На путях славистики и иудаики
Константин Бондарь

© Константин Бондарь, 2026

ISBN 978-5-0071-1564-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Прогулки и беседы с дедом в школьные и студенческие годы были для меня школой, предопределившей выбор будущих занятий. А семейные рассказы о еврейских актерах стали одним из источников моего интереса к иудаике. В Харьковском университете я посещал семинар Е. Ф. Широкорад и писал о том, как говорится о чудесах в Евангелиях, житиях святых и художественных текстах. Продолжив средневековые штудии в Институте стран Азии и Африки при МГУ, я подготовил магистерскую работу по повестям о царе Соломоне в древнерусской книжности.

Спустя несколько лет при поддержке Л. Г. Фризмана я защитил кандидатскую диссертацию по текстологии повестей о Соломоне. За годы нашего общения и особенно после его смерти сюжет судьбы самого профессора стал одной из тем для размышлений. Я писал и о забытых литераторах — персоналиях словаря «Русские писатели. 1800—1917», и о творчестве Евгения Водолазкина. Этюды о чудесах, публикации о Соломоновом цикле повестей и статьи для словаря — главное из того, что мне удалось сделать.

Десятилетие в Соломоновом университете — лучшее время в моей карьере преподавателя. Созданный в Харькове Б. С. Элькиным, он стал нашим «Ноевым ковчегом» в бурных волнах перемен 1990-х — 2000-х гг. От Соломонова университета тянется нить к Музею еврейского народа АНУ («Мы») в Тель-Авиве. О музее говорится в нашей беседе с Михаилом Гольдом, завершающей эту книгу. Музей не только связывает мой прежний опыт с тем, чем я занимаюсь сегодня, но и в самой своей архитектуре воплощает живое дерево еврейского народа, от плодов которого может свободно вкусить каждый.

Константин Бондарь

Начало пути

Прогулки с дедом

«Дорогой дедушка! Я хочу рассказать тебе о том, что произошло со мной и с тобой с тех пор, как ты умер…» — так начала Бел Кауфман свое письмо Шолом-Алейхему. Ей было пять лет, когда не стало деда, но всю жизнь он незримо был рядом. «Письмо деду» — так и я мог бы назвать эту книгу.

Пожилой мужчина и мальчик неторопливо беседуют о чем-то, прогуливаясь по аллеям городского парка. Мужчина иногда останавливается, чтобы закончить рассказ или припомнить забавный эпизод. «Кто знает?» — риторически завершает он паузу. Скучать собеседникам некогда: они составляют рейтинги великих писателей, перечисляют римских императоров и русских царей или принимаются говорить о фокусниках и дрессировщиках. Мальчику не хочется уходить домой: названия книг и фильмов, имена философов и киноактеров, образы далеких городов и стран, мелькающие, как в калейдоскопе, оставляют радостное чувство выхода за будничные рамки. «Извини, если что не так! Отбей телеграмму!» — протягивает старший на прощание руку.

Множество имен я услышал тогда впервые. И мое имя дал мне дед. Обсуждая этот выбор, мы вспоминали великого императора и маршала Рокоссовского, Паустовского и Симонова, ставшего из «Кирилла» «Константином», и «Костю-моряка». «Константин!» — с гордостью произносил дед. «В переводе с античного — „постоянный“», — продолжаю я про себя голосом Костика из «Покровских ворот»…

Прадед Израиль Бондарь числился до революции «балтским мещанином», а его тесть Елисаветский был торговцем в соседнем Вознесенске. Украинцы, поляки и евреи жили в этом уголке Подолии в тесном соседстве. В «двадцатом страшном веке» большой семье прадеда посчастливилось выжить. Родившийся в селе Волощино Кривоозерского района Николаевской области, Михаил вырос в краю шахтеров и металлургов, в Енакиево, где Бондари жили с 1931 г. Пристрастившись к чтению, он навсегда сохранил пиетет перед печатным словом. Стремясь к бóльшему, он стал филологом, но жил скорее как историк: преподавал историю и обществоведение, интересовался политикой и публицистикой, следил за прессой. Юноша из глубинки не был провинциалом. Только горячность свою сохранил он до старости, был нетерпим к мелочности, ограниченности, самодовольству. Мог осадить зарвавшегося хама крепким словцом.

Всегда казавшийся мне пожилым, дед начал быстро стареть после первого инфаркта. Я родился, когда ему исполнилось пятьдесят, а в школу пошел незадолго до его раннего ухода на пенсию. Покончив с прочим, он занялся главным делом своей жизни — общением с внуком. Но мне до него надо было еще дорасти: дед предлагал партнерство, а не покровительство, и ожидал от собеседника самостоятельных умственных усилий.

Внук и дед. 1978 г.

«Жить среди книг — хотя б и не читая…» Плотно уставленные книжные полки тянутся к потолку. Это квартира бабушки и дедушки, куда я прихожу почти каждый день. Дед — хранитель и знаток всех этих книжных богатств. До расцвета современной книготорговли он не дожил, и потому бóльшая часть его собрания — подписные издания, мемуары, писательская переписка, двухтомники избранного русских и зарубежных писателей, работы о кино и театре, детективы, альбомы по искусству, — была родом из благополучных семидесятых-восьмидесятых. На ночном столике возле его кровати всегда лежали «Опыты» Монтеня, «Разговоры с Гëте» Эккермана, книжечка эссе Андре Моруа. Особенной любовью деда пользовались серийные тома «Литературных памятников», «Библиотеки античной литературы» и «Библиотеки литературы США». Покупка книг превращалась тогда едва ли не в детектив, и страсть библиофила требовала немалой изобретательности.

С некоторыми книгами связаны особые воспоминания. Иной раз дед произносил: «А не почитать ли нам Гоголя, господа?», — и за этой достоевской фразой следовало совместное чтение нескольких страниц из «Вечеров на хуторе близ Диканьки». Часто мы читали отрывки из «Жизни двенадцати цезарей» Светония или из книги Елены Федоровой «Императорский Рим в лицах». Таким же постоянным чтением по искусству был сборник «Пятьдесят биографий мастеров западноевропейского искусства» с черно-белыми иллюстрациями. Почти все из программы филфака было дома у деда, и затруднений в поиске книг во время учебы у меня не было. «Книга воспитывает своим присутствием», — словно о нашей библиотеке говорил Сергей Капица.

Немало часов мы провели, слушая музыку: бетховенскую Пятую симфонию, и «Лунную сонату», и «Аппассионату». Как-то дед принес пластинку с «Реквиемом» Моцарта, и мы не раз замолкали, завороженные звучанием хора. А были еще записи Баяновой, Вертинского, Лещенко, Утесова, Юрьевой. И еврейскую музыку я впервые услышал у деда: народные песни на идише пел Соломон Хромченко.

Мечтавший в юности стать киномехаником, дед хорошо разбирался в киноклассике и следил за новинками. Наслушавшись рассказов о звездах немого кино, трофейных лентах, захватывающих приключениях, я шел с ним на фильм про индейцев с Гойко Митичем, или «Великолепную семерку» с Юлом Бриннером, или «Старое ружье» с Филиппом Нуаре.

А дедова коробка шахмат! Крупные точеные фигуры не помещались под крышкой. После обеда они расставлялись на доске. Я слушал объяснения деда, вместе с ним анализировал варианты ходов и все же — проигрывал. Если же мне случалось заночевать у них, утром дед неизменно встречал меня наполеоновским: «Вставайте, сир! Вас ждут великие дела!..»

В бой вздымала команда «В ружье!»

Иль несли минометы в гору —

Одного я не ведал в ту пору:

Где находится сердце мое…

— прочитал я однажды в его блокноте. Как девятнадцатилетний, дед попал на фронт вскоре после начала войны. Отца и младшего брата призвали позже. Подчеркивая год своего рождения, 1922-й, Михаил Бондарь считал послевоенную жизнь подарком: немногие из его сверстников вернулись с фронта. О ком-то (например, о любимом поэте Юрии Левитанском) дед мог сказать: «Он моего года», и этой лаконичной характеристики было достаточно.

Отучившись на курсах офицеров в Подольске, Михаил оказался на передовой лейтенантом и воевал полтора года как командир минометного расчета. После ранения в ногу в сентябре 1943-го, скитаний по госпиталям и получения инвалидности (легкая хромота осталась навсегда) лейтенант Бондарь продолжил службу особистом и встретил день победы в Берлине. Не раз я слышал его любимый рассказ — о поездке к старику-писателю, нобелевскому лауреату Герхарту Гауптману. Кто-то сообщил, что тот голодает. Гауптман встретил советских солдат в кресле, под пледом, и сказал им, что готов искупить свою вину смертью. Узнав, что ему привезли продукты, писатель был растроган. Когда деда просили рассказать о войне, он выбирал эту простую историю, в которой умолкают пушки и звучат иные голоса.

Назначенный начальником лагеря военнопленных, лейтенант Бондарь оставался на службе еще четыре года. В лагере содержались румыны и венгры — солдаты армий-союзниц вермахта. Трудившиеся на стройках, позже они по соглашениям с новыми правительствами были отправлены на родину, и за доставку одной из таких партий отвечал дед. Тогда во второй и последний раз побывал он в Европе.

Демобилизовавшись в 1949-м, дед поступил в Харьковский университет. Учился он на отделении журналистики заочно, по ускоренной программе. Те два университетских года дед вспоминал как лучшие в жизни и гордился полученной квалификацией литературного работника. Учиться пришлось в трудное время. Разгоралась кампания против «космополитизма», и ее жертвой стал литературовед, театральный критик Лев Лившиц. В учебном плане значился курс «Основы сталинского учения о языке». И экзамен по основам марксизма-ленинизма (вопрос касался одной из работ Ленина) проходил так:

Студент: «в своей работе Владимир Ильич Ленин…»
Преподаватель: «и товарищ Сталин…»
Студент: «…следующим важным утверждением Ленина…»
Преподаватель: «и товарища Сталина…»
Студент: «…наконец, делает вывод Владимир Ильич…»
Преподаватель: «и товарищ Сталин…»

Многие студенты прошли войну; среди преподавателей тоже были вчерашние фронтовики — Моисей Зельдович, Георгий Шкляревский и другие. В такой серьезной аудитории и «градус» взаимного уважения был высок: так, кто-то из преподавателей просил старосту ставить перед лекцией на кафедру стакан крепкого чаю. Как-то вместо чая в стакане оказался коньяк. Лектор выпил его не моргнув глазом и приступил к занятиям. О своих учителях — лингвисте Александре Финкеле, литературоведах Валентине Кнейчере и Марке Чернякове — дед отзывался с теплотой. С последним, руководителем его дипломной работы «Очерки М. Горького „По Союзу Советов“», он и после университета поддерживал добрые отношения.

Назначенный сразу после получения диплома директором школы, Михаил Бондарь с семьей оказался в Лубнах Полтавской области. Его жена — моя бабушка Вера Каплан — окончила пединститут и работала учительницей русского языка. «Хто такий директор школи? — приветствовал молодого директора начальник районо. — Це такий стовп, об який кожна свиня спину чуха». Отработав положенные три года, дед еще раз отправился попытать счастья — в Енакиево, где жили его мама и младшие сестры. Но как бы трудно ни жилось в областном центре в середине 1950-х, в небольших городках было еще труднее. По специальности, хоть и не вполне, он проработал только три года: два — цензором Главлита и год в типографии политехнического института. Ему пришлось быть школьным учителем истории и обществоведения, завучем по производственному обучению, преподавателем политэкономии в техникуме общественного питания. Эту свою последнюю работу он полюбил и задержался на ней дольше других, найдя наконец свое призвание. Тогда, в 1968-м, ему исполнилось сорок шесть, а в 1980-м пришлось выйти на пенсию по инвалидности. Но в техникуме его не забывали, и он продолжал бывать там на партсобраниях, а иногда заменял заболевших коллег.

Оказавшись на пенсии, Михаил Бондарь вел деятельную жизнь. Ежедневный маршрут пенсионера складывался из посещения книжных магазинов, прогулки по парку, покупки газет и лекарств в аптеке. Эпоха доступной кардиохирургии еще не наступила, и сердечникам приходилось уповать на искусство лечащего врача и строжайшее соблюдение режима.

Деду повезло: в нем уживались жесткая дисциплина и мощное жизнелюбие. Оно проявлялось и в некотором щегольстве, с которым он выбирал и носил одежду, особенно галстуки. В молодости дед пользовался успехом у женщин, и мы много говорили на эту тему. Точнее, говорил он, а я только слушал, ибо в этом мы оказались с ним непохожи. Он успел увидеть мою будущую жену и остался на мой счет спокоен. А как он хотел дождаться правнука! «Хотя бы одним глазом взглянуть на него, на Алешу!» — шутил дед, ожидая, что правнука назовут в честь моего деда по матери. Но вышло иначе: Михаил, родившийся после смерти прадеда, носит его имя. Два Михаила совсем разные, но думаю, что они понравились бы друг другу — минометчик Второй мировой и боевой инженер Цахала: как минимум, одна общая черта у них есть — страсть к оружию.

В Израиле дед никогда не бывал, но в последние годы взвешивал перспективы отъезда. Не будучи религиозным человеком, он не придавал значения метафизической стороне еврейства. А физическая, так сказать, сторона принесла ему немало огорчений и воспринималась скорее с досадой. Итог его размышлений об этом сводился к тому, что «на Руси» евреем лучше не быть. Говоря о «Руси», он имел в виду территорию русского языка и русской культуры, частью которой он был.

Пытаясь прояснить происхождение нашей фамилии, дед предполагал, что среди его предков были украинцы. По его словам, дед Меер Бондарь, родившийся православным, перешел в иудаизм, чтобы жениться на прекрасной еврейке. Обычно в России той поры такая межконфессиональная любовь, напротив, заканчивалась крещением, и версия деда казалась фантастической. Позже у меня возникла догадка, связанная с историей Меера и его жены Хаи. Прапрадед, георгиевский кавалер, в семье считался то ли погибшим на фронте, то ли убитым при погроме в Гражданскую. Между тем, как рассказывал дед, бабушка Хая, встретив во время войны австро-венгерского офицера, влюбилась без памяти и ушла из дому, оставив детей и мужа, но вскоре вернулась, осознав свою ошибку или убедившись в непрочности нахлынувших чувств. А мой кузен Роман слышал от своей бабушки, сестры моего деда, глухие отрывки слухов об ушедшем из семьи и крестившемся дедушке, которого с тех пор считали умершим, как было принято у евреев. Не это ли основа истории о романе с красавцем-офицером, только наоборот? И не здесь ли кроется исток мнимой родословной? Возможно, дедова память по-своему сохранила услышанные в детстве пересуды, а может быть, желая оправдать своего деда, он представил героиней адюльтера бабушку. У деда были свои отношения с прошлым. Мои предположения — не более, чем тень от тени.

«Ты будешь работать над словом!» — предсказывал дед, когда я осенью 1989-го поступил на русское отделение харьковского филфака, не вполне понимая, в чем, собственно, заключается профессия филолога. «Над чем ты сейчас работаешь?» — спрашивал он частенько, ожидая подробного ответа.

На I курсе мы впервые услышали о русских книжниках — тружениках монастырских скрипториев. Мой опыт общения с Древней Русью состоял из детской поездки во Владимир и Суздаль, книги Евгения Осетрова «Твой Кремль», двух-трех строк в учебниках, нескольких экспонатов исторического и художественного музеев, мельком увиденных церковных интерьеров. На этом фундаменте строились курсы старославянского языка, древнерусской литературы и введения в славянскую филологию, причем последний оказался одним из сильнейших впечатлений за все годы учебы. Виктор Андреевич Маринчак прочитал курс введения виртуозно, с присущим его лекциям оттенком интеллектуального пиршества. Это был прямой разговор о жизни, облаченный в завораживающую форму путешествия во времени. Знакомя нас со славянскими древностями, лектор приоткрывал дверь в мир филологии, пророчески предвидя, что лишь единицы в огромной лекционной аудитории станут филологами. Говоря со студентами о серьезных вещах в доверительной манере, Виктор Андреевич давал понять главное: быть филологом труднее, чем кажется. В попытке «преодолеть произвол» и приобщиться к «возможностям человеческого понимания», как описывал С. Аверинцев призвание филолога, я пришел сначала к изучению концептов — терминов культуры, закрепленных в языке, затем к археографии и текстологии рукописных памятников, а после защиты диссертации — к литературному источниковедению. Школьником я услышал от деда о перспективности занятий на стыке наук. И в конце девяностых навыки лингвиста и текстолога оказались незаменимы при знакомстве с возрождавшимися еврейскими исследованиями. Так я попал в небольшой отряд славистов, занятых славяно-еврейскими языковыми и литературными связями, — славистов на службе иудаики.

Мне было лет десять, когда дед начал говорить со мной о смерти. Впрочем, узнал я о ней раньше: мы с бабушкой часто навещали могилу ее мужа, другого моего деда, которого я не помнил, и я любил эти неспешные прогулки по тенистым дорожкам кладбища. А дед заговаривал о том, что у Юлия Цезаря однажды спросили, как он предпочитает умереть. «Внезапно», — ответил полководец. И дед комментировал: хорошо умереть на ходу, не думая о смерти и к ней не готовясь. Лучше всего — в бою. Еще, бывало, говорили мы о том, сколько прожил кто-нибудь из великих людей. И дед разъяснял, что не так важно прожить долго, как важно прожить достойно. Много лет подряд вспоминал он фразу из какого-то рассказа Уильяма Сарояна: «…а потом мой отец поменял ботинки на похоронные тапочки». И так полюбился нам этот образ, что о всяком умершем говорилось: «Вот и такой-то поменял…» Как образец поведения перед лицом неминуемого рекомендовалась поговорка запорожских казаков: «Поки я є — її нема. Вона прийде — мене чортма», и таким образом оказывалось, что бояться, в общем-то, нечего. А после семидесяти излюбленным анекдотом стал подслушанный разговор случайных прохожих, который мы, смеясь, разыгрывали в лицах:

— Сколько, говоришь, было тому деду?
— Не знаю, лет семьдесят…
— А, семьдесят? Так о чем речь?..

Михаил Бондарь прожил намного дольше, чем предсказывали врачи и предполагал он сам. Постоянно работая над собой, он стал словно больше самого себя, и даже в обыденном разговоре брал на полтона выше. Обладая кругозором ученого, дед остался «старым учителем», чтобы «нести что-то людям», как он любил говорить. За пятьдесят лет, прожитых вместе, бабушка с дедом построили свой мир, в котором царил культ слова. Они хорошо дополняли друг друга: подвижная, говорливая бабушка и вдумчивый, немногословный дед. Поздравляя его с последним, как оказалось, днем рождения, 75-летием, я пожелал себе быть таким же дедом для своих внуков, каким он был для меня. А бабушка в своем стихотворении на случай написала:

Тебе лишь замены не будет вовек,
Еще не родился такой человек!..

Свет блуждающих звезд

В семейном альбоме сохранились фотографии провинциальных актеров Розы Каплан и Наума Трейстмана — родителей моего прадеда, Марка Каплана. Как и герою романа Е. Водолазкина «Соловьев и Ларионов», мне посчастливилось видеть прадеда и говорить с ним. Но Розу и Наума я не застал: она ушла из жизни за десять лет до моего появления на свет, а он — всего за несколько месяцев. Спустя годы детская фантазия и домашние рассказы сложились в мозаику, дополненную фактами из книг по истории еврейского театра и переписки с театроведами — И. Мелешкиной и Ф. Миндлиным.

Рейзеле была старшей дочерью в многодетной семье портного Мойши Батейко и родилась в городке Игумен Минской губернии около 1885 г. Позже, выйдя замуж (как и отец, ее первый муж Биньомин был портным), она жила со своей семьей в Чернигове, а в 1920 г. осталась вдовой с двумя сыновьями-подростками.

Сегодня мы знаем, что в начале 1920-х Роза Каплан выступала на сцене киевского театра «Кунст Винкл» («Уголок искусств»), где она встретила будущего спутника жизни, одинокого актера Наума Трейстмана, ставшего Мите и Яше вторым отцом, а позже внучкам — любимым и любящим дедушкой. Наум (Менахем-Нахум?) родился в Варшаве в 1890-х годах, рос сиротой на попечении родственников, и детство его было не самым счастливым. Свои первые шаги он делал в труппе Эстер-Рохл Каминской. Не сохранив своей настоящей фамилии, он запомнился под театральным псевдонимом (выбранный им псевдоним «Трейстман», «утешитель» на идише — не что иное, как соответствие его имени).

«Кунст Винкл» был основан Ровн-Лейбом («Рудольфом») Заславским и позже возглавлялся Тевье Люксембургом¹. «Кунст Винкл» быстро выдвинулся в число ведущих идишских театров. Достаточно сказать, что в 1922 г., когда в московской «Габиме» гремела на иврите премьера «Гадибука» в режиссуре Е. Вахтангова, театр в Киеве представил «Дер дыбук» на идише (с участием Каплан и Трейстмана); в 1924-м он гастролировал в Одессе с «Ночью на старом рынке» И.-Л. Переца (московский ГОСЕТ поставит ее только через год). М. Ш. Трейстман значился в программках и «Ночи на старом рынке», и «Шапа» Г. Лейвика, и «Саломеи» О. Уайльда, а в театральных документах его амплуа записано как «неврастеник». Р. М. Каплан считалась «характерной», «бытовой», «пожилой героиней», «грандамой». Так что им были по плечу возрастные роли, скорее комического, чем драматического плана. В репертуаре были и национальные пьесы, и европейская драматургия. Так, для бенефиса Лии Буговой, ставшей впоследствии известной украинской актрисой, была выбрана драма Ф. Грильпарцера «Золотое руно» (шла в «Кунст Винкл» под названием «Ди вильде принцесн», «Дикая принцесса»), а в «Саломее» Каплан и Трейстман были задействованы вместе с Буговой и другими².

В 1928 г. театр был реорганизован в передвижной, а к 1931 г. прекратил свое существование, но Роза и Наум к тому времени уже перебрались в Минск. Здесь на основе студии Мойше-Арна Рафальского в 1926 г. возник постоянный театр — будущий Белорусский государственный еврейский театр (БелГОСЕТ). «Театр — это праздник, а всякий праздник доставляет людям радость — как тем, кто его организует, так и тем, кто на нем присутствует. Ищите музыку внутренней жизни роли, гармонию души. Артист без душевной гармонии — ремесленник», — провозглашал Рафальский. Об этом мы знаем от Анны Герштейн — дочери одного из артистов, театроведа, благодаря которой сохранились сведения о некоторых постановках. От нее же мы узнаем, что «восемнадцати молодых актеров, недавних студийцев, было недостаточно для ежедневного выхода к зрителям. И Рафальский, несмотря на свое неприятие „старого“ театра, обращается к актерам старшего поколения, имеющим профессиональный опыт»³. Среди этих актеров «старшего поколения», стало быть, были и наши герои.

Довоенное десятилетие — лучшее время в короткой истории советского еврейского театра. В 1932 г. БелГОСЕТ открылся спектаклем по пьесе А. Корнейчука «Штурм» после переезда в здание бывшей хоральной синагоги. Одна за другой выпускались премьеры, принесшие театру популярность в Беларуси и во всей стране. О нем писали в местной прессе на идише и по-белорусски. Гастроли по республике, по Украине, в Поволжье, Закавказье, Ленинграде, в занятом советскими войсками Белостоке летом 1940 г. позволили тысячам зрителей познакомиться с искусством еврейских актеров. Выездные спектакли постоянно давались на предприятиях, в колхозах и воинских частях.

Не зная всех постановок, в которых были задействованы Роза и Наум, я лишь примерно представляю себе их роли. Так, в спектакле «Ди кишефмахерн» («Колдунья») по А. Гольдфадену, постановка Виктора Головчинера, Роза Каплан играла мачеху. «Художественная точность была у Р. Каплан (властная, распущенная, грубая мачеха)», — читаем у Герштейн⁴. На одном из сохранившихся снимков актриса запечатлена в роли Слепой Королевы из пьесы «Дер фалшер кейсер» («Самозванец»), на другом — в роли Стере из неизвестной пьесы. В эти годы в театре шли «200 000», «Тевье-молочник», «Гершеле-Острополер», «Два недотепы».

В 1937 г. над театром впервые нависла угроза: был арестован и расстрелян Рафальский. Но художественным руководителем стал Головчинер, и коллектив продолжил работу. Следующим серьезным испытанием стала война, начало которой застало труппу на гастролях в Витебске. Некоторые артисты не успели эвакуироваться и погибли в гетто, другие ушли на фронт. В Новосибирск отправились актеры старшего поколения, и там театр проработал четыре года, собирая полные залы. Не успев забрать костюмы и декорации, пожилые актеры с воодушевлением мастерили их из подручных материалов. В эти годы были поставлены «Бар Кохба» и «Суламифь». Моя бабушка Вера, которая жила в эвакуации там же, в Новосибирске, была постоянным зрителем театра и приводила с собой друзей: язык не был преградой, если на сцене шло захватывающее действо. Полуголодная жизнь скрашивалась заботой о близких. Накормив мужа и внучку, Роза оставляла себе кусочки поджаренного хлеба («Вы не представляете, как я люблю жареный хлеб!» — увлечённо играла она домашнюю репризу).

БелГОСЕТ. Сцена из спектакля. Справа — Р. Каплан

Казалось бы, после войны можно было вернуться к прежней жизни. Но труппа не сразу уехала в Минск: здание театра серьезно пострадало от бомбежек, да и актерам было негде жить. К тому же вскоре БелГОСЕТ вынужденно лишился художественного руководителя. И прежнего зрителя почти не осталось — Холокост в Беларуси был особенно опустошительным. Но актеры держались мужественно и, надеясь на лучшее, играли в чужих залах.

В январе 1948 г. в Минск приехал прославленный коллега и учитель, старый друг Соломон Михоэлс. Естественно, он не мог не побывать у своих друзей — еврейских актеров, хотя должен был смотреть спектакли в других театрах. Радость встречи и надежды на будущее утром 13 января были перечеркнуты страшной вестью: Соломон Михайлович погиб! В книге М. Гейзера о Михоэлсе есть примечательные страницы, основанные на свидетельствах очевидцев. Журналист Айзик Платнер в своем репортаже «Последняя роль Михоэлса» писал:

«…в это утро весь мир был завален снежным потопом, и казалось, что люди спасались в ковчеге, только что из него вышли и теперь делают свои первые шаги по заснеженной земле… У театрального сквера, сквозь белую пелену, я увидел идущих мне навстречу актеров минского еврейского театра. Они были взволнованы, в глазах ужас. Без всяких предисловий они мне сразу выпалили: „Михоэлса убили!“ Потом мы пошли в морг. Было нас немного: я, старый актер Наум Трейстман и несколько молодых артистов — бывших воспитанников московской Еврейской театральной студии… Молодой санитар… открыл перед нами дверь. Сразу же у входа первым лежал Соломон Михоэлс. Он был в шубе, одна пола наброшена на другую. В воротнике шубы покоилась непокрытая голова Михоэлса. Нижняя губа, хорошо знакомая по фотографиям, была опущена, будто он чем-то недоволен, обижен. Левая щека опухшая, заплыла кровоподтеком, как после кровоизлияния…»

Судебный эксперт Валентина Карелина вспоминала:

«…в толпе не только плакали и молились. Наум Трейстман: — Помните его Тевье-молочника, его золотые слова: «Знаете ли вы, что есть Бог на свете? Я не говорю, мой Бог или ваш Бог, я говорю о том Боге, об общем нашем Боге, который там наверху сидит и видит все подлости, что творятся здесь, внизу…»

Первый голос: — Наум, умоляю вас! Говорите шепотом.

Второй голос: — Вы нас всех погубите!

Третий голос: — А что, разве уже нельзя читать Шолом-Алейхема?

Наум Трейстман: — А его великий король Лир: «Нет, не дышит! Коню, собаке, крысе можно жить, но не тебе. Тебя навек не стало, навек, навек, навек, навек, навек! Мне больно…» Эдгар: «Он умер». Кент: «Удивительно не это, а где он силы брал, чтоб жить так долго». Лир: «Боги, в высоте гремящие, перстом отметьте ныне своих врагов! Преступник, на душе твоей лежит сокрытое злодейство. Опомнись и покайся! Руку спрячь кровавую, непойманный убийца!»

Второй голос: — Эти актеры всех нас погубят.

Снежная буря усиливается. И у всех в толпе, стоящей неподвижно, уже по две шапки: своя и снеговая. Бешеный порыв ветра сносит корону из снега с головы короля Лира — Михоэлса — Трейстмана…»

Голоса, прозвучавшие в те горькие дни, пророчили беду. И она разразилась закрытием театра Михоэлса — ГОСЕТа, разгромом Еврейского антифашистского комитета и казнью его членов, наступлением на еврейскую культуру по всем фронтам, ростом антисемитизма и глухой вражды и, наконец, апофеозом мракобесия — «делом врачей».

Проработав еще год, БелГОСЕТ был закрыт весной 1949 г. под предлогом «нерентабельности». Актеры разошлись кто куда. Некоторым даже удалось продолжить профессиональную жизнь в театрах и студиях, а Роза и Наум переехали в Харьков, к сыновьям и внукам.

Странствия окончились. Все, что у них отныне было, — маленькая комнатка в коммуналке, нищенская пенсия и воспоминания. Но их жизнь по тем меркам была счастливой: родные были живы и жили рядом. Оставшись одиноким после смерти жены, по-матерински ухаживавшей за ним (она и была, как вспоминал сын актера Берëзкина, «а эмесе йидише маме», «настоящей еврейской мамой»), Наум стал чем-то вроде экспоната кунсткамеры, украшением хлебосольных обедов в доме пасынка и невестки. За семейным столом он декламировал монологи из какой-нибудь роли или рассказывал об актерах прошлого. Слушая его, гости не пытались сохранить услышанное или разыскать утраченное: всем казалось, что эпоха театра на идише ушла безвозвратно. И вновь слово А. Герштейн: «Сейчас уже почти никого из актеров и режиссеров нет в живых. В Республике Беларусь еврейского театра больше нет. Лишь иногда кто-то из зрителей старшего поколения вспомнит взволновавшую его сцену из спектакля или актерскую работу, оставившую в душе особенно сильное впечатление. Свои размышления, свой опыт, свое умение театр не смог передать никому»⁵.

Однако в семье актерский дар не исчез: им щедро была наделена бабушка, хотя артисткой не стала. Ее подмостками был школьный класс: работая учительницей, она пользовалась актерскими приемами, а умение сыграть экспромт не раз выручало ее в быту. Профессиональным актером стал племянник Розы Валерий Батейко, сын ее младшего брата Льва, игравший в Московском театре оперетты, а правнук Виталий Бондарь, мой отец, много лет выходил на сцену украинского драматического театра имени Т. Шевченко. В 1991 г., на волне еврейского ренессанса, в Харькове возник театр «Унзер винкл» (о «Кунст винкле» мы тогда не знали) на русском языке, и отец сыграл в нескольких постановках. Но время было отъездное, актеры покидали и театр, и страну. С 1996 г. отец тоже жил в Германии, не возвращаясь больше к актерскому ремеслу. Но как знать, не даст ли старая лоза новых побегов?

Этюды о чуде

Осенью 1991-го филологам-третьекурсникам Харьковского университета предстоял непростой выбор, требовавший некоторых размышлений: преподаватели кафедр русского языка, русской и зарубежной литературы объявляли набор в научные семинары для специализации и подготовки дипломных работ. Выбор студентов зависел от того, кто набирал семинар, и от предложенных тем. Бесспорными фаворитами были профессор Александр Михилëв с темами по современной французской, английской и американской литературе и доцент Маринчак, отец Виктор, который преподавал историю языка и культуры в духовно-символическом и мифопоэтическом ключе. Ведущие других семинаров тоже преподавали на нашем курсе — Лилия Быкова («Ложные друзья переводчика: русско-польские параллели»), Геннадий Зельдович («Русские временные квантификаторы») и прочие.

Среди них была и профессор кафедры русского языка Ефросинья Фоминична Широкорад, а ее семинар назывался «Историко-семасиологическое изучение лексики русского языка». Погруженные в мечты о науке, мы с моим другом Олегом Ковалем, учившимся на втором курсе, попросили Е.Ф. о консультации, надеясь получить ориентиры в изучении санскрита: начитавшись Вяч. Вс. Иванова и В. Н. Топорова, мы решили, что готовы заняться индоевропеистикой. Разговора о санскрите не вышло, но что-то услышанное в той беседе поставило точку в моих сомнениях. Научный семинар был найден.

Решение учиться у Широкорад явилось по нескольким соображениям: и тяга к истории языка и славянским древностям, которую я почувствовал еще с первого курса, после лекций по введению в славянскую филологию, и ее обаяние, которое не сразу, но постепенно приоткрывалось в общении. Это было обаяние безыскусной правды, надежности и какой-то глубокой, органичной доброжелательности. Однако с ней не было просто: она не любила бездельников и говорунов, и требовалось всегда быть в тонусе. Ее нелицеприятность, равнодушие к чинам и званиям, вообще некоторая бескомпромиссность бросались в глаза. Привычное: «Работать надо!» — раздавалось на лекциях, в беседах с глазу на глаз, в отзывах о диссертациях и книгах. Но когда она видела интерес к своему предмету или толково проделанную работу, взгляд ее теплел. «Все мы вышли из теплых рук Ефросиньи Фоминичны Широкорад, как русские писатели из гоголевской шинели, — писал О. Коваль. — Или из ее теплой кофты — мне кажется, она всегда была в нее одета».

Репутация взыскательного руководителя способствовала отсеву семинаристов. В конечном счете нас осталось пятеро. Работа планировалась индивидуально, с учетом темы каждого студента, а встречи с руководителем проходили как обсуждение найденных в текстах словоупотреблений, разбор словарных значений и библиографических ссылок. Любой, даже многократно проверенный текст, после ее правок пестрел пометами. От каждого требовалось ведение картотеки с библиографическими описаниями и словарными статьями. В ходе длительных поисков мы нашли тему — «Концепт „Чудо“ в языке и культуре восточных славян». После выхода в свет сборника статей «Логический анализ языка. Культурные концепты» слово «концепт» не сходило с филологических уст; заданное им направление становилось модным. Материал набирался, в основном, за счет этимологических разысканий по слову чудо и однокоренных, а также диво и его словоформ. Дополнительно фиксировалось словоупотребление по литературным памятникам, начиная с древнейших житий и заканчивая современной беллетристикой; выявлялся массив словарных значений по всем доступным словарям славянских языков.

Семинарские занятия продолжались два с половиной года, и после них я с отличием защитил дипломную работу. «На добрую память с пожеланием успехов. Е. Широкорад» — такой надписью на выпуске «Вестника Харьковского университета», в котором опубликована ее статья об этимологии слова дева, мой научный руководитель отметила незабываемый день защиты.

«…В её доме не было признаков старости. Это поражало в первый момент, но потом не удивляло. Даже не замечалось, как её возраст. Вероятно, за этим приходили сюда — за временем, которое не умирает, за историей, которая не кончается». Написанные о другом человеке, эти строки как нельзя лучше подходят профессору Широкорад. Я часто бывал у нее дома, в однокомнатной квартире на пятом этаже хрущевки, где она жила в окружении рукописей и книг и где шли наши неспешные разговоры, приправленные растворимым кофе со сгущенным молоком. Изредка Е. Ф. приходила и к нам домой; мы встречались на заседаниях харьковского историко-филологического общества, в библиотеке и на конференциях. Она была желанным гостем на защите моей диссертации.

Летом 2008 г. в университете и на кафедре отмечалось ее 80-летие. Из приветственного слова «Встреча с Радостью», с которым выступила соавтор юбиляра Леонора Черняк, я узнал, что изысканное древнерусское имя «Ефросинья» по-гречески означает «радость». Получается, мой путь к историческому языкознанию проходил под знаком «чуда» и «радости». И сама судьба Е.Ф. сложилась в согласии с ее именем. Потеряв на фронте двух старших братьев, она решила по примеру одного из них стать учительницей. В 1948 г., окончив школу, она поступила в Харьковский университет. Предполагала ли тогда девочка Ася, что вся ее жизнь будет связана с университетом? Студентка, аспирантка, молодой преподаватель, доцент, профессор — все ступени карьеры прошла она на родной кафедре. Е.Ф. была широким специалистом: в сферу ее интересов входили и грамматика, и синтаксис, и история литературного языка (ее диссертация, защищенная в 1959 г., посвящена языку произведений Ломоносова). Но главной ее любовью была славянская этимология, в которой она заслуженно считалась одним из крупнейших знатоков. Пока это было возможно, она покупала новые выпуски «Этимологического словаря славянских языков» под редакцией О. Трубачева и тома других словарей, а в специальной периодике появлялись ее работы.

Ежедневный кропотливый труд, несуетная забота о точности слов, неторопливая и негромкая речь — так Е.Ф. хранила филологию, но и филология хранила ее. Воспитанная своими учителями, корифеями довоенного филфака, — В. П. Бесединой-Невзоровой, Н. М. Баженовым, А. М. Финкелем, о которых она рассказывала с трепетом, Е.Ф. была звеном в эстафете научных поколений. От ее учителей ниточка тянется к дореволюционной науке, к тем, кто слушал лекции самого Александра Потебни.

Не читая уже лекций и не ведя семинаров, Е.Ф. ежедневно бывала в университетской библиотеке, где работала над своим многолетним проектом — этимологическим словарем русского языка.

Днем 1 декабря 2010 г., побывав в библиотеке и заглянув на кафедру, она предупредила присутствующих, что отправляется на несколько дней к племянникам в Шебекино. Неделю спустя она не подходила к телефону, и коллеги, заволновавшись, наведались к ней. В двери они обнаружили телеграмму от разыскивавшей ее шебекинской родни.

Ученики разных поколений, собравшиеся у закрытого гроба в зале крематория, свидетельствовали: Ася Широкорад выбрала верную дорогу. «Всю жизнь она работала над собой и умерла в доброй старости, насытившись годами, как библейские патриархи», — провожал ее о. Виктор Маринчак.

Евангельские чудеса

«Нечто, обозначающее цельную ситуацию, в которой «говорение» предполагает «слушание» и наоборот, — «круговорот речи» или даже нечто большее — «круговорот общения». Так определяет «Чудо» словарь Юрия Степанова «Константы»⁶. Иными словами, Степанов допускает сближение «Чуда» и «Слова» (подтвержденное и этимологией: слав. *čudo — это «чудо, воспринятое на слух»⁷). Христианское понимание «Чуда», отмеченное в тексте Евангелий, проникает в восточнославянскую культуру с переводами Нового Завета. В Евангелиях описано несколько десятков чудес, совершенных Иисусом, но при этом они редко обозначаются собственно словом чудо. Это слово может присутствовать в текстах, и тогда оно выступает как ключ к повествованию о «Чуде». Изредка чудеса называются делами или знамениями. Значительно чаще бывает так, что описанная ситуация не содержит «чудесной» лексики. Но, принимая модель «Чуда» как «круговорота общения», можно заметить устойчивые и повторяющиеся признаки «чудесной» ситуации⁸:

— Ряд обозначений «Чуда» представлен в Евангелиях существительными дела, знамения, чудеса. Однако редкость появления этого признака говорит о том, что он в структуре концепта не главный;

— «Чудо», в согласии с гипотезой о тождественном устройстве концептов «Чудо» и «Слово», возникает во время встречи и общения двух сторон. Один из участников контакта неизменен — это Иисус, всегда названный по имени. Второй — человек, находящийся в кризисной ситуации, требующей разрешения, — болезни или недостатка (слепота, немота, глухота, одержимость бесами). В тексте названо лицо и его атрибут, обозначен признак «объект»: теща, лежащая в горячке (Мф. 8:14), глухой косноязычный (Мк. 7:32), страждущий водяною болезнью (Лк. 14:2);

— Признак «встреча/установление контакта» представлен как просьба, молитва страждущего с использованием глаголов приступити, кланятися, поклонитися⁹, которые можно рассматривать как описание собственно встречи, и других глаголов: глаголати, зъвати, возопити, молити, отъвещати, вознести гласъ, возопити гласъмь велиемъ, очистити, помиловати, возложити руку, сънити исцелитъ, помочи. Можно говорить об открытости, ожидании чуда как одном из условий его совершения: «Христос, как известно, не мог творить чудеса в Назарете: там никто не ждал от него чуда и не открывался чуду <…> Христос исцелил женщину, открытую чуду»¹⁰. В то же время отмечены примеры, когда инициатива в установлении контакта исходит от Иисуса, и в таком случае признак выступает как «благорасположение», «предложение изменения»: И видя Иисус веру их, сказал… (Мф. 9:2), Иисус, увидев ее, подозвал… (Лк. 13:12);

— Признак «способ/средство воздействия». Он, в свою очередь, состоит из компонентов: «слово к страждущему» (в ответ на его просьбу) со значением «испытание веры»: И говорит им Иисус: веруете ли, что Я могу это сделать? (Мф. 9:28); «испытание готовности к чуду»: хочешь ли быть здоров? (Ин. 5:6), а также слова с предписанием «восполнить недостаток», выраженным глаголами: очистися, деръзаи, въстани и возьми и иди, не плачися, гряди вънъ, буди тебе яко же хощеши, простьри руку, прозьри; и, наконец, «констатация свершившегося изменения»: ибо не умерла девица, но спит (Мф. 9:24). Само словесное воздействие Иисуса описано глаголами рече, глагола, отъвеща, возгласи, вопроси, возъва;

— Признак «подготовка к чудотворному действию», который реализуется в словах: милосердовати, приступити, приiти, обратитися, видети, разумети, дивитися, возьрети на небо, въздохнути и связан с компонентом «акт чудотворения», описанным как прикоснутися, простеръ руку, въложити перъсты, плинути, сътворити бръние, коснувъ одръ, имъ за руку, помазати очи, возложити руку. Сам «способ чудотворства» представлен комбинацией признаков «слово», «намерение» и «действие», но может быть выражен только как «слово» или только как «действие». Иными словами, в каждом конкретном явлении «Чуда» реализуется общая модель, но в наборе компонентов того или иного признака концепта, как и в их последовательности, она достаточно свободно варьируется;

— Дополнительные элементы вступления, заставки, диалога между Иисусом и страждущим, замедляющие развитие действия: а) нравоучение: о, род неверный и развращенный! Доколе буду с вами? Доколе буду терпеть вас? (Мф. 17:17); б) обращение к Богу: Отче! Благодарю Тебя, что Ты услышал Меня… чтобы поверили, что Ты послал Меня (Ин. 11:41—42); в) притча: [Хананеянка] говорила: Господи! Помоги мне. Он же сказал в ответ: не хорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она сказала: так, Господи! Но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их. Тогда Иисус сказал ей в ответ: о, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему (Мф. 15:26—28);

7) Признак «разрешение кризиса», «восполнение недостатка», «мгновенное преображение», с таким лексическим и синтаксическим выражением: а) использование слова абие (тотчас): и он тотчас очистился от проказы (Мф. 8:3); б) указание на время происходящего: и выздоровел слуга его в тот час (Мф. 8:13); в) синонимическое (тавтологическое) обозначение происходящих изменений: и возвратился дух ее; она тотчас встала (Лк. 8:55); г) интенсификация признака: и горячка оставила ее, и она встала и служила им (Мф. 8:15). Возможно «восполнение недостатка» в случае двух кризисных состояний сразу: и тотчас отверзся у него слух, и разрешились узы его языка (Мк. 7:35);

8) Признак «эффект славы», в структуре которого отчетливо выделяется несколько уровней по степени яркости этого эффекта: а) «удивление», выраженное глаголами чудитися (удивиться): народ же, видев это, удивился (Мф. 9:8) и дивитися: и чрезвычайно дивились (Мк. 7:36); б) «страх, ужас»: и всех объял страх (Лк. 7:16); ученики ужаснулись от слов Его (Мк. 10:24); в) «прославление», которое может выражаться в сочетании с глаголом одной из предшествующих фаз: народ же, видев это, удивился и прославил Бога (Мф. 9:8) или самостоятельно. Отмечаются другие лексические средства с семантикой «славы»: и весь народ, видя это, воздал хвалу Богу (Лк. 18:43). Несомненно, важен для характеристики концепта компонент «вера». Его близость к «чуду» объясняется развитием «чудесной» ситуации по направлению к пределу, результату воздействия, и этим результатом можно считать «уверование» в творца чуда — Иисуса.

Итак, структура концепта «Чудо» включает как обязательные, так и дополнительные элементы. Располагаются они в определенной последовательности, разворачивая картину чудесного явления. «Чудо» происходит в точке встречи Иисуса и «объекта» в ситуации «кризиса» или «страдания». Болезнь или недостаток «объекта» предполагает его готовность к изменению, необыкновенному контакту («молитва» или «просьба»), но также «инициативу чудотворца», проявляющего благую волю. Как кульминация действия, происходит «чудесное воздействие» и «преображение», нередко мгновенное, в котором заключается сверхъестественный эффект. Как следствие этого преображения выступает реакция «прославления» (обратный импульс от человека к Иисусу и Богу; «возвращение» той самой «ценности», обмен которой предполагается в общении сторон) и «торжество веры» («спасение»).

Житийные чудеса

Если евангельские эпизоды чудес уподобить сценическому действу, в котором событие разворачивается во времени (перед читателем проходят «экспозиция», «развитие действия», «кульминация», сменяющаяся «овациями» и «занавесом»), то похожая «драматургичность» подхватывается затем литературой житий святых, так что предложенный выше сюжетный, ситуационный принцип регистрации «Чуда» применим и к агиографическому жанру. Кристаллизующийся на христианском Востоке из различных источников, проникающий в Европу и на Русь, этот жанр включает мотив исцеления, превращая его в стереотип, «трафарет ситуации» (по Д. С. Лихачеву). «Чудо в житийной литературе — совершенно необходимая составная часть. Только оно вносит движение и развитие в биографию святого»¹¹. Обязательность житийных формул в описании жизни и деяний святого составляет часть агиографического канона. Жития, перенимая пафос новозаветных историй, не наследуют их поэтику буквально; житийные исцеления более разнообразны — не только сам святой, но и его тело (мощи) исцеляет людей. Таковы, например, посмертные чудеса Алексея, человека Божия из знаменитого византийского жития: «Страждавшие неисцелимыми недугами, взглянув на святого, разрешились от всех скорбей своих — немые заговорили, слепцы прозрели, одержимые демоном стали здоровы, прокаженные очистились и всякая иная болезнь отошла от них»¹².

«Чудо» как «знак верности и преданности»¹³ отвечает предназначению жития — быть посредником между миром реальным, несовершенным, конечным и идеальным, истинным, нетленным. Эта функция требует соблюдения канона, который практически исключает новизну и фабульную занимательность. Заменой этих впечатлений служит умиление (близкое к реакции на чудо), позволяющее читателю прикоснуться к образу святости, воплощающему уподобление Христу. Умилением, с помощью страха божия освобождающим восторженное изумление чуду, агиография создает атмосферу подданнической присвоенности, в которой легко блаженствовать. Таковы, согласно Б. Берману, универсалии житийной поэтики¹⁴.

Но повествуя о чуде, житие, с одной стороны, сохраняет жанровую трафаретность, а с другой обнаруживает приметы занимательности. Особенно заметны новые черты в житиях Русского Севера. «В разделе чудес агиограф был менее всего связан обязательным соблюдением риторических правил житийного жанра: каждое чудо представляло собой отдельный самостоятельный рассказ о каком-то событии, и рассказ этот мог быть либо сухой протокольной записью в несколько строк, либо развернутым повествованием, длительным во времени и сложным своими перипетиями»¹⁵ — писал Л. Дмитриев.

«Сфера чудесного» в житийной поэтике представлена, прежде всего, самим словом чудо, которое функционирует в текстах так:

— Вводит в тональность повествования, играет роль ключа к эпизоду либо эмблемы, открывающей «чудесный» эпизод: хочу побеседовать с вами о преславных чудесах, которые творит Бог праведникам (примеры — из «Жития Сергия Радонежского» Епифания — К.Б.)¹⁶;

— Обрамляет эпизод с чудесным событием: сколь много, говорит, чудес творит Бог с помощью своего служителя, святого Сергия, может быть, и к нам будет милосерден… и радуясь, пошел к себе, благодаря Бога, творящего дивные и славные чудеса с помощью праведника;

— Регистрирует состоявшееся чудо, как бы присваивает ему ярлык: узнали об этом чуде от ученика святого [Сергия].

Роль «ключа» выполняет и эмблема в тексте, появляющаяся там, где житие останавливается, чтобы включить рассказ о чуде. В этом случае о чуде говорится в рамках маленьких вставных новелл: и стал столь добродетелен, что творил чудеса. Скажем нечто о них. Чудо первое… («Житие Серапиона», л. 15об.)¹⁷. Точно так же может вводиться и второе, и третье, и десятое чудо. Списки многих десятков посмертных чудес присоединяются зачастую к основному тексту жития.

Наблюдения над текстами показывают, как строится агиографическое повествование о чудесах:

— предисловие рассказчика (Хочу побеседовать с вами о преславных чудесах… или: Скажем нечто о них…);

— место действия и обозначение ситуации (Так как не было вблизи обители воды, а братия умножилась, нужно было издалека носить воду… или: Пришла смертоносная язва на Великий Новгород…);

— кризис (и поэтому кое-кто начал роптать на святого, говоря, зачем, не подумав, основал здесь обитель, рядом с которой нет воды; — примеры из «Жития Сергия»);

— необязательный элемент: святой увещевает братию, отсылая к общеизвестному прецеденту, как правило, из Библии (Бог захотел обитель создать, чтобы прославить его святое имя; дерзайте в молитве и не пренебрегайте, и если строптивым израильтянам дал воду из камня, то вас, работающих ради него день и ночь, отвергнет ли?);

— молитва, состоящая из прославления Бога (молю, Боже, Отче Господа нашего Иисуса Христа, создавший небо и землю); самоуничижения и упования (о том молимся мы, грешные и недостойные рабы твои: услышь нас и яви славу свою); конкретной просьбы, иногда сопровождающейся апелляцией к библейскому прецеденту (как в пустыне сотворил чудо Моисею крепкой рукой, заставив своим повелением водоточить камень, так и здесь покажи свою силу, дай нам воду на этом месте). Стандартное содержание молитвы может быть дано и без вводных слов (Архиепископ Серапион, объятый скорбью, начал молится Богу и святой Богородице со слезами);

— внезапное изменение, собственно «Чудо» (и только проговорил святой и место наметил, как внезапно появился мощный источник, который и сегодня все видят

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мелешкина И. А. «Кунст Винкл». Еврейский театр в Киеве первой трети ХХ в. // Труды по иудаике. История и этнография. Вып. 16. Евреи в мировой истории, культуре и политике. Мат-лы Междунар. науч. конф. 26.04.2020. СПб.: Петербургский институт иудаики, 2020. С. 107—122.

Вернуться

2

Там же. С. 117.

Вернуться

3

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. Минск, 2000. С. 45.

Вернуться

4

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. С. 60.

Вернуться

5

Герштейн А. Г. Судьба одного театра. С. 91.

Вернуться

6

Степанов Ю. С. Константы. Словарь русской культуры. М., 1997. С. 247.

Вернуться

7

Этимологический словарь славянских языков. Вып. 5. М., 1978. С. 35.

Вернуться

8

В ходе работы над темой «чуда» привлекались церковнославянские евангельские тексты. В этой книге принят компромиссный подход: слова и словоформы даны на церковнославянском языке, но в современной орфографии; цитаты из Евангелий — в Синодальном переводе на русский язык.

Вернуться

9

Церковнославянские формы приводятся с упрощением орфографии, в частности, [ѣ] передается через [е], но [ъ] и [ь] сохраняются.

Вернуться

10

Померанц Г. С. Docta ignorantia // Знамя. 1995. №12. С. 204.

Вернуться

11

Лихачев Д. С. Изображение людей в житийной литературе XIV — XV вв. // Труды отдела древнерусской литературы (далее — ТОДРЛ). Т. 12. 1956. С. 107.

Вернуться

12

Византийские легенды / Изд. подгот. С. В. Полякова. М., 1972. С. 161.

Вернуться

13

Аверинцев С. С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997. С. 127.

Вернуться

14

Берман Б. И. Читатель жития (Агиографический канон русского средневековья и традиция его восприятия) // Художественный язык средневековья. М., 1982. С. 164.

Вернуться

15

Дмитриев Л. А. Жанр севернорусских житий // ТОДРЛ. Т. 27. 1972. С. 193.

Вернуться

16

Житие преподобного и богоносного отца нашего Сергия чудотворца, написанное учеником его Епифанием Премудрым. Памятники древней письменности и искусства. №58. СПб., 1885. С. 99. Цитаты из житийных текстов даются в авторском переводе на современный русский язык.

Вернуться

17

Моисеева Г. Н. Житие новгородского епископа Серапиона // ТОДРЛ. Т. 21. 1965. С. 147—165.

Вернуться