Сергей Александров
Без видимых причин

© Александров С. А., правообладатели, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Помимо стремления к справедливости,

ничто не определяет моих действий.

В синей вышине, печально крича, плыли косяки журавлей.

Рдели в палисаднике прихваченные морозцем листья осин.

Был тихий день прозрачной дальневосточной осени.

Холодное полуденное солнце освещало облупившуюся вывеску «СТ. ВОСКРЕСЕНСКЪ» на приземистом каменном здании железнодорожного вокзала, давно не чищенный сигнальный колокол, тощих кур, бродящих по пустому захламленному перрону.

Лениво метущая перрон толстая рябая баба в старых калошах на босу ногу подняла голову: со стороны близкого леса нарастал тревожный воющий звук.

Баба перестала мести, поднесла ко лбу ладонь.

Из-за поворота железнодорожного полотна, круто под уклон идущего от леса к станции, выскочила обшарпанная ручная дрезина и, набирая скорость, понеслась к вокзалу.

Дрезина промчалась мимо перрона, с грохотом ударилась о тупиковый рельс, укрепленный на столбах поперек пути, и, едва не вывернув из земли заграждение, остановилась.

Баба, любопытствуя, осторожно подошла.

Людей на дрезине не было. Между скамьей и рычагами управления высилась покрытая брезентом бесформенная куча.

Баба с опаской отогнула брезент и в ужасе отпрянула.

На дрезине лежали два зверски изрубленных тела в окровавленной красноармейской форме. Из живота одного криво торчала казачья шашка. К ее эфесу был пришпилен кусок картона с каллиграфически выполненной надписью:

«ПОКЛОН КОМИССАРУ КАМЧАТОВУ ОТ ЕСАУЛА МЕЩЕРЯКОВА!»

Шли последние месяцы гражданской войны…

Хоронили убитых сумрачным слякотным утром. По главной улице уездного городка Воскресенска медленно двигалась похоронная процессия: две телеги, на каждой по гробу, обтянутому кумачом, а за гробами – одиннадцать красноармейцев в длиннополых кавалерийских шинелях с карабинами за плечами. Впереди шел темнолицый кряжистый командир с маузером в деревянной колодке у пояса. Юный веснушчатый горнист, привыкший трубить лишь сигнал к атаке, старательно, но неумело выводил «Вы жертвою пали». Торжественная скорбная мелодия, то и дело прерываясь, тонко дрожала в холодном осеннем воздухе.

Хлюпали сапоги по глубоким лужам.

Месили грязь копыта усталых коней.

Скрипели несмазанные колеса телег.

Печальное шествие медленно миновало церквушку со спиленным крестом и потускневшим куполом, приземистое здание городского банка с потрескавшимися колоннами и ржавым крюком на месте двуглавого царского орла. Редкие прохожие провожали процессию сочувственными взглядами. Старухи крестились вслед.

– Так и перещелкают по одному, – вздохнул молоденький щуплый красноармеец.

– По два, – мрачно поправил пожилой, костистый.

– Болота проклятые, вот они и гуляют, – не унимался молодой. – Попробуй обложи гадов, ежели их против нашего впятеро.

– Обложить, конечно, можно, – мрачно не согласился пожилой и объяснил: – Только матом.

Отряд догнали двое: голубоглазый курносый блондин двадцати годков в ладной шинели, лихо перетянутой в талии щегольским офицерским ремнем с пистолетом в новенькой кожаной кобуре, и полноватый сорокалетний военный с простым открытым лицом. Обойдя красноармейцев, они присоединились к командиру.

– Проверка в тюрьме была, товарищ Баранов, – объяснил ему полноватый. – Никак раньше не могли.

Баранов сказал задумчиво, будто самому себе:

– Который месяц этот Мещеряков с бандой вокруг Воскресенска рыщет, за кордон не уходит… Знать бы, что их держит…

Помолчали.

– Жалко ребят, – тяжело вздохнул полноватый.

– Жалко, – подтвердил Баранов.

– Слышь, товарищ Баранов, вы когда еще пополнение получите, – сказал голубоглазый курносый блондин. – Надо, чтобы мой взвод охраны вам помощь оказал.

– Это ты, Ямщиков, здорово придумал, – серьезно кивнул Баранов блондину и повернулся к полноватому: – У тебя там, Важин, сколько беляков сидит?

– Триста семьдесят шесть персон, – отрапортовал Важин.

– Вот вы их завтра же соберите, растолкуйте обстановку, – серьезно посоветовал Баранов. – Так, мол, и так, вы, ребята, посидите пока смирно, не разбегайтесь, хоть фронт рядом, а стража отлучится ненадолго, Мещерякова вашего ловить. Они – люди культурные, поймут.

– Шутки шутить и я умею, – насупился Ямщиков.

Важин укоризненно взглянул на Баранова.

– Да ты, Володя, не обижайся, – Баранов примирительно положил руку Ямщикову на плечо. – Сколько ни лютуй Мещеряков, все одно никуда ему от нас не деться.

На последней телеге рядом со стариком возницей примостился мальчонка лет десяти. Повернувшись к старику, он спросил:

– Деда, а ты помнишь, когда войны не было?

– Забыл, – односложно отозвался старик.

Шествие поравнялось с двухэтажным зданием ЧК – бывшим купеческим особняком. Возле украшенного каменными львами крыльца прохаживался иззябший часовой с винтовкой на ремне.

В одном из кабинетов пожилой чекист, сухой сутулый мужчина в круглых металлических очках и в потертом демисезонном пальто с маленьким бархатным воротником, присев на корточки, подбросил в «буржуйку» влажных березовых дров. Печь задымила. Сутулый мучительно закашлялся. Размяв худые плечи, он подошел к окну, прислонился к раме. Одно из стекол было заменено листом фанеры, другое, уцелевшее – в мутных дождевых потоках.

За окном вдоль улицы тянулась похоронная процессия – те же две телеги и отряд позади. Сутулый отвернулся от окна.

– Полюбуйтесь, гражданин Куницын, – сказал он спокойно.

Тот, кого назвали Куницыным, в кургузом драповом пальтеце и нелепо сидящей на голове мятой шляпе, встал, подошел к окну.

– Ребята косили сено, – без выражения сказал сутулый. – Мещерякову мало было их убить. Он их еще и четвертовал.

Лицо Куницына подергивал едва заметный тик. Он мрачно смотрел в окно. Уходила все дальше в сырую мглу похоронная процессия.

Сутулый подошел к письменному столу, поскреб небритый подбородок, свернул самокрутку и спросил Куницына:

– Почему вы решили прийти к нам в ЧК?

Куницын ответил не оборачиваясь:

– Я же знал, что будете проверять: кто?.. откуда?.. почему?.. Лучше уж самому прийти… У меня нет причин вас любить, но и ненавидеть не за что… – Куницын поежился, ему стало холодно, помолчал. Потом тихо, будто самому себе, сказал: – А если попросту, гражданин Кузнецов, я чертовски устал… Пять лет окопов, два года мышиных нор. Чего боялся, сам не знаю. Хватит.

– Хочу верить, – с сочувствием глядя на Куницына, сказал Кузнецов. – Но, понимаете… – Он замялся. – Какое-то время вам придется… гм… пожить без особых удобств.

– На иное не надеялся, – кивнул, обернувшись от окна, Куницын. – Однако знаю твердо: проверите и отпустите.

– Буду рад, – сказал Кузнецов и, снова склонясь над «буржуйкой», пошуровал дрова. Ярко вспыхнул огонь.

Кузнецов, глядя на пламя, зябко повел плечами. Он подумал о том, что его товарищ Федор Камчатов, начальник Воскресенской ЧК, продрогнет на кладбище до костей.

Клонился к вечеру сумрачный осенний денек. Сеял мелкий тоскливый дождь. Молча сидели на могильных крестах мокрые нахохлившиеся вороны. У входа на городское кладбище плотная толпа рабочих – мужчин и женщин – слушала стоящего на опрокинутом ящике приземистого крутоплечего человека лет пятидесяти в потертом кожаном реглане и старом кожаном картузе с красной металлической звездой. Это и был начальник ЧК Камчатов.

– В городе второй месяц Советская власть, но банда есаула Мещерякова все еще рыщет вокруг, сея смерть, – волнуясь, говорил оратор. – Призываю вас к революционной бдительности и клянусь светлой памятью всех товарищей, павших от рука белых палачей, – выступавший сдернул с головы картуз, – мы разгромим банду, а Мещерякова возьмем живым и будем принародно судить!

На столе в комнате без окон натужно стучал старенький телеграфный аппарат. Над ним склонился чекист Маслаков – молодой человек в картузе со звездочкой, с маузером в деревянной кобуре у пояса. Юноша внимательно считывал с ползущей бумажной ленты текст:

«ЧИТИНСКОЙ КРАСНОРЕЧЕНСКОЙ ВОСКРЕСЕНСКОЙ ЧК ТЧК СОГЛАСНО ОПЕРАТИВНЫМ ДАННЫМ ВАШЕЙ ТЕРРИТОРИИ СКРЫВАЕТСЯ ОСОБО ОПАСНЫЙ ВРАГ НАРОДА КАПИТАН ОВЧИННИКОВ ТЧК ФОТОГРАФИЯМИ НЕ РАСПОЛАГАЕМ ТЧК СЛУЧАЕ ЗАДЕРЖАНИЯ ПРОСИМ ЭТАПИРОВАТЬ НАШЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ТЧК СОБЛЮДАТЬ ПРЕДЕЛЬНУЮ ОСТОРОЖНОСТЬ ТЧК ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ ТЧК ЗАМ НАЧ ИРКУТСКОЙ ЧК РОСЛЯКОВ 01 ОКТЯБРЯ 1922 ГОДА ТЧК».

Аппарат замер. Маслаков оторвал ленту с текстом, двинулся к выходу. В дверях столкнулся с вернувшимся с кладбища начальником ЧК, протянул ему сообщение:

– Срочно, товарищ Камчатов.

Камчатов взял ленту, пробежал глазами текст.

– Еще одна сволочь на нашу голову, – сказал он с досадой.

Опускалось за темную кромку леса холодное солнце. На караульной вышке – три шага туда, три обратно – прохаживался иззябший часовой. Под ним на окраине города среди обширного заросшего пожухлой травой пустыря высились обнесенные надежным каменным забором корпуса старого каторжного централа, сложенные из потемневших от времени ноздревых каменных глыб. По углам забора возвышались еще три сторожевые вышки.

В дальнем конце просторного мощенного булыжником двора стояли одноэтажный длинный дом тюремной канцелярии из темно-красного кирпича и серое двухэтажное здание солдатской казармы, где помещалась тюремная охрана. Посреди двора начальник тюрьмы Важин принимал двух новых арестованных. В руках он держал две одинаковые тонкие папки с пришпиленными к ним фотографиями анфас и в профиль. Каждая из этих папок вмещала целую человеческую жизнь. Важин приблизил к глазам первую папку.

– Ерофеев! – громко прочитал он фамилию на обложке.

Крепкий седоусый старик в генеральской шинели с красными отворотами, но без погон сделал четкий шаг вперед. Начальник тюрьмы сличил фотографии на обложке с оригиналом, заглянул в папку. Потом коротким жестом приказал генералу отойти в сторону. Тот повиновался. Подошел голубоглазый командир взвода охраны Ямщиков, остановился рядом с Важиным. Тот поднес к лицу вторую папку:

– Куницын!

Добровольно явившийся к чекистам Куницын шагнул вперед. Важин опять старательно сравнил снимки на обложке с лицом арестанта и заглянул зачем-то в папку. Снова взмах руки, Куницын присоединился к генералу, и оба, сопровождаемые надзирателями, двинулись к тюремному корпусу. Ямщиков пристально смотрел им вслед.

– Волнуешься перед представлением? – сочувственно улыбнулся Важин.

– Есть малость, – кивнул Ямщиков, не поворачивая головы.

– Приду, посочувствую, – пообещал Важин и с папками под мышкой направился к зданию канцелярии.

Ямщиков продолжал смотреть вслед арестантам, за которыми уже закрывалась дверь тюремного корпуса. Важин с порога канцелярии обернулся и крикнул Ямщикову:

– Зайди за мной! В клуб вместе двинем!

Ямщиков в ответ снова кивнул, не поворачивая головы. Важин затворил за собой дверь канцелярии.

Ямщиков некоторое время постоял в нерешительности и вдруг стремительно зашагал ко входу в здание тюрьмы.

Попавшийся ему на пути огненно-рыжий веснушчатый паренек в красноармейской форме остановился, робко спросил:

– Товарищ комвзвода, можно я на представление приду?

– Валяй, Распутин, – рассеянно бросил на ходу Ямщиков.

Он постучался в тюремный корпус. Открылся «глазок», грохнул засов, отворилась тяжелая дверь. Командир взвода вошел внутрь и стал подниматься по лестнице на второй этаж.

Ямщиков медленно шел по сводчатому коридору мимо одинаковых железных дверей камер с номерами, засовами, огромными висячими замками. Он внимательно наблюдал, как в глубине коридора коренастый с круглым крестьянским лицом надзиратель отпер дверь одной из камер, распахнул ее перед Куницыным. Бывший генерал стоял, дожидаясь, пока надзиратель запер за Куницыным дверь, потом двинулся следом за круглолицым дальше по коридору. Едва они исчезли за поворотом, Ямщиков быстро подошел к камере Куницына, отодвинул заслонку «глазка», заглянул внутрь. Куницын сидел на нарах, безучастно разглядывал противоположную стену. Ямщиков закрыл «глазок», настороженно огляделся. Коридор был пуст. Тихонько сняв щеколду, Ямщиков распахнул в дверях камеры «кормушку» – деревянную форточку, через которую заключенный получает от раздатчика пищу, – и наклонился к отверстию. В это время круглолицый надзиратель, замкнув дверь камеры за генералом, вышел из-за поворота коридора. В его конце он с удивлением увидел склонившегося к распахнутой «кормушке» Ямщикова, который, судя по позе, о чем-то беседовал с арестованным. Надзиратель нахмурился и поспешно двинулся к Ямщикову. Тот, увлеченный оживленным разговором с обитателем камеры, не слышал приближающихся шагов. До надзирателя донеслись обрывки фраз, и лицо его отразило изумление. Он подошел, тронул Ямщикова за плечо. Тот вздрогнул от неожиданности, поднял голову. Увидев круглолицего, быстро разогнулся. Весь его вид выражал крайнюю степень смущения. Надзиратель решительно захлопнул дверцу «кормушки», наложил щеколду, строго посмотрел на Ямщикова:

– Товарищ комвзвода, вы ведь знаете: разговаривать с арестованными запрещено.

Ямщиков, не слушая круглолицего, что-то сосредоточенно обдумывал. Потом, ничего не ответив надзирателю, повернулся к нему спиной и хмуро пошел прочь. Надзиратель пристально смотрел ему вслед.

У аляповатого помпезного подъезда городского клуба – бывшего купеческого собрания – тусклый, колеблющийся на ветру керосиновый фонарь освещал большую рисованную афишу:

1 ОКТЯБРЯ ЛЮБИТЕЛЯМИ ДРАМАТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА БУДЕТ ПРЕДСТАВЛЕНА ПЬЕСА ФРАНЦУЗСКОГО ПИСАТЕЛЯ Д'ОБЬЕ «СИЛЬНЕЕ СМЕРТИ».

К клубу неторопливо собиралась публика. Подкатил извозчик. Пухленький кавалер принял ручку дамы. Дама взглянула на афишу, сморщила носик:

– Говорила ведь, рано едем!

– Тут буфет хороший, – успокоил даму толстяк.

В клубе тем временем готовились к спектаклю. Горели свечи над облупленным трельяжем красного дерева. Перед тусклым потрескавшимся зеркалом гримировалась красивая сероглазая женщина лет двадцати пяти. Ее густые пепельные волосы были уложены в высокую старомодную прическу.

– Родиться бы тебе, Ниночка Петровна, на век раньше, – сочувственно вздохнул стоящий в дверях гримуборной Важин.

– Лучше – на два, – нервно отозвалась Нина.

– Ты не волнуйся так, – посоветовал Важин. – Не будешь психовать – все как по маслу сойдет.

– У меня никогда не было такой сложной роли, – пожаловалась Нина.

– Так и я прежде начальником тюрьмы не служил, – усмехнулся Важин. – Время такое, все мы новые роли исполняем.

Пока Нина беседовала с Важиным, в другой гримерной, озаренной колеблющимся светом коптящего свечного огарка захламленной комнатенке, где на стене висели выкрашенные серебряной краской картонные рыцарские латы и шлем, в пыльном настенном зеркале оглядывал себя Ямщиков. Он был уже в пышном мундире с золотыми погонами и витым аксельбантом. Лишь ремень с пистолетом в новой кожаной кобуре остался на нем от прежнего командира взвода тюремной охраны. В дверь деликатно постучали.

– Войдите, – сказал Ямщиков и повернулся к зеркалу спиной.

Дверь отворилась. На пороге стоял руководитель драмкружка Алмазов – рыхлый брыластый человек в черной бархатной «артистической» куртке с пышным алым бантом на шее.

– Нина Петровна просила вас зайти, – с достоинством произнес он, грассируя, звучным «поставленным» баритоном. – Ей нужно еще с вами порепетировать.

Вышли в коридор. Издали уже доносился глухой гул заполнявшей зал публики. У красного деревянного щита с баграми и топорами стояли Важин и костлявый седоусый дед в латаном овчинном зипуне, в ослепительно сияющей медной пожарной каске. Алмазов исчез за дверью, ведущей на лестницу. Ямщиков, смущенно кашлянув, сделал знак Важину. Тот подошел.

– Пускай Распутин – кровь с носу – букет для Нины Петровны добудет, – тихонько сказал ему Ямщиков.

Важин кивнул. Ямщиков направился к гримуборной Нины.

– Ты, Володя, не робей, – ободрил его вслед Важин.

Ямщиков не ответил. Робко постучавшись, он вошел в Нинину гримуборную. Важин повернулся к пожарному.

– Не надумал, Башмаков, в надзиратели? – спросил старика.

– Мне птичек-то в клетках держать совестно, – отмахнулся Башмаков, – а то людей…

– Не людей, а врагов народной власти, – строго поправил пожарного Важин.

В это время Ямщиков уже стоял в гримуборной на коленях перед Ниной и гневно восклицал:

– Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших глазах!

– Мальчик!.. – почти ласково сказала Нина. – Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь!

– Любовь бывает только одна! – с пафосом прервал ее Ямщиков. – Жизнь без вас лишена для меня смысла! – Он выхватил из кобуры браунинг. – Прощайте!

Нина кинулась к Ямщикову:

– Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Ямщиков уже приставил пистолет к виску и нажал на спуск. Раздался негромкий сухой щелчок, и Ямщиков словно подкошенный повалился на пол у ног Нины. Рядом упал браунинг. Женщина, словно окаменев, стояла над «трупом» «самоубийцы». Продолжалось это недолго. Ямщиков энергично поднялся. Отряхивая мундир, проворчал:

– Хоть бы подмел кто…

Внезапно Нина устало опустилась в кресло.

– Владимир, сердце схватило… – проговорила она через силу и, задыхаясь, показала на грудь. – Пожалуйста, воды… Там… – Нина протянула руку в сторону двери, но не договорила, лишившись сознания.

Ямщиков схватил со стола пустой графин и опрометью выбежал из гримуборной в коридор.

– Стряслось что? – озабоченно спросил Башмаков, но Ямщиков лишь отмахнулся и кинулся вниз по отчаянно скрипящей лестнице. Встревоженный старик, подхватив полы зипуна, поспешал следом.

Навстречу им по лестнице вальяжной поступью поднимался величественный Алмазов.

– Вы куда, Ямщиков? – недовольно свел брови руководитель драмкружка. – Сейчас ваш выход.

– У Нины Петровны сердце… Приступ… – бросил на ходу расстроенный Ямщиков.

Алмазов, видимо, хотел спросить еще что-то, но Ямщиков и пожарный стремительно скатились вниз и скрылись под лестницей. Алмазов сразу заторопился, быстро одолел оставшиеся ступени, миновал пустой коридор, огляделся, осторожно юркнул в Нинину гримуборную и тихонько притворил за собой дверь.

Под лестницей Ямщиков с помощью Башмакова, чертыхаясь, насилу раскрутил заржавелый кран, из которого с устрашающим фырканьем тоненькой прерывистой струйкой полилась вода, наполнил графин до половины и, не закрывая крана, через три ступеньки бросился обратно. Старый пожарный, не отставая, заторопился следом. Когда они вбежали в гримуборную, Алмазова там уже не было. Нина в прежней позе сидела в кресле с закрытыми глазами. На звук отворившейся двери она с трудом открыла глаза, слабо, через силу улыбнулась и тихо, виновато сказала Ямщикову:

– Вроде отошло…

– Ну и слава богу, – с облегчением произнес пожарный. Он снял каску, утер рукавом зипуна вспотевший лоб и вышел в коридор.

– Не надо так волноваться, все будет хорошо, – успокоил Ямщиков Нину, наливая воду в стакан.

– У вас-то, Володя, все будет хорошо, – Нина, вздохнув, пригубила воду, поднялась с кресла. – Отыграете свою первую и единственную сцену, а мне после вас играть и играть…

За неплотно притворенной дверью гримуборной сердобольный старик Башмаков прислушивался, не понадобится ли его помощь.

– Вообще-то пьеса глупая, – говорила в зеркало успокоившаяся Нина стоящему за ее спиной Ямщикову. – В жизни так давно уже не бывает. – Она вдруг кокетливо улыбнулась. – Вот вы, Володя, говорите, что любите меня, а ведь не застрелитесь же…

Ямщиков отошел от Нины, странно, словно издалека, посмотрел на нее в зеркало и, недолго помолчав, серьезно сказал:

– Вот возьму и застрелюсь. Вам назло.

Нина мгновенно согнала с лица улыбку, зябко повела плечами:

– Не смешно… Извините, завела дурацкий разговор…

Пока шел этот диалог, в кабинет начальника ЧК Камчатова стремительно вошел принявший телеграфное сообщение о розыске Овчинникова молодой чекист Маслаков.

– Товарищ Камчатов, надзиратель из тюрьмы звонил, – озабоченно произнес юноша. – Начальник взвода охраны Ямщиков о чем-то секретно беседовал с арестованным Куницыным.

– Ну и чего ты всполошился? – неохотно оторвавшись от бумаг, без интереса спросил Камчатов.

– Так Ямщиков называл Куницына Плюсниным, – сказал Маслаков.

– Плюсниным? – Камчатов сразу насторожился, встал из-за стола. – Интересно… Надзиратель сказал об этом кому-нибудь? – расхаживая по комнате, спросил он Маслакова.

– Только мне, – уверенно произнес тот.

– Где сейчас Ямщиков? – спросил Камчатов.

– На спектакле в клубе, – доложил Маслаков.

– Живо дуй туда! – приказал Камчатов. – Выясни подробно, что у них за знакомство.

Маслаков кивнул и быстро вышел из кабинета.

Тем временем уютный зал воскресенского клуба до отказа заполнила разношерстная публика – вчерашние гимназистки, бойкие торговки и торговцы, барыньки из «бывших», степенные рабочие в люстриновых пиджаках и косоворотках, их жены и подруги в пестрых косынках. Потолок недавнего купеческого собрания все еще украшали старательно выписанные пузатенькие розовощекие купидончики с луками и стрелами, благостно парящие в кудрявых голубых облаках, но на стенах уже висели большие красочные портреты Карла Маркса, Максима Горького и Демьяна Бедного. Сверху без толку свисала огромная электрическая люстра с множеством пыльных хрустальных подвесок: помещение было скудно освещено чадящими керосиновыми лампами. Вдоль стены, оглядывая зрителей, пробирался Важин. Он остановился, поманил Распутина. Огненно-рыжий красноармеец выбрался из ряда, подошел к начальнику тюрьмы. Важин что-то пошептал ему на ухо. Распутин озабоченно кивнул, направился к выходу, а Важин уселся в кресло.

Пошел занавес. Задник сцены был густо украшен яркими лозунгами и транспарантами. Одни призывали ликвидировать неграмотность, другие – оказать помощь бедствующим губерниям республики, третьи – как можно скорее завершить восстановление разрушенной белыми электростанции. На этом фоне стояли небольшой колченогий столик с поломанными инкрустациями, красное бархатное кресло с сильно траченной молью обивкой, отдельно – вырезанный из некрашеной фанеры камин. Все вместе должно было изображать аристократическую гостиную.

Ямщиков, стоя на коленях перед сидящей в кресле Ниной, гневно восклицал:

– Если вы оттолкнете меня, я застрелюсь на ваших главах!

В последнем ряду зрительного вала пухленькая барышня, доедая пирожное, тихо млела от увиденного на сцене.

– Мальчик!.. – почти ласково сказала Нина. – Я старая усталая женщина… А у вас впереди еще не одна любовь!

Рабочий паренек из первого ряда внимательно смотрел на сцену.

Из-за кулис худосочный длинношеий парнишка, готовый ударить в устрашающих размеров облезлый барабан, во все глаза следил за действием. Внезапно за спиной юного барабанщика появились озадаченный Алмазов и запыхавшийся сосредоточенный Маслаков. Алмазов глазами указал Маслакову на Ямщикова и беспомощно развел руками:

– Придется ждать антракта.

Маслаков отрицательно покачал головой.

– Ямщиков! – громким шепотом решительно позвал он из-за кулисы. – Ямщиков!

Ямщиков недоуменно оглянулся, увидел Маслакова, энергичными жестами зовущего его к себе, отрицательно покачал головой и снова повернулся к Нине. Маслаков, не сводя хмурого взгляда со строптивого Ямщикова, негромко спросил Алмазова:

– А скоро антракт?

– Скоро, скоро, – попытался успокоить его Алмазов. – Сейчас он только застрелится, и все…

– Как застрелится? – испугался Маслаков.

– Да нет, по пьесе, – Алмазов улыбнулся. – А что случилось, товарищ Маслаков?

Маслаков ничего не ответил, с досадой посмотрел на часы, раздраженно снял картуз, вытер платком вспотевший лоб и стал нетерпеливо наблюдать происходящее на сцене. Алмазов обиженно пожал пухлыми плечами.

– Любовь бывает только одна! – гневно говорил Ямщиков Нине. – Жизнь без вас лишена для меня смысла! – Он выхватил из кобуры браунинг. – Прощайте!

Нина кинулась к Ямщикову со словами:

– Сейчас же перестаньте! Что за глупая шутка!

Но Ямщиков уже приставил пистолет к виску. Увидев, что он нажимает на спусковой крючок, длинношеий парнишка закрыл со страху глаза и оглушительно бухнул в барабан. Ямщиков как подкошенный повалился на пол у ног Нины. Рядом упал пистолет. Зал вспыхнул громкими аплодисментами.

– Вот и антракт, – сухо сообщил Алмазов Маслакову.

Руководитель драмкружка важно подошел к барабанщику, картинно положил пухлую руку с массивным серебряным перстнем на худенькое плечо парнишки и, барственно грассируя, с иронией произнес своим звучным «поставленным» баритоном:

– Перестарался, Мещанкин, он ведь не из пушки стрелял.

Мещанкин засмущался. На сцене Нина, словно окаменев, стояла над неподвижным телом Ямщикова. Все было в точности, как на репетиции в гримуборной. И вдруг произошло явно непредвиденное в спектакле: Нина, в ужасе заломив руки, истерически закричала и кинулась за кулисы. Пошел занавес. Публика вовсю аплодировала. Над неподвижно лежащим Ямщиковым склонился Алмазов:

– Вставайте, Владимир, бросьте дурить!

И внезапно мертвенно побледнел.

Быстро подошел Маслаков. Наклонясь над Ямщиковым, он увидел: из пробитого пулей виска командира взвода медленно вытекает тонкая струйка крови, образуя на полу черную лужицу.

Был поздний вечер. Клубная сцена с вновь распахнутым занавесом и пустой зрительный зал были уже погружены в полутьму: большую часть керосиновых ламп погасили. В первом ряду кресел сидели Важин и рыжий Распутин с пышным букетом ярко-красных гладиолусов. Стоял над ними, прислонясь спиной к сцене, сосредоточенный Маслаков.

– Вы говорите, что провели с Ямщиковым весь день, – сказал чекист Важину. – Как он себя вел? Вас ничего не насторожило?

– Обычно все было, товарищ Маслаков, – пожал плечами Важин и вздохнул. – Разве что волновался Володя перед спектаклем.

– У него не было неприятностей по службе? – спросил Маслаков. – Ничего его не угнетало?

– Да его все любили! Образцовый парень! – уверенно произнес Важин. – Ну, знал я, что он в Нину Петровну до смерти влюбился, все знали, но чтоб вдруг такое?.. – он развел руками.

Маслаков внимательно слушал, прохаживаясь вдоль кресел.

– Он совсем простой был и всегда сочувственный, – взволнованно сказал Распутин. – Обещал фамилию мне сменить, чтоб я одинаково с царским прихвостнем не прозывался.

Неподалеку от Важина, Распутина и Маслакова в углу сцены сидели на штабеле горбыля пожарный Башмаков и чекист Кузнецов, недавно разговаривавший у себя в кабинете с Куницыным. Опустив металлические очки на самый кончик носа, Кузнецов внимательно смотрел на Башмакова. Смущенный пожарный неловко вертел в руках каску.

– Вы ясно слышали, что Ямщиков обещал Нине Петровне застрелиться? – тихо спросил Кузнецов.

– Так в калидоре кажное слово слыхать, – вздохнул пожарный.

– Они ведь про это пьесу репетировали, – напомнил Кузнецов.

– Липетировали, товарищ Кузнецов, – снова вздохнул Башмаков. – А после он еще от себя говорил: мол, застрелюсь вам назло.

– И что Нина Петровна? – спросил чекист.

– Барышня-то? – пожал плечами пожарный. – Бросьте, говорят, свои глупые шутки.

– Во время обморока к ней входил кто-нибудь, кроме вас и Ямщикова? – спросил Кузнецов.

– Вот этого не скажу, – покачал головой Башмаков. – Мы ведь сразу с Володей за водой кинулись.

Керосиновые лампы чадили. Настала ночь. Но чекисты все еще продолжали опрашивать свидетелей. В одной из кулис нервно прохаживался из угла в угол бледный Алмазов, говорил севшим от страха, прерывающимся голосом:

– Я ничего не знаю и ничего не понимаю. Ничего!.. Когда я подбежал к нему, он был уже мертв. Да вы и сами видели…

Маслаков, примостясь на старом барабане и внимательно разглядывая носы своих до блеска начищенных хромовых сапог, спросил:

– Он что, товарищ Алмазов, в самом деле был в нее влюблен?

– Наяву, можно сказать, грезил! – печально усмехнулся Алмазов. – Не скрою, я и сам некогда был в нее влюблен… гм, не с большим успехом… – Он вздохнул, задумчиво расправил байт на груди, развел руками: – Однако, как видите, я жив!

– Вы были при обмороке Нины Петровны? – спросил будто невзначай Маслаков.

– Избави бог! – замахал руками Алмазов. – У самого сердце больное!

Кузнецов тем временем беседовал с Ниной в ее гримуборной. Пламя оплывших свечей освещало Нинино осунувшееся лицо. Сидя у зеркала, заплаканная женщина говорила бесцветным голосом:

– Разве могла я принять его слова всерьез? – Ее лицо исказила гримаса боли. – Несчастный мальчик…

Кузнецов поднялся с места. Застегивая пальто, сказал:

– Не казните себя, Нина Петровна. Не ваша вина, что вы не могли ответить на его чувство. Простите за вторжение.

Кузнецов тихонько вышел из гримуборной, осторожно притворил за собой дверь и увидел поджидавшего его у окна Маслакова. Они медленно двинулись по гулкому пустынному коридору клуба.

– Черт знает что, – с досадой проговорил Кузнецов. – Простой вроде парень – и вдруг такой театральный конец! Мало публичного самоубийства – решил любимой женщине цветы с того света прислать.

– Какие цветы? – не понял Маслаков.

– Распутину букет заказал, – объяснил Кузнецов.

– Цветы, несчастная любовь, нашел дураков! – презрительно усмехнулся Маслаков. – Не в любви дело, а в Плюснине. Он знает что-то скверное о прошлом Ямщикова, вот и все. Сегодня утром в тюрьме Ямщиков уговаривал Плюснина молчать. Тот не захотел. Вот Ямщиков и застрелился.

– У тебя есть доказательства, что все обстоит именно так? – сухо спросил Кузнецов.

– Застрелился – вот доказательство, – твердо сказал Маслаков.

– Больно ты прыток, – Кузнецов неприязненно поморщился.

Маслаков пожал плечами.

– В тюрьму надо податься, поспрошать про Ямщикова, как да что, – подумав, сказал Кузнецов.

– Я Важина домой отпустил, – засомневался Маслаков.

– Обойдемся, – сказал Кузнецов.

В коридоре появился Распутин с пышным букетом красных гладиолусов. Пожаловался:

– Заплутал я, товарищи чекисты. Из залы-то все двери запертые.

– Товарищ Распутин, ты когда в тюрьме командира своего напоследок видел? – спросил Кузнецов.

Красноармеец чуть подумал и стал загибать пальцы:

– Значит, так… Арестованных принимали – не было его сперва. Под конец из корпуса вышел, постоял немного и обратно. Минут так через двадцать вернулся сумной какой-то – и бегом в канцелярию. Вышли вскоре с Важиным – и со двора…

Кузнецов кивал, отмечал что-то в записной книжке. Маслаков же не слушал Распутина: ему и без того все было ясно. Распутин замолчал, взгляд его затуманился. Потом, глядя в пространство, он тихо, прерывающимся от волнения голосом произнес:

– Как же так?.. Мы ж с им сколько вместе воевали, а он сам себя… Эх, товарищ Ямщиков… Обещал фамилию мне сменить…

На глазах Распутина выступили слезы, и он, стыдясь их, неуклюже вытер лицо рукавом френча. Кузнецов смотрел на рыжего паренька с сочувствием. Отчужденное лицо Маслакова было непроницаемым.

– Цветы-то теперь куда? – Распутин опустил недоуменный взгляд к гладиолусам, будто только что увидел их впервые.

– Ты ведь их для Нины Петровны принес? Верно? – спросил Кузнецов и положил руку Распутину на плечо. – Вот ей и отдай.

Распутин недоверчиво посмотрел на чекиста.

– Отдай, отдай, – повторил Кузнецов.

Распутин кивнул и сглотнул ком. Маслаков осуждающе посмотрел на Кузнецова и отвернулся.

Через полчаса, цокая подковками сапог по металлу, Кузнецов и Маслаков медленно поднимались узкой тюремной лестницей с окованными ступенями и круглыми железными перилами. Остановились на площадке. Кузнецов сказал:

– Теперь я – на второй этаж, ты – на третий. Разошлись.

На втором этаже керосиновая лампа, подвешенная к потолку, едва освещала пустой сводчатый коридор. Уходили во мглу одинаковые железные двери камер с номерами, засовами и висячими замками. Кузнецов остановился. Он увидел, что в глубине коридора показался из-за поворота коренастый круглолицый надзиратель. Позванивала в его руках связка ключей, гулким эхом отдавался цокот кованых сапог по цементному полу. Чекист дождался надзирателя и молча протянул ему свой мандат. Надзиратель, шевеля губами, внимательно его прочитал.

– Слушаю, товарищ Кузнецов, – произнес уважительно, возвращая удостоверение.

– Насчет Ямщикова, – сказал Кузнецов.

– Так я же объяснил, – с готовностью откликнулся надзиратель. – Вот, у шестьдесят девятой он стоял. – Круглолицый кивнул на дверь камеры.

Он хотел продолжать, но Кузнецов жестом остановил его, подошел к двери с номером 69, отодвинул заслонку «глазка», заглянул в камеру и недоуменно обернулся к надзирателю:

– Она ж пустая!

– Само собой, пустая, – кивнул надзиратель. Его румяное лицо отразило работу мысли. – Так что Куницына час назад в семьдесят седьмую перевели, к Синельникову. А Сердюка, что с Синельниковым сидел, – на первый этаж, в одиночку.

– Как ты их всех помнишь, – удивился Кузнецов.

– У меня на фамилии память, – просиял польщенный надзиратель. – Потому и Плюснина запомнил.

Кузнецов кивнул, подошел к «глазку» семьдесят седьмой камеры, заглянул внутрь. На нарах играли в шашки могучий старик с коротко подстриженными гвардейскими усами и тот, кто в ЧК назвал себя Куницыным. Не отрываясь от «глазка», Кузнецов поманил к себе надзирателя. Тот подошел, и чекист тихонько спросил:

– Который Куницын?

– Молодой, – шепотом сообщил надзиратель.

Чекист кивнул, отошел от двери. Прищурясь, вполголоса еще раз уточнил:

– Значит, Ямщиков его Плюсниным называл? Не путаешь?

– Точно, Плюсниным, – уверенно подтвердил надзиратель.

– Давай, товарищ, условимся, – Кузнецов положил руку надзирателю на плечо, – о нашем разговоре – ни одной душе. Лады?

– Не сомневайтесь, товарищ Кузнецов! – произнес надзиратель, ощутив волнующий холодок приобщения к тайне. – Чего-чего, а помалкивать умеем! – Он судорожно проглотил набежавшую слюну и, набрав в легкие побольше воздуха, радостно продолжал: – Я, значится, что хочу сказать…

Кузнецов предостерегающе поднял руку, и круглолицый, от неожиданности поперхнувшись, обиженно умолк.

Рассветало. За окном упоенно ворковали голуби. Осень была им нипочем.

– Рисковый малый этот Плюснин, – рассуждал вслух начальник ЧК Камчатов, расхаживая по своему кабинету, тоже с «буржуйкой», как у Кузнецова. – Каратель с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ», до этого – контрразведка в Белецке, личное участие в расстрелах. При таком раскладе нужно, как говорят в Одессе, иметь большой интерес, чтобы самолично полезть в тюрьму. Н-да…

Начальник ЧК подошел к окну, остановился в раздумье. Голуби продолжали неистовствовать.

– А если Плюснина послал Мещеряков? – сказал Кузнецов. – Не зря он здесь вертится, за кордон не уходит. Что-то его держит.

– Есаул ищет связь с тюрьмой? – продолжая размышлять о своем, рассеянно, будто издалека проговорил Камчатов. – Гм… Интересное соображение… – Он сделал паузу, потом спросил Кузнецова: – Как с Ямщиковым?

– Что Ямщиков, – пожал плечами Кузнецов. – С тринадцати лет на железной дороге вкалывал, потом с белыми дрался, именную саблю заработал, ранен тяжело. Здесь по службе одни только благодарности.

– И такой парень застрелился, от революции дезертировал, – задумчиво произнес Камчатов. – Странно… Неужели его так напугали появление Плюснина и твой приход в клуб? – Начальник ЧК посмотрел на Маслакова. – Возможно, их в самом деле что-то связывало, в прошлом… – Он медленно прошелся из угла в угол, потом решительно сказал: – Значит, так: надо выяснить, где и когда пересеклись пути Плюснина и Ямщикова. – Подошел к Кузнецову: – Поедешь в Белецк. Узнаешь о Плюснине все. А ты, – он повернулся к Маслакову, – дуй на родину Ямщикова. Парень, похоже, с секретом.

– А по-моему, напрасно это, товарищ Камчатов, – покачал головой Маслаков. – Плюснину все равно «вышка». А с Ямщиковым и так ясно. Работал раньше на Плюснина, потом замаскировался под красного. Теперь испугался разоблачения.

Лицо Камчатова потемнело. Он тяжело посмотрел на Маслакова:

– У тебя что, есть доказательства?

– Застрелился – значит виноват, – твердо сказал Маслаков.

Кузнецов даже крякнул от полноты чувств. Он больше не смотрел на Маслакова. Камчатов помолчал, потом спросил:

– Тебе сколько лет, Маслаков?

– Вы же знаете, восемнадцать, – пожал тот плечами. – А что?

– А то, что смолоду запомни: для революции не только жизнь, но и честь человека свята, – сурово сказал Камчатов. – Нам не все равно, почему застрелился Ямщиков. Может, он и виноват, но пока мы этого не знаем. А самое малое сомнение обязаны проверить. Надо будет – ногтями землю рыть станем, чтоб до правды докопаться. Когда равнодушие начинается – революция кончается.

Камчатов отошел к окну. Маслаков, подобравшись, глядел на него и ждал продолжения.

Камчатов подошел к Маслакову, гневно произнес в упор:

– А если ты человека без всяких доказательств за здорово живешь во враги записываешь – беги из ЧК со всех ног! Сам беги, пока не погнали!

Камчатов судорожно закашлялся. В минуты сильного волнения приступы мучительного кашля порой напоминали о далекой зиме девятьсот седьмого года. Двадцатидвухлетнего Федора с партией политкаторжан гнали тогда этапом из орловского централа в Нерчинск. Шли сибирской степью, мороз стоял лютый. Под вечер конвоир, красномордый казак в романовском тулупе и башлыке до бровей, стал измываться над худенькой курсисткой. Девчушка в пальто на рыбьем меху и в строгих кандалах падала от изнеможения, а дюжий конвойный говорил ей все новые гнусности. Камчатов в то время еще не научился владеть собой. Руки и ноги были скованы, поэтому, изловчась, он что было сил ударил казака головой в переносицу. Тот взвыл от боли, брызнула кровь. Строй остановили. Федора раздели догола, очертили штыком на снегу круг, предупредили, что выход из него равносилен побегу: огонь будет открыт без предупреждения. Спокойно дымя цигарками, казаки дождались, пока окоченевший арестант, потеряв сознание, рухнул на снег и лишь тогда до полусмерти избили его коваными прикладами. Месяц провалявшись в бреду на новониколаевской пересылке, Камчатов чудом выжил, но мучительный кашель в минуты сильного волнения остался навсегда.

Речь начальника ЧК не произвела на Маслакова особого впечатления. Ни один мускул не дрогнул на его спокойном лице. Невозмутимо дождавшись, когда Камчатов перестал кашлять и вытер платком взмокший лоб, молодой чекист энергично поправил пояс и упрямо произнес:

– Для меня, товарищ Камчатов, самоубийство – лучшее доказательство. Пошептался Ямщиков с палачом и пустил себе пулю в лоб. И ведь нет, чтобы, скажем, к нам с повинной прийти или деру дать, авось не найдем, нет, сразу отрубил, как меня в клубе увидел. Уж так, видно, перед Советской властью виновен, что верной «вышки» ждал. Вот и решил – сам. Ясно здесь все, товарищ Камчатов. И не к лицу нам, чекистам, врага выгораживать, хоть и мертвого.

Теперь Камчатов смотрел на Маслакова с холодным интересом.

– Вот ты, оказывается, какой… – ровно начал он, но не смог договорить: его прервал настойчивый стук в дверь.

– Войдите! – сказал Камчатов.

Дверь отворилась. В кабинет вошел рыжий Распутин.

– Разрешите, товарищ Камчатов? – озабоченно спросил он.

– Вообще-то я занят. – Начальник ЧК нетерпеливо поморщился, но, увидев на простодушном лице красноармейца огорчение, спросил: – Что ты хотел? Только быстрее.

Распутин обрадованно достал из-за отворота буденовки вчетверо сложенный лист бумаги, развернул его и решительно протянул Камчатову:

– Вот. Заявление. Личное.

Камчатов взял лист, с возрастающим недоумением пробежал глазами неровно выписанный текст, потом, поглядывая на Распутина, прочитал вслух:

– «ПОСКОЛЬКУ Я, КРАСНЫЙ БОЕЦ, НЕ ЖЕЛАЮ НОСИТЬ ОПОЗОРЕННУЮ ЦАРСКИМ ХОЛУЕМ ФАМИЛИЮ РАСПУТИН И ВСКОРЕ НАМЕРЕН УЧАСТВОВАТЬ В МИРОВОЙ РЕВОЛЮЦИИ…» – Он сделал паузу.

Распутин слушал внимательно, с видимым удовольствием.

– «…ПРОШУ ЗАМЕНИТЬ ЕЕ НА РОБЕСПЬЕР», – закончил Камчатов.

Озадаченный начальник ЧК поднял глаза на Распутина, который с трепетом ждал решения своей участи. Кузнецов надел очки и, едва сдерживая улыбку, перевел взгляд с Распутина на преувеличенно серьезного Камчатова.

– Нет больше мо́чи никакой, – скорбно пожаловался Распутин Камчатову. – Ребята проходу не дают: ты Гришке Распутину с царицей кто – сын или внук?

Камчатов положил заявление на стол, озабоченно спросил Распутина:

– Робеспьер?.. Это кто ж такой? Я что-то подзабыл.

– А это главный французский революционер, никому поблажки не давал, нам вот товарищ Маслаков объяснял, – Распутин радостно кивнул в сторону Маслакова.

– Робеспьер, значит, – начальник ЧК внимательно посмотрел на Маслакова, – вон оно что.

Маслаков твердо встретил взгляд Камчатова.

– Так ответ какой будет? – спросил, волнуясь, Распутин.

– Согласен… – Камчатов что-то быстро черкнул в углу листа, подошел к Распутину и, возвращая заявление обрадованному рыжему, все так же серьезно закончил: – …если, конечно, научишься по-французски разговаривать.

Распутин, опешив, молча смотрел на Камчатова.

– А иначе какой ты Робеспьер? – невозмутимо спросил тот.

Распутин постоял, что-то соображая, почесал в затылке, сунул заявление в карман шинели и решительно вышел из кабинета.

– Этот научится, – без улыбки сказал Камчатов.

Кузнецов усмехнулся. Потом, возвращаясь к делу, сказал уже серьезно:

– На Белецк неделя уйдет, товарищ Камчатов. Путь-то дальний.

– Значит, так: в Белецк я поеду сам, – решительно сказал Камчатов Кузнецову. – А ты – на родину Ямщикова.

Маслаков поднялся. Привычным движением поправил ремень.

– Маслаков останется здесь, – в упор глядя на молодого человека, добавил Камчатов. – Не созрел пока.

– Вы не правы, товарищ Камчатов, – упрямо возразил Маслаков.

– Кончен разговор, – отрезал Камчатов. – Был бы ты постарше, я б с тобой по-иному обошелся.

Маслаков поджал губы, хмуро отвернулся. Весь его вид выражал активный протест.

– Свободен, – сурово сказал Камчатов. – Понадобишься – вызову.

Маслаков, наклонив голову, быстро вышел из кабинета. Камчатов походил взад-вперед, подумал, потом сказал Кузнецову:

– Плюснина пока тревожить не будем.

Низко летели рваные тучи. Дул холодный сырой ветер. Вдалеке хрипло перекликались паровозы. На железнодорожных путях у привязанного веревкой шлагбаума стояли Кузнецов и худой высокий старик в замасленном картузе, с разноцветными флажками за поясом старого продранного ватника.

– Помните жандармского ротмистра с бронепоезда «ЦЕСАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ»? – спросил Кузнецов старика. – В восемнадцатом он здесь у вас месяц свирепствовал.

– Это Плюснина-то? – Стрелочник сразу разволновался, покраснел. – Как эту сволочь не помнить!.. Согнали тогда казаки народ к церкви, коммунистов связанных – шесть человек – выстроили и всех разом из винтарей порешили. А Плюснин самолично саблей добивал, кто недостреленный. До гробовой доски его не забуду. А вы зачем спрашиваете?

Кузнецов, не ответив, расстегнул замок старенького парусинового портфеля, достал оттуда и протянул старику стопку тюремных фотографий анфас и в профиль. Попросил:

– Посмотрите, пожалуйста, нет ли его здесь.

Стрелочник старательно вытер о ватник измазанные солидолом руки, осторожно взял снимки. Медленно перебирал он фотографии, внимательно разглядывая каждую из них. На снимке Куницына-Плюснина старик уверенно остановился:

– Вот он, сволочь, только усы были!

Кузнецов внимательно смотрел на стрелочника.

– Еще у него лицо дергалось вот так, – старик неловко подергал правой щекой. – Неужто поймали?

– Ямщиков знал этого человека? – спросил Кузнецов.

– Кого? Плюснина? – Старик очень удивился вопросу. – Так ведь как не знать. Плюснин у Ямщиковых на фатере стоял.

– Вон как, – сказал Кузнецов.

– Дом у их справный был, места много, – обстоятельно объяснил стрелочник. – А народу – Володька с матерью, других на войне поубивали. Жандарм и облюбовал под жилье.

– Ямщиков выполнял поручения Плюснина? – спросил Кузнецов.

– А кто его знает, – вздохнул стрелочник. – Володька сызмала не из болтливых, а уж Плюснин – подавно. Вроде не ругались, не слышно было. Так что, может, сполнял… Жаль, мать Володькина летось померла от тифу, она бы вам все как есть обсказала. А вы, товарищ Кузнецов, еще с народом потолкуйте.

Стрелочник вернул чекисту фотографии, и тот спрятал их в портфель.

– Спасибо вам за помощь, – сказал он старику.

– Не на чем, – показал тот в улыбке прокуренные зубы. – Только бы толк был.

Промозглым осенним днем закопченный паровозик с высокой трубой, астматически хрипя, подтащил ободранный пассажирский состав к железнодорожной станции с вывеской «СТ. БЕЛЕЦКЪ». Толпа пассажиров с мешками и баулами густо хлынула на разбитый перрон, по которому старый бельмастый цыган в зеленой плисовой жакетке и с серебряной серьгой в ухе понуро вел в поводу грустного гнедого коня. В глазах человека и лошади застыла одинаковая покорность судьбе. Пьяненький редкозубый гармонист с лихо выпущенным из-под фуражки русым чубом, привалясь спиной к пыльному станционному палисаднику, безжалостно терзал мехи трехрядки и, нещадно фальшивя, выводил высоким голосом первую строку романса:

– Я встретил вас, и все былое…

Дальше этой фразы дело никак не шло. Закончив ее, певец каждый раз переводил дух и старательно начинал сызнова. Двое мальчишек, заливисто хохоча, пронеслись наперегонки с весело лающим лопоухим псом. Пробежал, топоча, вспотевший мужичонка с закинутым за спину мешком, в котором визжал и бился поросенок.

Камчатов сошел с поезда, поправил картуз, двинулся в город.

Вскоре он уже стоял у изножья полуразвалившейся зубчатой башни рядом с молодым вихрастым чекистом Осокиным, бывшим студентом Томского технологического института, одетым в начищенные хромовые сапоги, кожаную куртку. На руины старой крепости спускались сумерки. В поросших кустарником остатках стен носились стрижи. Внизу, под холмом, раскинулся город.

– Жестокости этот Плюснин был необычайной, животы безопасным лезвием вспарывал, – волнуясь, рассказывал Осокин. – Во всем подражал своему предшественнику Овчинникову.

– Простите, – Камчатов насторожился, – вы сказали – Овчинникову?

Осокин кивнул.

– Капитан Овчинников? – уточнил Камчатов.

– Капитан, – удивился Осокин. – А вы откуда знаете?

– Получили из Иркутска ориентировку о его розыске, – объяснил Камчатов.

– Любопытный экземпляр, – продолжал Осокин. – Голубая кровь, Пажеский корпус окончил, на фортепьянах умел. Офицеры на допросах рассказывали: в подвале рояль стоял, Овчинников во время допроса всегда Моцарта играл, «Турецкий марш». Людям кости ломают, а он знай себе музицирует. Так Плюснин, представляете, специально музыке учился у своей жены, чтоб и в этом на Овчинникова походить. Прямо влюблен был в него, хоть не видел никогда.

– Почему не видел, товарищ Осокин? – заинтересовался Камчатов. – Кумира – и не видел?

– Овчинникова перевели в Иркутск прежде, чем в Белецк приехал с назначением Плюснин, – объяснил Осокин. – Но слух остался.

– Связи Плюснина известны? – спросил Камчатов. – Знакомые, друзья?

– Одних мы расстреляли, другие сгинули куда-то, – пожал плечами Осокин.

– А родня? Вы сказали – жена?

– Он ее с юга привез. – Осокин снял пенсне, стал протирать носовым платком. – Кажется, подобрал под Новороссийском во время деникинского отступления. Дамочка, что называется, с прошлым. А уж венчались здесь, в Белецке.

– Где она сейчас? – нетерпеливо спросил Камчатов.

– Понятия не имею, – виновато вздохнул Осокин.

Белецкая церковь была тиха, прохладна и погружена в полутьму. Таинственно мерцали на иконостасе загадочные лица угодников. Пахло сыростью, мышами и ладаном. Где-то едва слышно капала вода.

Отец Никодим, костлявый седобородый священник в ветхой подпоясанной веревкой рясе, равнодушно наблюдал, как Камчатов, устроившись на подоконнике – единственном относительно светлом месте, терпеливо водил прокуренным коричневым ногтем по испещренным затейливым бисерным почерком страницам пухлого, оправленного в кожу фолианта с плотными пожелтевшими листами.

Вдруг палец застыл. Камчатов недоуменно нахмурился, потом его сухое суровое лицо озарила неожиданная, по-детски радостная улыбка. Захлопнув книгу, он передал ее священнику:

– Дай вам бог здоровья, святой отец.

Отец Никодим истово перекрестился и, сильно окая, серьезно произнес:

– Все было, а чтобы чекист здоровья желал да еще бога поминал добром – не доводилось.

Камчатов рассмеялся и встал с подоконника.

Часом позже Камчатов и Осокин, подняв воротники, прогуливались по низкому пустынному берегу бурливой мутной реки. Спускалась ранняя осенняя ночь. Порывистый ветер нагонял тучи.

– Ну, с Плюсниным я вроде разобрался, – проговорил Камчатов, – а вот насчет его кумира… Есть у вас фотография Овчинникова? Из Иркутска почему-то не прислали.

Осокин отрицательно покачал головой:

– Как-то на молебне в честь тезоименитства императора фотограф щелкнул его со всем начальством. Так он, знаете, повесил бедолагу как шпиона, а фотографии и негативы сжег. Ненавидел сниматься.

– Понимал: будут искать, – кивнул Камчатов.

– Предусмотрительный, – кисло улыбнулся Осокин.

– Ну а люди, которых он допрашивал? – спросил Камчатов. – Они смогли б его описать?

– Те, кого он допросил хоть раз, уже ничего не скажут, – покачал головой Осокин.

– Не густо, – поморщился Камчатов.

– Чем богаты, – Осокин развел руками.

– Ладно, – Камчатов улыбнулся. – На том спасибо. Все же не зря приезжал.

По двору Воскресенской тюрьмы гулял холодный октябрьский ветер. На сторожевых вышках переминались с ноги на ногу часовые.

В камере было сумрачно. У гнезда, прилепившегося к оконной решетке, возились ласточки. Плюснин отошел от окна, стал нервно мерить шагами камеру. Его сокамерник Синельников, сидящий на нарах в накинутой на плечи шинели могучий старик с подстриженными гвардейскими усами, укоризненно покачал головой:

– Нервы, нервы беречь надо, молодой человек.

– Сколько может длиться пустяшная проверка? – раздраженно пожал плечами Плюснин. – Ну три, ну пять дней… Двадцать прошло! Двадцать!..

– Война, ничего не поделаешь, – успокаивал Плюснина Синельников. – Почта работает скверно, запросы идут медленно. Выпустят, дело верное.

Плюснин, продолжая вышагивать по камере, посмотрел на старика с сомнением и промолчал.

Тем временем в тюремной канцелярии шла своя жизнь. На длинной деревянной скамье у стены сидели рядом начальник тюрьмы Важин и стройный, с тонким волевым лицом щеголеватый блондин в форме командира Красной Армии.

– С жильем устроились? – заботливо спросил Важин.

– Поживу пока в гостинице, – сказал блондин.

– Квартиру найдем, – уверенно пообещал Важин.

В дверях показался Камчатов.

– Здорово! – Он протянул руку начальнику тюрьмы и настороженно-вопросительно посмотрел на блондина. – Разговор есть интересный.

Блондин поднялся со скамьи, одернул френч, щелкнул каблуками.

– Знакомьтесь, – почтительно представил его Важин. – Новый командир взвода охраны Дроздов. Из Читы, прямиком из госпиталя.

Дроздов коротко, с достоинством поклонился, показав безукоризненный пробор.

– А это, – Важин кивнул на Камчатова, – начальник Воскресенской ЧК товарищ Камчатов.

– Рад знакомству, – Камчатов широко улыбнулся и крепко пожал руку Дроздову. – Слыхал о вас. Геройски воевали в Крыму. Сидите, от вас секретов нет.

Дроздов снова сел на скамью.

– Только вчера сдали в архив дело вашего предшественника, прямо на сцене застрелился, на глазах у зрителей, – сообщил ему Камчатов и повернулся к Важину. – Наш Кузнецов на родину Ямщикова ездил. Оказывается, не так там все просто. Может, и прав Маслаков. – Он вздохнул.

– Все равно жаль Володьку, – грустно проговорил Важин.

– Теперь не вернешь, – жестко произнес Камчатов. – Ладно. Я не за тем пришел. Куницына помнишь, что сам к нам явился?

– Куницын, Куницын… – силился вспомнить Важин.

– Поручик, молодой такой, щека дергается, – помог Камчатов.

– Вспомнил! – Важин сразу оживился. – Ну и что?

– А то, что никакой он не Куницын, – сказал Камчатов. – Жандармский ротмистр Плюснин, вот он кто. Каратель. Палач.

Дроздов безучастно слушал разговор.

– Как же он в ЧК сунулся? – Важин от изумления рот раскрыл.

– Куницын, за которого он себя выдал, перед Советской властью невиновен, Куницына мы бы отпустили, так что рассчитал Плюснин верно, – объяснил Камчатов. – Скорее всего он убил Куницына и завладел его документами.

– Понятно… – кивнул пораженный Важин.

– А вот зачем Плюснин явился, – Камчатов сделал ударение на слове «зачем», – надо непременно выяснить, прежде чем его трибунал к стенке прислонит. Я это к тому вам обоим рассказываю, чтобы стерегли как зеницу ока. – Он посмотрел на Дроздова.

Дроздов сосредоточенно кивнул. Важин озабоченно склонился над столом, принялся водить пальцем по схеме тюремной «рассадки»:

– Гляну, с кем сидит… Куницын, Куницын… Вот, нашел: со штабс-капитаном Синельниковым.

– Дай-ка дело Синельникова, – попросил Камчатов.

Важин порылся в папках, вытянул одну, передал ее Камчатову. Тот мельком глянул на пришпиленные к обложке фотографии анфас и в профиль могучего старика с подстриженными гвардейскими усами, бегло просмотрел содержимое формуляра и вернул папку Важину, равнодушно заметив:

– Ничего особого.

– Может, этого карателя в одиночку перевести? – озабоченно спросил начальник тюрьмы. – Пост у камеры выставить?

– Не суетись, – сказал Камчатов. – Пусть пока думает, что мы его Куницыным считаем. Так спокойнее.

Важин кивнул.

– Возможно, еще один прячется у вас под чужим именем, – предупредил его Камчатов. – Капитан Овчинников из белецкой контрразведки. – Начальник ЧК досадливо поморщился. – Ишь, взяли, сволочи, манеру: от розыска по тюрьмам скрываться.

– Фотографии есть? – заинтересовался Дроздов.

– В том и дело, что нет, – покачал головой Камчатов. – Есть особая примета: длинный сабельный шрам на левой стороне груди. Пусть надзиратели в бане людей посмотрят.

– Сделаем, товарищ Камчатов, – заверил Важин. – Прямо сегодня и начнем.

– Только аккуратно, – предупредил Камчатов. – Это похуже Плюснина зверь. Понятно?

– Как не понять, – кивнул Важин.

Камчатов повернулся к Дроздову, с улыбкой сказал:

– Осваивайтесь, товарищ Дроздов. Понадобится помощь – заходите без стеснения. Ну, бывайте!

Он нахлобучил картуз и вышел из канцелярии.

– Правильный человек! – уважительно сказал ему вслед Важин.

Во дворе у крыльца тюремной канцелярии Камчатова давно поджидал, нервно расхаживая взад-вперед, озабоченный Распутин. Увидев начальника ЧК, стремительно подошел.

– Выучил французский? – с улыбкой спросил Камчатов.

Распутин отрицательно покачал головой, произнес хмуро:

– Я насчет могилы товарища Ямщикова… Мы с ним вместе воевали…

Камчатов сразу стал серьезным, насторожился.

– Памятник какой-никакой поставить надо, – угрюмо продолжал Распутин. – Разве же он от революции дезертир, если на фронте кровь за нее проливал?.. А Важин говорит – не положено.