда задаёшь столько вопросов?

– Когда вы ведёте себя так, будто собираетесь сделать глупость, – да.

– И часто помогает?

– Нет.

– Тогда традицию нарушать не будем.

Она вздохнула.

– Возьмите хотя бы экипаж.

– Возьму.

– И не ходите одна по Уайтчепелу.

Я застыла на полшага.

Нора заметила.

– Значит, всё-таки туда.

– Ты очень неприятно наблюдательная.

– Вы плохая лгунья.

– Это временно.

– Надеюсь.

Я вышла из дома.

И впервые за весь день поймала себя на том, что улыбаюсь.

Глава 3. Ролланд

К «Серой Луне» я приехала уже в темноте.

Экипаж остановился у кирпичного здания без вывески. Ни неона. Ни мистического волка над дверью. Просто два окна. Железная дверь. Мужчина у входа.

Я расплатилась и осталась стоять на мокрой мостовой. Вот теперь стало страшно. По-настоящему. Внутри находились люди, которые чувствовали запахи лучше меня, слышали лучше меня и при желании могли сломать мне шею быстрее, чем я вспомню удачную цитату из романа.

– Поздно умнеть, Алёна.

Охранник посмотрел на меня.

– Закрыто.

– Луна помнит кровь.

Вот теперь интерес появился. Не в лице. В том, как он вдохнул.

– Кто дал вам слова?

– Человек, который не хотел, чтобы я называла его имя.

– Тогда возвращайтесь к нему.

– Не могу.

– Почему?

– Он мёртв.

Охранник смотрел на меня.

– Удобно.

– Мне тоже не нравится.

– Имя.

– Моё?

– Его.

– Я же сказала: не назову.

– Тогда не войдёте.

Мы постояли друг напротив друга. Я уже решила, что придётся придумать что-то ещё, когда он вдруг спросил:

– Человек или оборотень?

– Что?

– Тот, кто дал слова.

– Если я отвечу, вы поверите?

– Нет.

– Тогда зачем спрашиваете?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражённое уважение.

– Вы всегда такая разговорчивая?

– Только когда нервничаю.

– Я чувствую.

– Тогда сэкономили время.

Он ещё секунду смотрел, потом открыл дверь.

– Если внутри возникнут проблемы, я вас не знаю.

– Мы и сейчас не особенно близки.

Дверь закрылась за мной.

В клубе пахло табаком, мокрой шерстью, спиртом и чем-то металлическим. Разговоры не прекратились. Просто стали тише. Я сняла перчатки, чтобы занять руки. В книге было написано, что оборотни чувствуют страх. Хорошо. Пусть чувствуют. Скрыть всё равно не получится.

Ролланда я увидела почти сразу. Он сидел у дальней стены, спиной к окну. Тёмные волосы оказались короче, чем на иллюстрациях. Серое пальто лежало рядом. Белая рубашка расстёгнута у горла. Правая рука – на столе. На костяшке – шрам.

Он посмотрел прямо на меня. И я поняла две вещи. Первая: глаза у него не «цвета зимнего неба». Просто светло-серые. Вторая: ему уже не нравится, что я здесь.

Я подошла. Он дождался, пока остановлюсь напротив.

– Вы потерялись?

– Возможно.

– Это клуб для членов Стаи и приглашённых.

– Я догадалась.

– Вы не оборотень.

– Нет.

– Приглашение?

– Нет.

За соседним столом тихо хмыкнули. Ролланд даже не посмотрел туда.

– Тогда повторю. Вы потерялись?

– Вы Ролланд Эшкрофт.

– Это не ответ.

– Зато правда.

– Моё имя не тайна.

– Для меня долгое время почти всё остальное было тайной.

Плохо. Очень плохо. Ролланд чуть наклонил голову.

– Мисс…

– Эвелин. Эвелин Харт.

– Я должен вас знать?

– Нет.

– Но вы знаете меня.

– Да.

– Откуда?

– Я бы предпочла пока не объяснять.

– А я бы предпочёл, чтобы незнакомые женщины не входили в закрытый клуб по чужому паролю и не сообщали, что знают меня.

– Понимаю.

– Не похоже.

Он говорил спокойно. Вот что раздражало. Я посмотрела на его руку. Шрам действительно был там. Ролланд заметил. Медленно убрал ладонь со стола.

– Что ещё?

– Вы смотрите так, будто сверяете меня со списком.

– Возможно.

– И как? Совпадаю?

– Не полностью.

За соседним столом опять кто-то тихо засмеялся. Ролланд повернул голову. Смех прекратился. Я чуть не улыбнулась.

– Садитесь, – сказал он.

– Не хочу.

– Тогда зачем подошли?

Вот оно. Я могла предупредить о курьере. Назвать имя будущего убийцы. Потребовать встречи с главой Стаи. Вместо этого я спросила:

– Вы всегда так разговариваете с женщинами?

– С теми, кто приходит без приглашения? Примерно.

– А если женщина пришла именно к вам?

– Тогда обычно говорит зачем.

Я чувствовала, как горят уши. Годы фантазий, тысячи страниц – и теперь я стояла перед живым человеком и внезапно выяснила, что никакой красивой реплики у меня нет. Поэтому сказала правду.

– Я хочу вас.

Соседний стол замолчал. Ролланд тоже.

– Простите?

– Вы услышали.

– Услышал. Не уверен, что правильно понял.

– Тогда уточняю. Я хочу провести с вами ночь.

Он посмотрел на меня внимательно. Не раздевая глазами. Хуже. Будто пытался понять, где ловушка.

– Вы меня не знаете.

– Знаю достаточно, чтобы хотеть.

– Неубедительно.

– Для вас?

– Для любого человека с инстинктом самосохранения.

– У меня сегодня сложные отношения с самосохранением.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Почти.

– Это заметно.

– Если не хотите, скажите. Я уйду.

– Вот так просто?

– Обычно женщины не приходят ко мне с подобными предложениями через пять минут после знакомства.

– Мы знакомы уже больше пяти минут.

– Это всё меняет.

– Ролланд.

– Мисс Харт.

– Вы издеваетесь?

– Немного.

Вот теперь он улыбнулся. Коротко. И это оказалось опаснее всего остального. Он встал. Я автоматически сделала полшага назад. Ролланд заметил.

– Передумали?

– Нет.

– Тогда идёмте.

Дорогу я почти не запомнила. В экипаже было темно. Ролланд сидел напротив и не пытался поддерживать разговор.

– Боитесь?

– Да.

– Но едете.

– Да.

– Неразумно.

– Вы уже это говорили.

– Нет. Я сказал про инстинкт самосохранения.

– Это было примерно то же самое.

– Вы всегда спорите о формулировках?

– А вы?

Я закрыла рот. Профессиональная деформация.

Дом оказался в тихом переулке. Внутри – темно, просто, почти пусто. Ролланд снял пальто. Я тоже. Он закрыл дверь и остался возле неё.

– Последний шанс уйти.

– Вы очень хотите, чтобы я ушла?

– Я хочу понимать, что вы здесь добровольно.

– Добровольно.

– Точно?

– Да.

Он не подошёл. Я ждала.

– Я думала, вы поцелуете меня.

– Могу.

– Но?

– Но сначала хочу знать, что именно вы решили получить.

– Вас.

– Это не ответ.

– Опять?

– Опять.

– Хорошо. Я хочу близости. Жёсткой, но не такой, где моё «нет» вдруг считается частью игры.

Ролланд даже не улыбнулся.

– Не считается.

– Если я скажу остановиться – останавливаемся.

– Сразу.

– И вы тоже можете остановиться.

– Разумеется.

Пауза.

– Всё?

– Пока да.

– Тогда подойдите.

– Сами не можете?

– Могу. Но хочу, чтобы первый шаг сейчас сделали вы.

Я подошла. Сама.

И только тогда он коснулся меня.

Не поцеловал сразу. Провёл пальцами по моей шее – медленно, будто запоминал. Я почувствовала, как под кожей собирается тепло, будто от его прикосновения загорается что-то, о чём я сама не знала. Он наклонился к моему уху, и я услышала, как он вдохнул – глубоко, жадно. Запах. Оборотни чувствуют запахи лучше людей. И сейчас он чувствовал меня.