Александр Восьмой
Книга 11. «Падение Разлома»

Глава 1. «Мир, в котором всё ещё работает»

Город дышал привычным ритмом — ровно, будто по отлаженному механизму. Лавки звенели медными колокольчиками, зеркала послушно возвращали лица, а лес шептал ровно столько, чтобы не тревожить. В Башне, пронзавшей небо, Автор выводил последние строки: фонари зажигались, рассвет наливался золотом, концовка получалась идеальной — чистой, круглой, без лишних трещин.

А внизу, в этом почти безупречном мире, шестеро жили, не подозревая, что финал уже написан.

Фаргус стучал молотком по черепице, и каждый удар звучал как обещание: «Всё будет держаться». Даффи Толстяк раскладывал пироги на прилавке — тёплые, с корицей и тайной улыбкой, будто знал что‑то, чего не знали остальные. Окси сидела у зеркального пруда и считала звёзды, которые отражались в воде, будто пыталась собрать из них карту пути, которого ещё не существовало. Прима стояла на мосту, где река текла из ниоткуда в никуда, и смотрела вперёд так пристально, словно пыталась разглядеть в пустоте очертания грядущего. Сиринити щёлкала шестерёнками, заводила свой часовой механизм — тонкий, хрупкий, похожий на сердце, которое нельзя останавливать. А Мужик Оптима спал под яблоней, раскинув руки, будто обнимал весь мир, чтобы тот не рассыпался.

Тишина была почти уютной. Почти.

Но где‑то на дне мира, там, куда не дотягивался свет фонарей и не долетал стук молотка, что‑то щёлкнуло. Словно кто‑то попробовал повернуть замок с обратной стороны — медленно, упрямо, с металлическим скрежетом, от которого по коже бежали мурашки.

И мир, который ещё секунду назад казался надёжным, вдруг дрогнул — совсем чуть‑чуть, как страница на сквозняке.

Глава 2. «Трещина, которую нарисовали карандашом»

Небо дрогнуло — и по нему скользнула тонкая линия, будто кто-то провёл по лазури дрожащим грифелем. Не вспышка, не разлом, не буря — просто штрих, слишком прямой для природы. И из этой линии капала тишина: звуки исчезали, как вода в сухой песок, оставляя после себя звенящую пустоту.

Оптима проснулся от того, что яблоко под яблоней за секунду превратилось в труху — будто время пронеслось мимо него галопом. Он сел, и мир на миг показался чужим: цвета стали чуть ярче, тени — чуть гуще, а воздух — тяжелее.

Фаргус замер с молотком в руке — инструмент завис в воздухе, будто забыл, что должен падать. Парень моргнул, и тень его, отставшая на три шага, медленно повернула голову. Не к нему. В сторону трещины.

Даффи Толстяк попятился от прилавка: пироги на нём потемнели по краям, будто их коснулась ночь. Он хотел крикнуть — и не смог: голос утонул в этой странной тишине, как камень в густом сиропе.

Сиринити прижала ладонь к запястью: в её часовом механизме щёлкнул лишний тик — второй, которого не должно было быть. Она закусила губу: если механизм собьётся, время перестанет её держать.

Окси глянула в зеркальный пруд — и отражение моргнуло раньше неё. Потом улыбнулось. Чужой, острой улыбкой. Девушка попятилась, чувствуя, как по спине ползёт холод: её собственные отражения больше не слушались её.

Прима стояла неподвижно. Она не видела трещины — но видела, как остальные на неё смотрят: с ужасом, с недоверием, с надеждой, что это просто обман зрения. И она поняла: мир расходится по шву, который никто не шил, и только она может идти там, где шов уже разошёлся — потому что для Разлома её почти нет.

А потом Оптима поднялся, стряхнул с рубашки яблоневую труху и тихо сказал:

— Держитесь ближе.

И в этот миг трещина вздохнула — и стала шире.

Глава 3. «Башня и её Автор»

Башня стояла там, где всегда стояла — посреди пустого поля, за городом, за лесом, за последним фонарём. Дверь была открыта. Всегда была открыта. Просто никто ни разу не поднялся.

Шестеро вошли.

Внутри — ничего. Ни мебели, ни стен в привычном смысле — только воздух, пахнущий чернилами и старой бумагой. И страница. Одна. Лежала на невидимом столе, исписанная до конца:每一 строка — чья-то судьба, каждый абзац — чей-то финал. Автор сидел за ней, спиной к вошедшим, и дописывал последнюю строчку. Чернила ложились ровно, послушно, как солдаты в строй.

Дописал. Обмакнул перо. Не обернулся.

— Вы не должны были подняться, — сказал он.

Оптима шагнул вперёд. Взял страницу. Прочёл.

Имена. Их имена. Фаргус — починит крышу и уснёт навсегда. Даффи — продаст последний пирог и забудет, кто он. Сиринити — остановит механизм, и время примет её в себя. Окси — утонет в зеркальном пруду, ища отражение, которое её не предаст. Прима — исчезнет на мосту, потому что мир и так её почти не видел. Оптима — останется. Один. Под яблоней, которой больше нет.

Красиво. Правильно. Мёртво.

— Это не конец, — сказал Оптима. — Это чучело конца.

Фаргус выхватил лист. Рванул — пальцы скользнули по бумаге, как по мокрому камню. Не поддаётся. Он рванул снова, зубами, с яростью, от которой побелели костяшки. Бумага только тихо засмеялась — шорохом, похожим на шёпот.

Даффи Толстяк сел на пол. Заплакал. Тихо, как плачут большие дети, которые понимают больше, чем говорят. Слёзы капали на камень, и камень в этом месте темнел — будто даже пол Башни не умел держать чужую боль.

Сиринити молчала. Но шестерёнка на её запястье дрогнула — и начала вращаться в обратную сторону. Тик. Тик. Тик. Время в ней побежало вспять, и она закрыла глаза, чувствуя, как собственные воспоминания нагоняют её сзади.

Окси подошла к окну. Посмотрела в стекло — и отпрянула: Башня в отражении уже стояла разрушенной. Стены осыпались, лестницы вились вниз, как мёртвые змеи, а на месте, где сидел Автор, горела пустота. Будто в зеркале мир жил быстрее — и уже добрался до финала, которого здесь ещё не было.

— Он написал нам конец, — сказала Окси. — Но в отражении конец уже случился.

Прима стояла в дверях. Ни внутрь, ни наружу. Она смотрела на Автора — и Автор не смотрел на неё. Не потому что игнорировал. Потому что не мог. Для него она была отсутствием, пустым местом в тексте, которое перо обходит, не замечая.

— Если ты написал конец, — сказала Прима, и её голос прозвучал тихо, как царапина на стекле, — кто напишет начало нового?

Автор обернулся. Впервые. И на лице его не было ни злости, ни жалости — только усталость того, кто слишком долго держал мир на кончике пера.

— Никто, — сказал он. — Новых страниц нет.

И тогда Оптима положил страницу обратно на невидимый стол. Посмотрел на пятерых. На Фаргуса с побелевшими кулаками. На Даффи, который уже перестал плакать и смотрел вверх — туда, где чернила высыхали на воздухе, превращаясь в дорогу, тонкую, как нить, уходящую вниз, сквозь пол Башни, в темноту, в самую сердцевину мира.

— Тогда мы напишем, — сказал Оптима. — Не карандашом.

И ступил на дорогу из сухих чернил.

Та дрогнула — и повела вниз.

Глава 4. «Первое решение»

Ночь опустилась на мир, как ладонь на закрытые глаза — мягко и окончательно. Костёр горел ровно, но тени от него ложились только в одну сторону: все — к Разлому, будто огонь знал, где враг, и тянулся к нему, как собака к чужому порогу.

Шестеро сидели кругом.

Оптима бросил в огонь ветку и заговорил — тихо, без геройства, как говорят люди, которые знают цену словам:

— Мы можем пойти по написанному. Финал будет красивым. Фонарики, рассвет, никто не пострадает — на бумаге. Но мир останется чужим. Авторским. Не нашим. Мы умрём удобными.

Фаргус кивнул. Молча, жёстко, как кивают те, кто уже пытался разорвать страницу руками.

Даффи Толстяк молчал и мял край рубашки. Огонь отражался в его глазах, и в этом отражении он был не толстым торговцем с подносом, а кем-то, кто понимает: каждое решение — это пирог, который нельзя испечь дважды. С одной стороны — сладкая начинка. С другой — яд.

Сиринити подняла запястье. Шестерёнка вращалась назад, и каждый тик звучал как вопрос.

— Мой механизм считает время, которого больше нет, — сказала она. — Время идёт вне Автора. Он написал конец, но время не подчинилось. Значит, можно. Значит, есть дорога, которую он не видел.

Окси шептала — не потому что боялась, а потому что голос её утонул бы в тишине, если бы стал громче:

— Я видела в зеркале, как мы решили не идти. Все шестеро — мёртвые. Лежали в один ряд, и улыбки у всех были одинаковые. Авторские. Будто их нарисовали уже после.

Никто не шелохнулся. Только огонь треснул — и тень от него метнулась к Разлому, как птица, которую спугнули.

Прима подняла голову. Её лицо в свете костра казалось почти невидимым — не бледным, а именно отсутствующим, как будто свет обтекал её, не зная, за что зацепиться.

— Меня нет в его книге, — сказала она. — Ни на одной странице. Я — ошибка. Опечатка, которую перо обошло, не заметив. Но ошибка может стать дверью. Туда, куда Автор не вписан.

Тишина.

Не та, что капала из трещины, — другая. Гуще. Тяжелее. Тишина, в которой рождается решение, ещё не ставшее словом. Оно не оформилось в крик, не оформилось в клятву. Оно оформилось в молчание — в то самое, которое сильнее любого текста, потому что его нельзя ни прочитать, ни стереть.

Фаргус встал первым. Встал, как встают, когда позади — ничего, а впереди — всё.

Даффи поднялся вторым. Вытер глаза рукавом, и рукав остался мокрым — единственное доказательство, что он плакал.

Сиринити встала третьей. Шестерёнка тикнула — и замолчала. Не остановилась. Замолчала, как замолкают перед прыжком.

Окси — четвёртой. Не оглядываясь на зеркало, потому что знала: там, сзади, отражения уже встают, чтобы бежать за ней.

Прима — пятой. Встала и стала полупрозрачной. Костёр прошёл сквозь неё насквозь, и тени больше не было. Совсем. Будто мир согласился: её нет.

Оптима — последним. Встал, расправил плечи и посмотрел на каждого — на каждого по очереди, долго, будто запоминал.

— Не за мир, — сказал он. — Не против Автора. За свой конец. Честный.

И шестеро шагнули в темноту — не туда, где светло, не туда, где написано. Туда, где ничего нет. Туда, где начало.

Костёр за спиной погас — сам, без ветра. И тени, что лежали в сторону Разлома, остались лежать на земле, как сброшенная кожа.

Шестеро уходили. И за ними закрывался мир.

Глава 5. «Коридоры, которые помнят всех»

Разлом был не дырой. Разлом был коридором.

Он изгибался, как позвоночник огромного зверя, и стены его дышали — медленно, с хрипом, как спящее существо, которому снится боль. Стены были сделаны не из камня и не из тьмы. Они были сделаны из того, что мир забыл: из непрочитанных страниц, желтевших по краям, из неслышанных колыбельных, которые кто-то напевал пустой комнате, из шагов, которые так и не были сделаны. Здесь жили все «почти» и все «если бы» — и они шептали из стен, как шепчут корни дерева, которому некуда больше расти.

Прима вошла первой. Не потому что решила — потому что коридор её не заметил. Стены дышали — но там, где ступала она, они не сужались, не давили, не пытались закрыться. Она проходила сквозь них, как иголка сквозь ткань: тонкая, точная, беззвучная. Разлом не мог её остановить, потому что для Разлома её не существовало. Она была опечаткой, пустотой, отсутствием — а пустоту нельзя схватить, нельзя сжать, нельзя запереть. Она вела — и коридор раскрывался перед ней, как рана, которая не знает, что ей раскрылась.

Оптима вошёл за ней. Не потому что храбрый — потому что знал: если он не войдёт первым из живых, за ним не войдёт никто. Он ступил, и стена слева выдохнула ему в лицо тёплый воздух, пахнущий яблоками и свежим хлебом — запах того утра, которое могло быть, но не наступило. Он не задержал дыхание. Он вдохнул. И понял: коридор пытается понравиться. Это было страшнее, чем если бы он пытался убить.

Фаргус шагнул вторым — и сразу почувствовал: впереди, там, где коридор загибался, его кто-то ждал. Не враг. Не друг. Кто-то, кто знал его лучше, чем он сам. Кто повторял каждый его жест с опережением в полсекунды. Фаргус сжал кулаки — и кулак сжался впереди, в темноте, раньше его. Он ускорил шаг. Тень впереди ускорилась тоже.

— Оно меня ждёт, — сказал Фаргус. Не вопросительно. Уверенно.

— Оно тебя скучает, — ответила Прима из темноты, не оборачиваясь.

Даффи Толстяк вошёл, и коридор под его ногами застонал — не от веса, от чего-то другого. Даффи нёс Сиринити на спине. Она слабела с каждым шагом: лицо бледнело, дыхание становилось короче, а механизм на её запястье тикал всё тише — как часы, которые забывают, зачем они. Сиринити прижималась щекой к его плечу, и он чувствовал, как её тепло уходит — не наружу, а внутрь, в шестерёнки, в пружины, в то место, где время хранит себя.

— Не спи, — сказал Даффи. Голос его дрожал, но руки — нет. — Не смей спать.

— Я не сплю, — прошептала Сиринити. — Я считаю. Но цифры кончаются.

Даффи tightened его хватку и шёл дальше. Каждый шаг — тяжелее предыдущего. Каждый шаг — словно пирог, который он месил заново.

Окси шла последней. И не оборачивалась.

Она знала, что за ней идут. Десятки Окси — из каждого зеркала, в которое она когда-либо смотрелась, из каждого пруда, из каждого стекла. Они выходили из стен коридора, бледные, с чужими улыбками, и шагали след в след, повторяя её походку с отставанием в один удар сердца. Окси слышала их дыхание — своё собственное, но сдвинутое, искажённое, как эхо в пустом зале.