Книга 1. ВДОХ Пролог. АЛИСА (Двадцать лет назад) Запах.

Сначала всегда приходил запах. Не папиного дорогого табака и не маминых духов «Красная Москва», которые она выливала на себя литрами перед сном. Это был запах сырой земли и нагретого бетона. Так пахнет в подвале, куда детям запрещено спускаться.

Алиса сидела на полу своей комнаты, окруженная цветными карандашами. Ей было девять, и она умела рисовать то, чего не видела. Папа называл это «даром пространственного мышления». Психиатр, которого тайком вызывала мама, называл это «галлюцинаторным расстройством неясной этиологии».

Сегодня стены дышали особенно громко.

- Алиса, - прошептал голос. Он шёл не из вентиляционной решётки, как обычно. Он шёл изнутри её собственного затылка. - Покажи мне, где болит.

Девочка взяла чёрный карандаш. Она ненавидела чёрный, он был скучным, но сейчас рука двигалась сама. На листе ватмана проступили контуры. Это был план их дома. А в центре, там, где по чертежам отца должна была быть несущая колонна, Алиса нарисовала маленькую скрюченную фигурку человека.

- Я тебя слышу, - прошептала Алиса, и её глаза закатились, как у куклы, которую уронили лицом вниз. - Ты голодный?

Стеклянная стена в её спальне, выходящая во внутренний двор-колодец, запотела. Изнутри. И по влажному стеклу кто-то невидимый начал выводить кривые, дрожащие буквы. Зеркально. Чтобы прочитать, нужно было подойти вплотную, прижаться носом к холодной поверхности.

Алиса подошла.

Надпись гласила: «ПРИВЕДИ СЕСТРУ».

Девочка нахмурилась. Ева была мелкой, ей всего четыре. Она плакала по ночам и пахла молоком. Зачем она нужна дому?

Алиса не успела спросить. Дверь распахнулась, и на пороге возникла мать - бледная, в сбившемся набок шелковом халате.

- С кем ты разговариваешь, Алиса?

- Ни с кем, мамочка. Дом скрипит. Ветрено на озере.

Стекло было уже сухим и чистым. Никаких букв. Только рисунок на полу, где чёрная фигурка в колонне обзавелась двумя новыми деталями: точками-глазами и улыбкой-полумесяцем, как у Чеширского Кота.

Мать посмотрела на рисунок, и кровь отлила от ее лица.

- Опять эти твои фантазии... Выбрось. Немедленно.

Алиса послушно смяла лист. Но когда мать вышла, девочка не выбросила бумажку в мусорную корзину. Она подошла к вентиляционной решётке, туда, где шепот был громче всего, и аккуратно просунула смятый комок в узкую щель.

Шепот прекратился. Впервые за месяц наступила тишина. Алиса улыбнулась.

- Кушай, - сказала она дому. - Только сначала я спрячу Еву. А потом спрячусь сама. И ты нас никогда не найдёшь.

В ту ночь Алиса исчезла. Искали долго и отчаянно, словно надеялись найти не тело, а саму жизнь, которая вдруг оборвалась. Отец, обезумев от горя, несколько дней подряд, с рассвета до заката, перерыл всё озеро - багром, руками, не чувствуя холода и усталости. Он нырял в темную, ледяную воду, шарил по илистому дну, звал её по имени, пока голос не срывался на хрип. Мать за одну лишь неделю поседела: чёрные пряди сменились серебристыми, а в глазах навсегда застыло выражение немого ужаса и бесконечного ожидания.

Следователь, усталый человек с равнодушным лицом, закрывая папку с делом, сказал сухо и официально: «Несчастный случай. Утонула». Но в его голосе не было ни сочувствия, ни уверенности - лишь желание поскорее избавиться от этой трагедии и забыть о ней.

Только Ева, которую нашли спящей в шкафу под грудой одеял, знала правду. Она не помнила слов, но помнила ощущение ледяного бетонного пола под босыми пятками и чьи-то горячие руки, зажимающие ей рот, пока Алиса запирала дверцу шкафа снаружи.

«Тише, Ева. Сиди тихо. Дом не должен тебя унюхать. Он дышит через страх. Не бойся. Я уведу его за собой. В темноту».

Это было последнее, что слышала Ева от сестры. Потом мир поглотил запах сырой земли, и маленькая Ева Маркова потеряла сознание. А когда очнулась - сестры уже не было.

Двадцать лет прошло…

Глава 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ ТЕЛА

*Наши дни. Трасса М-11, 150 км от Москвы.*

Ева открыла глаза за мгновение до того, как Глеб нажал на тормоз. Она всегда просыпалась за секунду до опасности. Дар гиперчувствительности или проклятие - тело помнило то, что разум выжег каленым железом психотерапии.

- Приехали, - голос брата звучал глухо, словно через слой ваты.

Она посмотрела в лобовое стекло и почувствовала, как диафрагму свело спазмом. Дом с пустыми глазницами. Они не были здесь двадцать лет. Отец, гениальный архитектор-затворник Леонид Марков, после исчезновения Алисы выгнал семью и заперся в этой бетонной раковине один. Теперь он мёртв. Инфаркт в собственном кабинете среди чертежей «Идеального Города».

- «Идеальный Город», - усмехнулась про себя Ева. - Скорее, идеальный склеп, спроектированный по чертежам воспаленного разума.

- Глеб, - она коснулась рукава его дорогого итальянского пальто. - Ты уверен, что нам обязательно туда заходить? Может, ну его к чёрту? Отдадим фонду мачехи и забудем, как страшный сон.

Глеб, старший брат, успешный адвокат с лицом римского сенатора и холодными глазами оценщика, даже не повернулся. Он смотрел на особняк так, как смотрят на оппонента в суде, которого нужно уничтожить перекрёстным допросом.

- Там тридцать миллионов евро, Ева. Наши тридцать миллионов. И я не оставлю их этой стерве Лере. Хватит с неё отцовского счета в Швейцарии. К тому же, - он кивнул на припаркованный у ворот чёрный «Гелендваген», заляпанный грязью так, будто на нём штурмовали не рублёвские пробки, а карьер, - похоже, у нас конкуренты.

Ева проследила за его взглядом и увидела его.

Он стоял на широких каменных ступенях старого дома, спиной к ней, чуть склонив голову назад, словно пытаясь охватить взглядом весь стеклянный фасад, уходящий ввысь. Ветер с озера, холодный и порывистый, трепал его тёмные, чуть вьющиеся волосы, выбивая отдельные пряди из общей массы. Он был без шапки, и в этом уже чувствовалась какая-то дерзкая небрежность к погоде и к миру вокруг.

На нём была простая черная водолазка, плотно облегающая фигуру, а рабочая куртка небрежно перекинута через плечо, будто он только что вышел с объекта или собирался туда вернуться. В этом жесте - свободном, уверенном, почти хозяйском - было что-то вызывающе независимое. Его спина, широкая и прямая, как линия горизонта, казалась воплощением спокойствия, но не человеческого, а скорее звериного, первобытного. В ней читалась абсолютная уверенность в себе, в своём праве быть здесь и сейчас.

Ева невольно поежилась, хотя холод был ни при чём. По ее спине пробежал странный, тревожный озноб. Это было не просто волнение, а узнавание. Словно она уже видела эту спину раньше, много раз. Не наяву, а в своих снах. В тех самых, где воздух был густым и горячим, пах нагретым бетоном и чем-то ещё - едва уловимым, но всепроникающим запахом страха. И сейчас, глядя на него, она вдруг поняла: грань между сном и реальностью стала опасно тонкой.

- Эй! - Глеб вышел из машины, сразу переходя на командирский тон. - Это частная собственность! Вы кто такой?

Мужчина обернулся не сразу. Он позволил себе паузу ровно на ту долю секунды, которая превращает ответ из вежливого в оскорбительный. А когда он повернулся, Ева перестала дышать.

Его лицо было именно таким, каким обычно рисуют «роковых героев» на обложках дешевых женских романов, но с одной существенной поправкой: это было по-настоящему. Не глянец, не вымысел иллюстратора, а живая, осязаемая реальность, от которой становилось не по себе. Высокие, чётко очерченные скулы придавали его профилю скульптурную строгость, а твердая, почти упрямая линия рта говорила о характере, не склонном к компромиссам.

Но главное - это был шрам. Тонкий, едва заметный, он пересекал левую бровь, и именно он менял всё. Он делал взгляд его серо-стальных глаз не просто холодным или пронзительным, а вечно ироничным, будто этот человек видел в жизни слишком много, чтобы чему-то удивляться или доверять.

И сейчас эти глаза смотрели не на Глеба. Но не просто смотрели - они сканировали Еву. Она физически ощутила, как его взгляд медленно и бесцеремонно скользнул по ее растрепанным после сна волосам, словно оценивая каждую выбившуюся прядь.

Затем он задержался на её шее - там, где нервно пульсировала жилка, выдавая ее волнение. И наконец, его глаза уперлись в ее губы. В этом не было ни капли нежности или смущения - только спокойная, почти хищная сосредоточенность, от которой у Евы перехватило дыхание и по коже пробежали мурашки.

Она непроизвольно облизала их.

В уголке его рта дрогнул мускул. Это была не улыбка - теплая и вежливой. Это была холодная, едва заметная усмешка снайпера, который уже поймал цель в перекрестие прицела и теперь терпеливо ждёт, когда она совершит ошибку.

- Даниил Шторм, - представился он Глебу, но голос его, низкий, с легкой хрипотцой, предназначался почему-то Еве. Он даже не повысил его, но звук отразился от бетонных стен дома, и эхо вернулось, ударив Еве прямо в солнечное сплетение. - Я архитектор-криминалист. Наследники фонда вашей мачехи? - он кивнул на документы в руках Глеба. - Прошу прощения, что без приглашения. Оцениваю стоимость несущих конструкций перед сносом.

- Сносом?! - выдохнула Ева и сама удивилась своему возмущению. Она ненавидела этот дом. Но мысль о том, что его сломают, вдруг показалась ей предательством памяти Алисы.

Даниил Шторм наконец соизволил посмотреть на неё в упор. До этого момента он лишь скользил по ней отсутствующим, почти скучающим взглядом, словно она была деталью интерьера, не заслуживающей внимания. Но теперь он медленно, будто нехотя, вперил его в неё. Это был не просто взгляд - это было взвешивание, оценка, препарирование.

В его глазах, цвета сырой, холодной стали перед грозой, когда небо давит на землю, а воздух становится густым и наэлектризованным, мелькнуло что-то похожее на любопытство. Но это было не то любопытство, что ведёт к дружеской беседе. Это был интерес охотника, заметившего в привычном пейзаже странное, неуместное движение. Он смотрел так, будто решал: представляет ли она угрозу, достойна ли его времени или её можно просто смахнуть, как надоедливую мошку. В этом взгляде читался острый ум, привыкший просчитывать ходы наперёд, и холодное безразличие к чужим чувствам.

Ева почувствовала себя бабочкой, приколотой к картонке под ярким, безжалостным светом лампы.

- Вам нравится этот архитектурный труп? - спросил он. - Стены здесь пропитаны влагой и... - он сделал едва заметную паузу, втянув носом воздух, - человеческими выделениями. Страх, знаете ли, имеет свойство кристаллизоваться в порах бетона. Он воняет. Сладковато и кисло одновременно. Чувствуете?

Ева вздрогнула. Она чувствовала. Всю жизнь она пыталась заглушить это обоняние антидепрессантами, но здесь, у ворот ада, защита рухнула.

- Мы зайдём внутрь, - отрезал Глеб, заслоняя сестру. - У нас есть завещание. Тридцать дней проживания для вступления в права. Так что убирайтесь отсюда со своим сносом.

Шторм отступил на шаг, пропуская их к двери. Жест был подчеркнуто галантным и одновременно угрожающим. Когда Ева проходила мимо, он едва слышно, так, чтобы услышала только она, прошептал:

- Тридцать дней? В этом доме? У вас красивая кожа, Ева Маркова. Очень... реактивная. Я слышал о вашей сестре. И о ваших рисунках. За эти тридцать дней она, ваша кожа, расскажет мне больше, чем все ваши лживые воспоминания.

Ева споткнулась о порог. Его рука - широкая, с въевшейся графитовой пылью и грубыми костяшками - метнулась к её локтю, чтобы поддержать. Прикосновение обожгло даже сквозь плотную ткань пальто. Она почувствовала мозоли на его пальцах и жар, исходящий от ладони. И запах. Сандал. Холодный табак. И металл.

- Осторожнее, - сказал он громко, для Глеба. - Здесь скользкий мрамор. И очень много пустот под полом.

Он убрал руку. Пальцы, еще мгновение назад сжимающие её локоть, исчезли, оставив после себя лишь фантомное ощущение холода и тяжести. Ева осталась одна в гулкой тишине холла. Она стояла, не смея пошевелиться, и смотрела на знакомый до дрожи витраж над лестницей. Свинцовые переплеты, пыльные осколки цветного стекла - всё это было частью её детства, её кошмаров. Но сейчас витраж казался живым, словно за ним притаился кто-то, наблюдающий за каждым ее вздохом.

И в этот момент она почувствовала это. Не услышала, а именно почувствовала всем телом, как по фундаменту дома пробежала едва уловимая вибрация. Дом сделал первый вдох за долгие годы забвения. Воздух в холле стал плотным, тяжёлым, наполнившись запахом сырой штукатурки, старого дерева и тлена.

Где-то в глубине здания, в недрах подвала, протяжно и жалобно скрипнула половица. Звук был долгим, похожим на стон. А за ним последовал другой - тихий, едва различимый шорох, будто кто-то медленно, с кряхтением, переворачивался в своей могиле, расправляя затекшие за столетие кости. Это было не приветствие. Это был голодный взгляд, устремленный на долгожданную добычу. До