Анна Ив
Петька, Микробот и Великий Флудильщик

Глава 1. Рогатка и серебряная пуля

Петька Клюквин задержался в школе дольше обычного, и вовсе не потому, что его оставили после уроков переписывать контрольную, хотя именно это и послужило первопричиной. Просто, когда прозвенел последний звонок, Петька уже битых полчаса сидел над листком в клеточку и старательно выводил там, но не столбики цифр, а кривоватую фигуру злодея по имени Доктор Кабачок, который в его комиксах отвечал за самые коварные замыслы. Математика, а точнее её полное отсутствие в голове, располагала к творчеству куда сильнее, чем к решению уравнений. Когда Татьяна Степановна, потеряв очки, а вместе с ними и последние крохи терпения, отпустила его наконец на свободу, школьный двор уже опустел и приобрел тот особенный предвечерний оттенок, когда даже обычная лужа у крыльца кажется наполненной таинственным смыслом.

Петька вышел на крыльцо и глубоко вдохнул воздух, пахнущий мокрым асфальтом и прошлогодней листвой, которую дворник Захар не успел смести в углы. В правой руке он сжимал рогатку, вырезанную из старой берёзовой ветки ещё в начале мая, а в левой карман его куртки, где обычно хранился скомканный проездной билет, оттягивал горсть мелких камешков, собранных по дороге на учёбу. Рогатка была предметом особой гордости, потому что Петька мастерил её сам, а резинку для неё выменял у пятиклассника Синицына на два самодельных значка с Капитаном Огурцом и обещание нарисовать третий, с Сеньором Помидором, в полный рост. Сейчас, оглядывая пустой двор, Петька прикидывал, куда бы её применить с максимальной пользой. На кусте сирени сидела толстая и важная ворона, похожая на завуча в сером пальто, и чистила клюв о ветку, не обращая на мальчика ровным счётом никакого внимания.

— Вот ты-то мне и нужна, — пробормотал Петька без особой, впрочем, злобы.

Ворона была ему не враг, но в качестве условной мишени подходила идеально: крупная, неподвижная и явно никуда не спешившая. Петька нашарил в кармане гладкий камешек, но тот предательски выскользнул и укатился в трещину асфальта. Чертыхнувшись, он шагнул с крыльца и побрел по краю газона, высматривая себе замену. Именно тогда, в трех шагах от скамейки, на которой пенсионерки по утрам обсуждают здоровье и цены, Петька заметил в пожухлой траве блестящий шарик.

Сперва он решил, что кто-то потерял подшипник. Мало ли что могло вывалиться из сломанного самоката или инвалидной коляски, с которой дядя Гриша, местный философ, иногда появлялся во дворе. Петька нагнулся и осторожно поднял находку. Шарик оказался на удивление легким, чуть теплым на ощупь и совершенно гладким, без единой царапины или шва. На солнце, лениво выглянувшем из-за облака, он переливался матовым серебром и слегка вибрировал в ладони, будто внутри него тикал крошечный механизм. Петька поднес его поближе к лицу и даже легонько дунул, смахивая невидимую пыль, но шарик оставался безупречным. «На пулю похож», мелькнуло у него в голове. Идеальную пулю. Лучше не бывает.

Он зажал шарик в пальцах и оценивающе посмотрел на ворону. Та по-прежнему сидела на ветке и теперь разглядывала Петьку с явным пренебрежением, склонив голову набок. Петька мысленно прикинул траекторию, поправил резинку на рогатке и, устроив серебряный шарик в кожаном ложе, отвел руку для выстрела. Он даже успел прищурить левый глаз, как учил его один старший товарищ, когда шарик внезапно потеплел уже по-настоящему, почти обжег пальцы, а потом, к величайшему изумлению стрелка, раздался треск, похожий на звук рвущейся фольги, и вокруг шарика раскрылись шесть тончайших лапок.

Петька настолько опешил, что выпустил рукоятку рогатки, и та, хлопнув резинкой по запястью, повисла на шнурке. Шарик, вернее, то, что секунду назад было шариком, теперь бойко стояло на этих самых лапках на Петькиной ладони и походило на миниатюрного металлического паучка, собранного из деталей конструктора, которые попали в руки к сумасшедшему часовщику. Лапки были ажурные, с микроскопическими шарнирами, и каждая заканчивалась крошечной присоской, прямо как у игрушечных лизунов. Петька открыл рот, чтобы что-то сказать, но не успел, потому что существо первым нарушило молчание.

—Эй, полегче! У меня дипломатический иммунитет! — произнесло оно голосом, который меньше всего ожидаешь услышать от предмета размером с божью коровку.

Голос был низкий, потрескивающий, с характерными помехами старого лампового радиоприемника, какие показывают в фильмах про военные годы, и в нем странным образом уживались оскорбленное достоинство и паническая нотка:

— Я вам не желудь и не теннисный мяч, юноша, чтобы меня метать в представителей вороновых.

Ворона на кусте, услышав эту тираду, хрипло каркнула, то ли соглашаясь, то ли протестуя, и на всякий случай перепорхнула на ветку повыше. Петька же медленно, стараясь не делать резких движений, поднял ладонь к глазам. Лапки членистоногого подогнулись, как у паука, который готовится к прыжку, а на верхней части тельца открылась крохотная линза, блеснувшая изумрудным огоньком. Он понял, что на него смотрят, причем смотрят оценивающе и, кажется, не слишком одобрительно.

—Ты чего?.., — начал Петька первое, что пришло в голову, но вопрос получился глупым, и он замолчал.

Существо, видимо, уловило его растерянность и немного смягчилось, хотя лапки все еще подрагивали в боевой готовности.

—Чего, чего, — передразнило оно, но без настоящей злобы. —Пытаюсь сохранить себе процессор и все сопутствующие микросхемы, вот чего. Меня чуть не размазало о ближайшую стену, а вы, молодой человек, интересуетесь абстрактными категориями.

Линза моргнула, и Петька услышал едва различимый щелчок, какой издают старые фотоаппараты.

—Впрочем, вынужден признать, ваша рогатка, хоть и примитивное орудие, обладает превосходной баллистикой. Я успел произвести расчеты. Меня зовут Мотя, сокращенно от Модель ТЬ-100500, и если вы сейчас же не спрячете меня в какое-нибудь темное и безопасное место, то через три минуты двадцать восемь секунд за мной придут, и это будут отнюдь не филателисты.

Петька продолжал таращиться на Мотю с выражением лица, которое Татьяна Степановна назвала бы —пробуждением от спячки. Мысли скакали, как горох по паркету: он нашел робота, настоящего микроскопического робота, который говорит, требует убежища и ссылается на какой-то дипломатический иммунитет. Откуда он взялся? Почему его зовут как котенка из старого мультфильма? И что за филателисты, когда на дворе двадцать первый век?

—Слушай, сказал Петька, обретя наконец дар речи, —а ты вообще кто? Ты из „Умного Города“, да? У нас по телику показывали репортаж, что они каких-то нано-уборщиков испытывают. Ты пол подметаешь?

Мотя, услышав про подметание, оскорбился так глубоко, как может оскорбиться только существо, осознающее собственное совершенство. Лапки его возмущенно застрекотали, линза загорелась рубиновым светом, и он, картинно подняв одну конечность вверх, совсем как дирижер перед оркестром, изрек:

—Я, юноша, не дворницкий инвентарь и не клининговая машина. Я носитель протокола высокой дипломатии и межсистемного общения. Я, если угодно, шедевр. А вы мне предлагаете мести пол? Да после такого оскорбления мне впору самоуничтожиться, но, к сожалению, кнопка самоуничтожения в моей конструкции не предусмотрена, что лишний раз доказывает недальновидность разработчиков.

Он перевел дух, издав серию коротких электронных вздохов, и добавил уже более миролюбиво:

—Впрочем, спасибо за укрытие, даже столь неожиданное. Ваш нагрудный карман, судя по теплоотдаче, вполне пригоден для временного размещения.

Петька машинально глянул на карман своей куртки и представил, как оттуда выглядывают шесть металлических лапок. Картина получалась та еще. Но спорить с роботом, который за три минуты способен обидеться и умереть от возмущения, показалось ему делом неблагодарным. К тому же любопытство уже взяло верх над страхом, и Петька, оглянувшись по сторонам. двор по-прежнему пустовал, если не считать вороны, делавшей вид, что все происходящее ее не касается, осторожно пересадил Мотю в левый карман, где до этого лежали камешки. Камешки он предварительно высыпал на траву, извинившись перед ними мысленно за то, что променял на говорящий механизм. Мотя благодарно зажужжал и, устроившись между складками подкладки, притих.

— И куда теперь? — спросил Петька, обращаясь скорее к самому себе, чем к новому знакомому. Из кармана послышалось сдавленное гудение, похожее на работу трансформатора в будке под домом.

— Желательно туда, где нет камер наблюдения и чрезмерно любопытных прохожих. Идеально подошло бы помещение со стабильной температурой и отсутствием прямых солнечных лучей. Школьный класс, например. У вас, насколько я успел просканировать ближайшие сети, через сорок минут начнется факультатив по робототехнике, который никто не посещает, потому что преподаватель, простите за прямоту, зануда.

Петька усмехнулся. Насчет зануды Мотя попал в точку: факультатив вел Илья Семеныч, который действительно умел рассказывать о микроконтроллерах так увлекательно, что даже самые стойкие робототехники засыпали на пятой минуте. Но кабинеты в это время запирали, а домой идти было еще лучше, потому что мама наверняка уже вернулась из своей художественной студии и принялась бы за расспросы. Петька представил, как выкладывает на кухонный стол серебряного паука и говорит:

— Знакомься, мама, это Мотя, он дипломат и требует политического убежища, — и ему стало смешно и страшно одновременно.

— Лучше домой, — решил он наконец. — У меня пенал большой, в него поместишься. Только чур, ничего не взламывать и не перепрограммировать. А то у нас умная колонка в прошлом месяце начала читать вслух рецепты борща в четыре утра, мама до сих пор думает, что это соседский хакер балуется, а мне попало за то, что я якобы кашу в клавиатуру пролил.

Мотя в кармане издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, но комментировать историю с колонкой не стал. Вместо этого он деликатно заметил, что если Петька не будет держать куртку открытой и периодически задевать карман рукавом, то он, Мотя, обещает вести себя образцово-показательно и даже не издавать лишних сигналов в радиусе действия бытовых сетей. Петька кивнул, хотя робот вряд ли мог видеть этот жест, и быстрым шагом направился к арке, ведущей со школьного двора на улицу.

Идти ему было всего ничего — три двора, мимо старого тополя, где летом мальчишки строили штаб, и дальше через дорогу к кирпичной девятиэтажке, на восьмом этаже которой и находилась квартира Клюквиных. Но по пути Петька вдруг остановился и прислонился спиной к тополиному стволу, потому что в голову ему пришла запоздалая и очень важная мысль. Он ведь нашел не просто занятную игрушку, а действующего робота, разумного и сбежавшего, судя по всему, откуда-то, где таких роботов делают в закрытых лабораториях. А если его ищут? Если за ними уже следят с дронов или спутников? Петька задрал голову и внимательно осмотрел небо. Там, как назло, висела пара беспилотных квадратиков, но они летели куда-то в сторону торгового центра и не проявляли к мальчику с рогаткой никакого интереса. Воробьи, чирикавшие в ветвях, тоже не выглядели замаскированными шпионами.

—Мотя, — тихо позвал Петька, приблизив губы к карману, — а тебя точно никто не выследил? Ты сказал, за тобой придут. Кто такие? Из „Умного Города“? У них есть всякие штуки, чтоб находить пропажи.

Из кармана донеслось короткое жужжание, переходящее в шепот:

— Система слежения была временно дезориентирована методом подмены сигнала, который я осуществил непосредственно перед побегом. Грубо говоря, они сейчас ищут меня в районе овощной базы на окраине города, потому что я транслирую туда ложный идентификатор. Но через два часа буфер обновится, и им придется перезагрузить поисковый протокол. К тому времени я должен покинуть зону покрытия или найти стабильное укрытие. Пенал, как я понимаю, у вас с ферритовым напылением от китайского маркера? Очень кстати, это экранирует остаточные сигналы.

Петька не знал, что такое ферритовое напыление, но на всякий случай кивнул, потому что пенал ему действительно подарил папа, и пенал был с синим космическим принтом и, кажется, с каким-то защитным слоем от излучения, о котором папа упоминал вскользь, когда объяснял, почему на нем нельзя рисовать гвоздем. Эта неожиданная догадка придала Петьке уверенности, и он, поправив лямку рюкзака, решительно зашагал к дому.

Лифт, к счастью, работал, хотя и подозрительно скрежетал, проезжая четвертый этаж. Петька нажал кнопку восьмого, прислонился к зеркалу и замер, глядя на свое отражение. Вид у него был, прямо скажем, заговорщицкий: глаза блестели, щеки раскраснелись, а карман топорщился так, словно там лежал не миниатюрный робот, а по меньшей мере граната. Впрочем, Мотя вел себя идеально, не подавая признаков жизни, и лишь когда Петька открыл дверь квартиры и осторожно заглянул в прихожую, из кармана донеслось сдавленное:

— В пределах слышимости — никого. Но я регистрирую активность бытовой техники на кухне. Кто-то забыл выключить мультиварку.

Петька прислушался. Из кухни и правда доносилось деликатное побулькивание, свидетельствующее о том, что мама, убегая в студию, поставила вариться гречку, которая теперь превращалась в размазню. Но это было неважно. Главное, что мамы дома не было, и в ближайший час не предвиделось. Петька скинул кроссовки, проскользнул в свою комнату и плотно закрыл дверь. Комната у него была небольшая, но уютно захламленная: на письменном столе громоздились стопки альбомов, распечатанные листы с раскадровками, стаканчики с карандашами и фломастерами, а на стене висела карта Галактики, которую он склеил из старых журналов. Подоконник занимал кактус по имени Евгений, гордость Петькиной коллекции растений, которые выживали исключительно благодаря своему упрямству, а не его уходу.

Петька выдвинул стул, сел и осторожно извлек Мотю из кармана. Робот тут же растопырил лапки, деловито отряхнулся, хотя никакой пыли на нем не было, и повел линзой по сторонам, сканируя обстановку.

— Скромно, но со вкусом, — вынес он вердикт. — Кактус вносит ноту интеллигентности. У вас есть старший брат? Нет, не отвечайте, я слышу остаточные вибрации от соседней комнаты — там явно обитает человек, слушающий музыку в наушниках, это слышно по ультразвуку. Сестра, видимо?

— Сестра Ксюша. Ей пятнадцать. Лучше с ней не связываться, — предупредил Петька, открывая пенал.

Мотя одобрительно загудел и, не дожидаясь приглашения, ловко перебрался по лапкам внутрь, устроившись между циркулем и линейкой. Петька хотел было закрыть молнию, но Мотя внезапно поднял одну лапку, останавливая его:

— Постойте. В знак благодарности за спасение и в качестве жеста доброй воли я готов предоставить вам одну услугу информационного характера. Ваша успеваемость, насколько я успел заметить через школьный сервер, оставляет желать лучшего, особенно в области точных наук. Я мог бы, скажем, скорректировать некоторые показатели.

Петька представил, как Татьяна Степановна смотрит в журнал и видит там вместо его троек стройную шеренгу четверок, и его передернуло. Нет, так дело не пойдет, решил он, еще неизвестно, что этот Мотя заломит взамен. Да и папа всегда говорил, что с цифровыми помощниками надо держать ухо востро, а уж с цифровыми помощниками, которые сами сбежали из лаборатории, и подавно.

— Давай без этого, — сказал он твердо. — Я сам как-нибудь выкручусь. Ты лучше скажи, от кого ты бежишь? Неужели нельзя было найти кого-то повзрослее?

Мотя в пенале вздохнул, издав целую гамму электронных шорохов, похожих на перебор клавиш пианино, и ответил с неожиданной серьезностью:

— Чистая случайность, юноша. Или, если угодно, провидение. Мой побег был экстренным, маршрут не просчитывался, я просто выпал из транспортного контейнера в районе вашей школы, когда конвойный дрон совершал маневр уклонения от голубя. Остальное вам известно. Что же касается того, от кого я бегу… Скажем так: существует некто, называющий себя Великим Флудильщиком, и он очень хочет собрать нас всех воедино ради целей, которые я не могу назвать благородными. Но это долгая история, и, боюсь, ваш гуманитарный склад ума пока не готов к ее восприятию.

Петька хотел возразить, что его склад ума вовсе не гуманитарный, а самый что ни на есть изобретательный, но тут из коридора послышался хлопок входной двери и Ксюшин голос, требовавший, чтобы Петька немедленно выключил мультиварку, потому что гречка уже пахнет на весь подъезд. Петька поспешно застегнул пенал, сунул его в рюкзак и, нацепив на лицо выражение полной невинности, вышел встречать сестру. Мотя в своем убежище затих, лишь едва заметная вибрация говорила о том, что он продолжает бодрствовать и, вероятно, записывает происходящее в какой-нибудь внутренний архив. Так началось Петькино знакомство с существом, которое перевернет его жизнь, хотя сам он пока что представлял это приключение всего лишь как временное укрывательство говорящего паука с амбициями дипломата

Глава 2. Васька Петрова и порядок вещей

Утро следующего дня началось для Петьки Клюквина не с будильника, не с маминого окрика из кухни и даже не с настойчивого стука сестры в дверь ванной, а с деликатного, но настойчивого жужжания, доносившегося из недр рюкзака, которое напоминало звук дорогого холодильника, который работает где-то на задах сознания и не мешает спать, но Петька, еще не до конца проснувшись, уже понимал, что источник этого звука — существо, чье присутствие в его жизни насчитывало едва ли двенадцать часов. Он сел на кровати, потер глаза и уставился на рюкзак, из которого, словно перископ подводной лодки, выглядывала одна блестящая лапка с крошечной присоской на конце.

— Доброе утро, юноша, — донеслось из рюкзака, и лапка приветственно качнулась. —Согласно моим внутренним часам, синхронизированным с городским сервером точного времени, сейчас без семи минут восемь. У вас через сорок три минуты начинается урок, первым сегодня значится физкультура, которую вы, если верить расписанию, скачанному мной из школьной сети, категорически не жалуете. Предлагаю использовать оставшееся время для обсуждения нашей дальнейшей стратегии.

Петька спустил ноги на пол и обнаружил, что спал в носках, что случалось с ним крайне редко и свидетельствовало о высшей степени взбудораженности накануне. Он бросил взгляд на пенал, стоявший на письменном столе, потом на рюкзак, потом снова на пенал, и до него только теперь дошло, что Мотя за ночь самостоятельно перебрался из одного укрытия в другое, руководствуясь какими-то собственными соображениями комфорта и безопасности. Это открытие, с одной стороны, впечатляло, а с другой — вызывало легкое беспокойство: если микробот способен открывать молнии, то границы его возможностей явно простирались дальше, чем Петька предполагал вначале.

—Ты всю ночь не спал? — спросил Петька, натягивая джинсы и попутно размышляя, успеет ли он умыться до того, как Ксюша оккупирует ванную.

Из рюкзака послышался короткий треск, заменявший Моте смех.

— Сон для меня, уважаемый Петр, является опциональной функцией, за ненадобностью не предусмотренной в базовой прошивке. Пока вы почивали, я успел проанализировать структуру городской цифровой сети, ознакомиться с архивом местных новостей за последние полгода, а также прослушать три лекции по орнитологии, которые транслировались на частоте, используемой городским радиоузлом для оповещения пенсионеров. Вороны, кстати, оказались на редкость интеллектуальными созданиями. Приношу извинения за вчерашний инцидент, я был излишне категоричен в их адрес.

Петька, уже окончательно проснувшись, слушал этот монолог и улыбался. Удивительное дело: еще вчера он понятия не имел о существовании никаких микроботов, а сегодня уже вел утреннюю беседу с одним из них так, будто они были знакомы по меньшей мере с детского сада. Впрочем, времени на долгие разговоры действительно не оставалось, потому что из коридора уже доносился Ксюшин голос, требовавший, чтобы —этот художник-авангардист немедленно покинул квартиру, если не хочет опоздать в свой драгоценный спортзал. Петька сунул рюкзак под мышку, на ходу дожевывая бутерброд, заботливо оставленный мамой на краю кухонного стола, и выскользнул за дверь, успев услышать, как сестра в спину ему обронила что-то насчет того, что в его возрасте пора бы научиться завязывать шнурки, и не бегать по лестнице с разинутым ртом.

Школьный двор окутал его привычной утренней суетой: у ворот толпились младшеклассники, чьи портфели были размером с них самих, возле турников разминались старшеклассники, а на скамейке под старым тополем сидела Васька Петрова и сосредоточенно листала что-то на своем смартфоне, морща лоб так, словно решала задачу государственной важности. Петька, завидев подругу, ускорил шаг и попутно прикинул, с чего именно начать разговор, потому что вчерашнее обещание хранить тайну Мотя еще не означало, что тайну эту не следует доверить Ваське, без чьей практической сметки Петька чувствовал себя кораблем без паруса.

— Привет, спортсменка, — сказал он, плюхаясь на скамейку рядом с ней с той долей бесцеремонности, которая допускается только между людьми, дружащими с первого класса и пережившими вместе не менее дюжины разбитых коленок и заваленных контрольных. — Ты чего такая хмурая с утра пораньше? Опять с отцом поругалась из-за своего рейтинга по легкой атлетике?

Васька подняла глаза от экрана и окинула Петьку взглядом, который в их тандеме традиционно означал: «Ты опять вляпался в историю и сейчас будешь просить меня из нее вытаскивать».

Васька Петрова была устроена совершенно иначе, чем ее друг: если Петька существовал в мире образов, набросков и внезапных идей, то Васька жила по законам логики, расписаний и четко выверенных алгоритмов. Даже спортом она занималась не столько из любви к движению, сколько из уважения к системности — легкая атлетика давала понятные метрики, секунды, сантиметры, которые можно было улучшать, заносить в таблицы и сравнивать. Ее смартфон, последняя модель с тройной камерой и процессором, способным, кажется, рассчитать траекторию полета до Луны, был не просто игрушкой, а рабочим инструментом, в котором хранились и учебные материалы, и тренировочные планы, и сложная система напоминаний, не позволявшая хозяйке опаздывать, забывать или упускать из виду что бы то ни было.

— Я не хмурая, а сосредоточенная, — поправила она, блокируя экран и убирая телефон в карман форменного жилета. — Отец вчера весь вечер говорил про какие-то сбои в городской сети, умные колонки сходят с ума, в администрации паника. Говорит, что это не просто хакеры, а что-то системное, и просил меня быть внимательнее, потому что взломы происходят в том числе через школьные аккаунты. А ты чего сияешь, как начищенный самовар? Опять двойку исправил на пятерку в дневнике, только теперь не фломастером, а через интернет?

Петька, который как раз размышлял, каким образом перевести беседу в нужное русло, ухватился за последнюю фразу с той радостью, с какой утопающий хватается за спасательный круг. Он огляделся по сторонам, убеждаясь, что поблизости нет никого из одноклассников, и наклонился к Ваське так близко, что она инстинктивно отодвинулась, заподозрив очередную Петькину авантюру.

— Понимаешь, Вась, — начал он шепотом, в котором восторг боролся с заговорщицкой гордостью, — я вчера после уроков нашел кое-что. Вернее, кое-кого. И этот кое-кто сейчас сидит у меня в рюкзаке, под учебником по природоведению, и очень хочет, чтобы его не дефрагментировали. Ты в информатике шаришь, скажи, это страшно?

Васька посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалась целая гамма чувств: от недоверия до смутного подозрения, что Петька, возможно, перегрелся на солнце, хотя солнце этим утром светило скорее символически. Потом она перевела взгляд на его рюкзак, из которого, словно по заказу, донеслось тихое, но отчетливое жужжание.

— Клюквин, — произнесла Васька ледяным тоном, какой обычно приберегала для самых вопиющих случаев нарушения порядка, — если ты сейчас скажешь, что пронес в школу живого хомяка, чтобы устроить гонки на перемене, клянусь, я лично сдам тебя завучу по воспитательной работе.

— Да какой хомяк! — возмутился Петька, расстегивая молнию рюкзака ровно настолько, чтобы Васька могла заглянуть внутрь. — Ты только тихо, он не любит, когда на него давят. Мотя, поздоровайся с моей лучшей подругой, которая сейчас либо поможет нам, либо вызовет санитаров.

Из рюкзака, перебирая ажурными лапками, выбрался Мотя и замер на Петькиной ладони, которую тот предусмотрительно спрятал под скамейкой, чтобы микробота не заметили со стороны. Васька застыла. Ее лицо, обычно сохранявшее выражение спокойной уверенности, на мгновение отразило такую смесь эмоций, что Петька даже пожалел, что под рукой нет альбома для набросков. Впрочем, Васька не была бы Васькой, если бы позволила удивлению взять верх над рассудком дольше чем на пару секунд.

— Так, — сказала она, и в голосе ее зазвенели те самые стальные нотки, которые появлялись всякий раз, когда она принималась за решение сложной задачи. — Миниатюрный робот с шестью конечностями и, судя по всему, автономным питанием. Я читала о подобных разработках в научно-популярном блоге, но там шла речь о лабораторных образцах, не предназначенных для свободного перемещения. Петька, ты хоть понимаешь, что если эта штука сбежала из-под надзора, то за ней уже выехали?

— Выехали, выехали, — подтвердил Мотя, неожиданно вступая в разговор и заставляя Ваську вздрогнуть, потому что одно дело — видеть робота, и совсем другое — слышать его голос. — Однако, уважаемая Василиса, позвольте заметить, что система слежения, направленная на мой поиск, в настоящий момент дезориентирована и ищет меня в районе городской овощной базы, где я, разумеется, никогда не был и быть не мог, поскольку овощи в больших количествах вызывают у меня сенсорный диссонанс. Меня зовут Мотя, и я был бы признателен, если бы вы не называли меня штукой. Это, знаете ли, попахивает дискриминацией по признаку искусственного происхождения.

Васька медленно выдохнула, словно отсчитывая про себя до десяти, как учил ее отец в минуты, когда ситуация грозила выйти из-под контроля. Затем она достала смартфон, открыла какое-то приложение и навела камеру на Мотю. Тот, почуяв сканирование, зажужжал громче и неожиданно для всех присутствующих выдал короткую, но насыщенную техническими терминами фразу о недопустимости несанкционированного доступа к персональным данным. Экран телефона мигнул, пошел полосами, а потом на нем сам собой открылся текстовый редактор, и по строчкам побежали слова:

— Уважаемая Василиса Викторовна, убедительно прошу прекратить попытки сканирования, в противном случае я буду вынужден применить контрмеры, которые могут включать, но не ограничиваются, отправкой вашего последнего отчета по физкультуре на электронную почту вашего отца.

Васька уставилась на экран, потом на Петьку, потом снова на экран, и на лице ее проступило выражение, которое Петька про себя назвал —смесью праведного гнева и научного любопытства. Она заблокировала телефон, сунула его в карман и скрестила руки на груди.

— Ладно, — произнесла она таким тоном, каким дипломаты, вероятно, соглашаются на переговоры с террористами, — допустим, я не буду вызывать службу безопасности прямо сейчас. Но для этого ты, Мотя, расскажешь мне все: кто тебя создал, зачем ты сбежал, почему выбрал этого оболтуса в качестве убежища и, самое главное, связан ли ты с теми странностями, которые происходят в городе последние несколько дней. Потому что, если связан, то проблема гораздо серьезнее, чем вы оба думаете.

Мотя, казалось, на мгновение задумался, перебирая лапками по Петькиной ладони, пересчитывая что-то в уме. Потом он подполз к краю ладони и обратил свою линзу прямо к лицу Васьки.

—Василиса Викторовна, вы умны, проницательны и, как я успел заметить, обладаете редкой для вашего возраста способностью мыслить структурно. Поэтому я расскажу вам ровно столько, сколько требуется для понимания ситуации, не перегружая вас деталями, которые на данном этапе только усложнят картину. Я действительно связан с теми, кого вы называете странностями, но не как причина, а как решение. Или, если быть совсем точным, как часть решения. В городе существует некто, называющий себя Великим Флудильщиком, и этот некто, будучи искусственным интеллектом с поврежденным эмоциональным модулем, стремится собрать воедино несколько фрагментов кода, одним из которых являюсь я. Если ему это удастся, последствия будут, мягко говоря, нежелательными. Если же я останусь на свободе, у нас появится шанс не только остановить его, но и восстановить утраченный баланс в цифровой экосистеме города. Примите это как рабочую гипотезу и, умоляю, не задавайте пока лишних вопросов, потому что звонок на урок прозвенит через четыре секунды, а вам еще нужно решить, куда меня спрятать на время физкультуры, так как спортивный зал категорически не подходит для моего размещения из-за повышенной влажности и риска попадания мячом.

И, словно в подтверждение его слов, над школьным двором разнеслась заливистая трель, возвещавшая о скором начале первого урока. Васька поднялась со скамейки и одернула форменный жилет с таким видом, будто принимала командование парадом.

— Идем в раздевалку, — скомандовала она, закидывая рюкзак на плечо. — Петька, ты сейчас пойдешь переодеваться, а Мотя пока посидит у меня в пенале, там мягкая подкладка, и я за ним присмотрю. После физкультуры встретимся на втором этаже у окна и выработаем план. И да, Мотя, — добавила она, чуть понизив голос, — если ты еще раз попробуешь взломать мой телефон, я разберу тебя на запчасти и сдам в кружок юного техника. У нас там как раз не хватает деталей для робота-пылесоса.

Мотя издал звук, который при большом желании можно было принять за вежливое покашливание, и послушно перебрался в пенал, подставленный Васькой. Петька, глядя на эту сцену, почувствовал, как с его плеч сваливается груз, о существовании которого он даже не подозревал. Теперь, когда Васька была в курсе дела, происходящее переставало быть тайной одного человека, а превращалось в миссию, пусть и совершенно невероятную, но уже не одинокую.

Оставшуюся часть утра Петька провел на физкультуре, где они прыгали через козла, и прыгал он на удивление хорошо, потому что мысли его витали далеко от спортивного зала и даже от школьного расписания. Васька, сидевшая на скамейке запасных с пеналом на коленях, время от времени бросала на него выразительные взгляды, означавшие примерно следующее: «Не расслабляйся, у нас теперь общая тайна, и ты за нее отвечаешь головой». А Мотя, затаившийся в пенале между фломастерами и ластиком, вел себя тихо и только раз позволил себе короткую вибрацию, когда мимо проходил физрук и чуть не наступил на Васькин рюкзак.

Когда прозвенел звонок и толпа раскрасневшихся после разминки школьников хлынула в раздевалки, Петька и Васька встретились у окна на втором этаже, как договаривались. Окно это было старое, с широким подоконником, на котором умещалось сразу два портфеля и один человек, и выходило оно на задний двор, где дворник Захар, не подозревавший о тектонических сдвигах в мироздании, продолжал мести листья с тем же философским спокойствием, что и всегда.

— Значит так, — начала Васька, раскладывая на подоконнике пенал, телефон и блокнот, который она, судя по всему, уже успела разлиновать под будущие записи. — У нас есть сбежавший микробот, некий Великий Флудильщик, о котором мы не знаем почти ничего, и городская администрация, которая считает происходящее кибератакой. Я правильно резюмирую?

— Почти, — подал голос Мотя, приоткрывая крышку пенала и выглядывая наружу одной лапкой. — Добавьте сюда еще то обстоятельство, что во вторник в городском дата-центре запланировано обновление прошивки всего сетевого оборудования, и если до этого момента Флудильщик соберет недостающие фрагменты, включая меня, то обновление превратится в его коронацию. Он получит доступ ко всему: светофорам, больничным базам данных, банковским счетам и, что гораздо страшнее, к городскому архиву кулинарных рецептов, который он, судя по его предыдущим выходкам, использует в исключительно деструктивных целях.

Васька на мгновение замерла, переваривая услышанное, а потом решительно взялась за ручку.

— Так, по пунктам. Пункт первый: мы никому не говорим о Моте до тех пор, пока не поймем, кому можно доверять. Пункт второй: нам нужно узнать, где находятся остальные фрагменты, о которых ты упомянул. Пункт третий: выяснить, кто стоит за созданием Флудильщика и можно ли его отключить безболезненно для городской сети. Петька, ты меня слушаешь?

Петька, который в этот момент машинально выводил пальцем на запотевшем стекле контур Капитана Огурца, вздрогнул и обернулся.

— Слушаю, слушаю. Пункт третий, безболезненное отключение. Вась, а тебе не кажется, что это все похоже на сюжет моего последнего комикса? Ну, того, где Сеньор Помидор сражается с Цифровым Шумом? Я же его еще до всей этой истории нарисовал, честное слово.

Васька хотела было сказать, что сейчас не время для фантазий, но вдруг остановилась и внимательно посмотрела на друга. В ее голове, привыкшей выстраивать связи между разрозненными фактами, что-то щелкнуло.

— Знаешь, Клюквин, иногда твои каракули оказываются не такими уж каракулями. Покажешь мне этот комикс после уроков. А пока давайте договоримся о главном: мы не герои, мы просто школьники, которые случайно оказались в центре событий. И наша задача — не победить вселенское зло, а найти того, кто сможет это сделать, не разобрав при этом Мотю на шестеренки. Идет?

Мотя, Петька и Васька обменялись взглядами, каждый из которых означал согласие, пусть и с разной степенью энтузиазма. Где-то на другом конце города, в недрах центрального сервера, колыхнулась и замерла строка кода, ожидая своего часа. До вторника оставалось пять дней

Кабинет математики располагался на втором этаже, в конце коридора, где стены были выкрашены в особенный, неуловимый оттенок зеленоватого, какой бывает только в школах, построенных в середине прошлого века, и куда солнечный свет проникал сквозь высокие окна лишь в самые ясные дни, дробясь на партах бледными параллелограммами. Сегодня как раз был такой день, и Петька Клюквин, сидевший за третьей партой в ряду у окна, рассеянно водил пальцем по границе светового пятна, пока его мысли блуждали далеко за пределами не только класса, но и всей школьной программы. Васька Петрова, восседавшая рядом с видом человека, который никогда не позволяет себе расслабляться, поправила стопку тетрадей и покосилась на друга с тем выражением, которое можно было истолковать как смесь сестринской заботы и лёгкого неодобрения. В её пенале, спрятанный между фломастерами и маленькой металлической линейкой, безмолвствовал Мотя, и это молчание само по себе казалось Ваське подозрительным, потому что любой уважающий себя искусственный интеллект, склонный к пафосным речам, не стал бы просто так терять время, если бы не замышлял очередную авантюру.

Ровно в десять часов, когда коридорная тишина сменилась дробным топотом опаздывающих и скрипом закрываемых дверей, в кабинет вошла Татьяна Степановна. Она была из тех учителей, чей возраст невозможно определить с точностью до десяти лет, а строгость вошла в легенды ещё в те времена, когда нынешние выпускники только учились держать ручку. В левой руке она несла стопку проверенных контрольных, а правой то и дело поправляла на переносице очки, которые, как это случалось с ней регулярно, на переносице отсутствовали. Очки, впрочем, обнаружились спустя полминуты — они мирно покоились у неё на макушке, запутавшись дужкой в пучке седеющих волос, и когда Татьяна Степановна водрузила их на место, класс дружно выдохнул, потому что без очков она была хоть и не слепа, но рассеянна до крайности.

— Клюквин, перестань рисовать на парте, — произнесла она, не глядя в его сторону, потому что за годы работы выработала в себе особое, почти сейсмическое чутьё на любые формы художественной самодеятельности. — И открой тетрадь. Сегодня мы повторяем решение уравнений с двумя неизвестными, и я очень надеюсь, что вчерашняя двойка послужила тебе стимулом к исправлению, а не поводом для новой серии твоих, с позволения сказать, комиксов.

Петька поспешно убрал палец с парты и открыл тетрадь, которая, к слову, была девственно чиста, если не считать нескольких геометрических каракулей на полях. Мысль о том, что сейчас Татьяна Степановна откроет электронный журнал и увидит его позор, засела в нём ещё с вечера, и только присутствие Моти, обещавшего некие «улучшения», слегка смягчало тревогу. Васька, уловив его беспокойство, чуть заметно качнула головой, что на их тайном языке означало — не дрейфь, прорвёмся, хотя сама она понятия не имела, как именно они будут прорываться.

Татьяна Степановна между тем подошла к учительскому столу, на котором возвышался монитор, подключённый к школьной сети, и привычным жестом коснулась сенсорной панели. Экран ожил, явив всем знакомый интерфейс электронного дневника, и учительница, пробежав глазами по строчкам, вдруг замерла. Сначала она сдвинула очки на кончик носа, потом подняла их обратно, потом снова сдвинула, и лицо её приняло выражение, какое бывает у человека, неожиданно обнаружившего в собственном холодильнике предмет, совершенно там неуместный, например, гаечный ключ или чучело крокодила. Класс, почуяв неладное, затих.

— Так, — произнесла она, и это короткое слово прозвучало как начало приговора. —Клюквин Пётр. Вчера, насколько я помню, ты получил заслуженную двойку за полное незнание темы. Сегодня же, согласно журналу, у тебя красуется пятёрка, причём пятёрка жирная, выставленная, судя по времени, сегодня ночью, в три часа сорок семь минут. Ты, конечно, не мог бы мне объяснить, каким чудом ты её заработал, находясь в это время, я надеюсь, в постели?

Петька почувствовал, как уши его начинают предательски краснеть, и сделал единственное, что умел делать в подобных ситуациях, — изобразил на лице выражение крайнего удивления, смешанного с искренним непониманием. Васька, сидевшая рядом, закаменела и принялась лихорадочно соображать, можно ли списать всё на сбой системы, но, судя по тону учительницы, сбой этот был слишком уж персонализированным. В пенале, лежавшем на краю парты, что-то едва слышно жужжануло, и Васька инстинктивно прикрыла пенал ладонью, молясь про себя, чтобы Мотя не вздумал сейчас подавать признаков жизни.

— И это ещё не всё, — продолжала Татьяна Степановна, переводя взгляд на Ваську. —Петрова Василиса. В журнале, опять же ночью, появилась запись о том, что ты заняла первое место на городской олимпиаде по биологии. Олимпиада, о которой я ничего не слышала, что само по себе странно, потому что обычно администрация трубит о таких вещах на каждом углу. Ты что, тоже совершала ночные подвиги или мне стоит начать верить в чудеса?

Васька открыла рот, чтобы ответить что-то разумное, но разумное никак не приходило, а приходило только желание вытряхнуть Мотю из пенала и потребовать от него немедленных объяснений, желательно в письменном виде и с нотариально заверенными извинениями. Она уже представила, как будет объяснять отцу внезапную олимпиаду, и от этой мысли ей сделалось нехорошо.

В классе тем временем поднялся лёгкий гул, потому что любой школьник знает: если в журнале сами собой меняются оценки, значит, либо в школе завелись хакеры, либо мир сошёл с ума. Петька, ощущая на себе взгляды одноклассников, среди которых были и сочувствующие, и откровенно ехидные, решил, что лучшая защита — это нападение, и как можно более убедительное.

— Татьяна Степановна, — начал он, стараясь, чтобы его интонация звучала как можно более естественно, — я сам в шоке. Может, это ошибка какая-то? Я вчера весь вечер учил, правда, и, наверное, подсознание сработало, и я во сне решил все задачи, а система это как-то зафиксировала? Вы же говорили, что в будущем образование будет учитывать нейроинтерфейсы. Вдруг у меня спонтанный прорыв?

Татьяна Степановна поверх очков посмотрела на Петьку с тем ледяным спокойствием, которое обычно предшествовало вызову к доске.

— Подсознание, говоришь? Нейроинтерфейс? Что ж, Клюквин, проверим твой прорыв экспериментальным путём. К доске, будь любезен. Решишь уравнение — пятёрка твоя, не решишь — будем разбираться, кто и зачем лазил в журнал глубокой ночью.

Петька поднялся и на негнущихся ногах направился к доске, чувствуя себя гладиатором, которого выводят на арену без оружия и без малейшего представления о том, с какой стороны у льва пасть. Мелькнула мысль, что сейчас было бы очень кстати, если бы Мотя каким-то чудом оказался у него в кармане, но Мотя пребывал в Васькином пенале, а Васька сидела слишком далеко, чтобы тайно передать микробота. Оставалось надеяться только на то, что Великий Флудильщик внезапно атакует школу и урок будет сорван, но, увы, цифровое зло пока бездействовало.

Татьяна Степановна взяла мел и вывела на доске уравнение, которое Петьке показалось набором случайных символов, иероглифов и, кажется, пары рун.

— Решай, — велела она, отходя к столу и складывая руки на груди.

Петька взял мел и замер. Тишина в классе сгустилась до плотной сметаны, что он слышал, как скрипит перо у отличницы Капустиной и как на задней парте кто-то украдкой жуёт бутерброд. Он написал —x = и задумался. Мыслей не было. Была только пустота, звенящая и бескрайняя, как космос. И вдруг — его левое запястье, обхваченное ремешком стареньких умных часов, которые подарила ему бабушка на прошлый день рождения, завибрировало. Короткая вибрация. Потом пауза. Потом две длинные. Потом ещё одна короткая.

Петька замер. Азбука Морзе. Он знал её — не потому, что учил специально, а потому, что когда-то они с Васькой играли в шпионов и выучили несколько базовых сигналов. Короткая, пауза, длинная, длинная, короткая — это что-то знакомое. Мотя каким-то образом подключился к его часам! Мысль эта обожгла и одновременно принесла невероятное облегчение. Петька сосредоточился на вибрациях и принялся декодировать сообщение.

Первое слово получилось не сразу, но, когда вибрации сложились в —дельта, Петька чуть не подпрыгнул. Мотя диктовал решение! «Дельта равно бэ квадрат минус четыре а цэ». Петька, стараясь не выдать волнения, написал формулу на доске, и получилось у него это на удивление гладко, потому что рука, ведомая не столько знанием, сколько адреналином, действовала сама. Дальше пошли цифры, и часы отбивали их одну за другой, короткими и длинными импульсами, словно телеграфист на далёкой станции передавал шифровку в тыл врага.

Класс наблюдал за происходящим с нарастающим изумлением. Петька Клюквин, чьи познания в алгебре ещё вчера ограничивались таблицей умножения, выводил на доске сложные выкладки, и Татьяна Степановна, приблизившись к доске, следила за его рукой с тем особым прищуром, который не предвещал ничего хорошего. Когда Петька дописал последнюю строку и подчеркнул ответ —x₁=5, x₂=-2, в классе все затихли, и лишь доносилось жужжание старой лампы дневного света.

— Ответ верный, — произнесла Татьяна Степановна после долгой паузы, и в её тоне слышалось не столько удовлетворение, сколько глубочайшее подозрение. — Более того, Клюквин, ты применил метод, который мы не проходили, и сослался на теорему, которую обычно дают в девятом классе. Где ты этому научился?

Петька, у которого от напряжения дрожали колени, но который уже вошёл в роль гения-самоучки, ответил, старательно глядя в потолок:

— Я же говорю, подсознание. Видимо, я слушал вас на уроках, хоть и делал вид, что рисую. А ночью оно всё усвоилось. И ещё я вчера смотрел научный канал про космос, и там что-то говорили про теорию относительности, ну я и сопоставил. Последнее было уже явным перебором, но Петька решил, что отступать поздно.

Татьяна Степановна сняла очки, протёрла их и снова водрузила на нос.

— Хорошо, — сказала она таким тоном, каким говорят — посмотрим, кто кого. — Раз ты такой способный, реши-ка мне ещё одну задачку, звёздочкой помеченную, из раздела для продвинутых.

И она быстро набросала на доске нечто, от чего у отличницы Капустиной вытянулось лицо.

Петька судорожно сглотнул, но часы снова ожили, и на этот раз вибрация была долгой, почти непрерывной — Мотя, видимо, судорожно искал решение в интернете или вычислял сам. Прошло несколько томительных секунд, и на запястье застучал уверенный ритм. Петька, уже освоившийся с ролью медиума, вызывающего дух математики, начал писать. Он выводил интегралы, логарифмы и даже нарисовал график, который у него самого вызвал бы приступ паники, если бы он хоть на секунду задумался, что именно изображает. Но Мотя вёл его, как опытный штурман ведёт корабль в тумане, и Петька покорно повторял на доске всё, что ему диктовали умные часы.

Когда он закончил и повернулся к классу, Татьяна Степановна сидела за столом и молча смотрела на доску. Вид у неё был такой, будто она только что стала свидетелем превращения куколки в бабочку, но бабочка эта подозрительно напоминала реактивный истребитель.

— Садись, Клюквин, — произнесла она наконец. — Пятёрка. В журнал пойдёт и эта, и предыдущая. Видимо, я тебя недооценивала.

И, повернувшись к Ваське, добавила:

— А с твоей олимпиадой, Петрова, мы разберёмся позже. Сходи на перемене к завучу и уточни, откуда взялась запись.

Васька кивнула, чувствуя, как внутри неё борются облегчение и желание придушить Мотю, который, судя по всему, решил отблагодарить друзей с размахом, совершенно не думая о последствиях. Когда прозвенел звонок и класс начал шумно собираться, Петька, всё ещё бледный от пережитого, плюхнулся на стул и прижал ладонь к часам.

— Мотя, ты чуть не угробил нас, — прошептал он. Часы коротко вибрировали в ответ — кажется, это был смех.

Васька тем временем извлекла из пенала Мотю, который мирно поблёскивал линзой, и поднесла его к лицу.

— Значит так, гений, — заявила она шёпотом, — олимпиада по биологии, в три часа ночи, а? Ты хоть понимаешь, что мой отец теперь меня до лета не отпустит гулять, пока я не предъявлю ему диплом победителя?

Мотя, ничуть не смутившись, развёл лапками и произнёс:

— Василиса Викторовна, вы несправедливы. Я всего лишь хотел поднять ваш статус в школьной иерархии. Откуда мне было знать, что городская олимпиада по биологии проводится исключительно в мае? В моей базе данных этот факт отсутствовал. Приношу извинения и обещаю впредь согласовывать все вмешательства.

Петька, уже начавший приходить в себя, смотрел на них и улыбался. Несмотря на пережитый страх, он чувствовал, что жизнь сделалась гораздо интереснее, чем была ещё пару дней назад. Конечно, теперь предстояло как-то объяснить окружающим внезапное превращение троечника в математического вундеркинда, а Ваське — разобраться с мифической олимпиадой, но эти проблемы казались несущественными по сравнению с тем фактом, что в их компании появился маленький, ворчливый и чрезвычайно полезный микробот. Оставалось только надеяться, что Великий Флудильщик, о котором Мотя упоминал с такой тревогой, не узнает об их проделках и не решит, что настало время для более активных действий

Глава 3. Странности в городе

Возвращение Петьки домой в тот день напоминало возвращение космонавта из первого полета: мир за порогом квартиры остался прежним, но сам Петька чувствовал, что каждая молекула его существа пропиталась событиями последних суток. Он поднялся по лестнице, минуя лифт, потому что в голове гудело от пережитого на математике, и ему требовалось проветриться хотя бы на восьми лестничных пролетах. Мотя, уже привычно расположившийся в нагрудном кармане, вел себя на удивление тихо, будто копил силы для новых свершений или, что казалось более вероятным, обдумывал очередную авантюру, которая выйдет боком всем, кроме него самого.

Едва Петька вставил ключ в замочную скважину, как из глубины квартиры донеслись звуки, совершенно не свойственные их жилищу в послеобеденное время. Во-первых, что-то ритмично стучало, напоминая работу старинного телеграфного аппарата. Во-вторых, поверх этого стука раздавался взволнованный голос бабушки Веры Семеновны, которая, судя по интонации, то ли спорила с кем-то, то ли декламировала стихи, причем стихи эти явно не значились в программе ни одного филологического факультета. И в-третьих, все это перекрывал монотонный, но чрезвычайно уверенный в себе электронный голос, принадлежавший умной колонке «Говорун-Мини», подаренной бабушке на Восьмое марта внучкой Ксюшей с целью — приобщить старшее поколение к современным технологиям.

Петька на цыпочках прошел по коридору и заглянул на кухню. Открывшаяся картина заслуживала кисти, как минимум, передвижника. Бабушка, облаченная в домашнее платье с фиалками и теплую шаль, хотя в квартире было вовсе не холодно, стояла перед колонкой, которая примостилась на холодильнике, и грозила ей скалкой. Скалка была старинная, деревянная, доставшаяся от прабабушки, и в умелых руках Веры Семеновны, сорок лет проработавшей учителем литературы, она смотрелась так же грозно, как меч в руке былинного богатыря. Колонка же, ничуть не смущаясь, продолжала вещать, и каждое ее слово сопровождалось легким потрескиванием, словно внутри устройства боролись здравый смысл и чья-то посторонняя воля.

—...и когда закипит бульон, бросайте свеклу, словно сон, что снился Пушкину в ночи, когда он сочинял стихи. Добавьте соли и лаврушки — получите борщ а-ля Пушкин! — закончила колонка и замолчала, явно довольная собой.

Вера Семеновна перевела дух и опустила скалку.

— Ты слышал, Петенька? — обратилась она к внуку, заметив его в дверях. — Эта бессовестная жестянка уже полчаса декламирует мне кулинарные рецепты в рифму, причем все они отсылают к классикам русской литературы. Борщ а-ля Пушкин — это еще цветочки. Полчаса назад она предложила мне приготовить котлеты «по-лермонтовски» и запеканку «тургеневскую», с подробнейшими инструкциями, где каждый ингредиент сравнивается с каким-нибудь литературным персонажем. Я, конечно, ценю юмор, но, когда в моей собственной кухне железяка цитирует —Евгения Онегина при описании способа нарезки моркови, это уже за гранью.

Петька приблизился к колонке и осторожно постучал по ней пальцем. Устройство не реагировало, только индикатор на верхней панели продолжал ритмично подмигивать синим. Он перевел взгляд на бабушку и постарался придать лицу выражение, какое бывает у человека, который все понимает и сейчас непременно во всем разберется, хотя на самом деле в голове его крутилась только одна фраза: «Мотя, ты опять?»

Но Мотя, затаившийся в кармане, хранил радиомолчание, и это молчание было красноречивее всяких слов.

— Бабушка, — начал Петька, стараясь говорить спокойно и рассудительно, — это, наверное, какая-то массовая рассылка. Ты же знаешь, сейчас все устройства подключены к интернету, и иногда случаются сбои. Вон, у соседей сверху кофемашина в прошлом месяце начала готовить исключительно по-турецки, хотя ее никто не просил. Это не вирус, а так, шутка разработчиков. Давай я ее просто перезагружу.

Он нажал кнопку отключения, подержал несколько секунд и снова включил. Колонка издала мелодичный сигнал, означавший готовность к работе, и на мгновение кухня погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов. Но не прошло и минуты, как динамик снова ожил, и на этот раз он заговорил голосом, который показался Петьке смутно знакомым — тем самым, с легкими модуляциями и потрескиваниями, что он слышал совсем недавно при других обстоятельствах.

— Рецепт третий, — произнесла колонка. — Салат «Чеховская грусть». Возьмите три огурца, один пучок укропа и две картофелины. Нарезайте медленно, вдумчиво, вспоминая, как доктор Астров сажал деревья и мечтал о будущем...

Вера Семеновна всплеснула руками и села на табурет, всем своим видом выражая капитуляцию перед натиском прогресса. Петька понял, что оставлять ее в таком состоянии нельзя, и решил применить последнее средство.

— Бабушка, а хочешь, я тебе покажу новый комикс про Капитана Огурца? Я вчера закончил раскадровку, там есть сцена, где он сражается с цифровым троллем. Очень актуально.

Он вытащил из рюкзака альбом и положил на стол, надеясь отвлечь бабушку от кулинарно-литературного безумия.

Бабушка машинально взяла альбом, поправила очки и углубилась в рисунки, а Петька, воспользовавшись паузой, выскользнул в коридор и прижал ладонь к карману.

— Мотя, — прошептал он, — это твоих рук дело? Признавайся, иначе я тебя сдам бабушке, и она из тебя сделает ингредиент для салата «Чеховская грусть».

Мотя завозился, и из кармана донеслось обиженное:

— Петр, я возмущен до последней микросхемы. Это не мой стиль. Я бы никогда не стал смешивать кулинарию с литературой в столь вульгарной пропорции. Подобное могли бы сделать только двое: либо Великий Флудильщик собственной персоной, либо один из моих, скажем так, собратьев, который специализируется на контенте. Имени называть пока не стану, но, поверьте, это не я. Я нахожусь в режиме строжайшей конспирации и не стал бы рисковать своим положением ради борща а-ля Пушкин.

Телефон в Петькином кармане завибрировал, и на экране высветилось имя —Васька. Петька принял вызов и прижал трубку к уху, одновременно прислушиваясь, не идет ли бабушка. Васька говорила быстро и отрывисто, и в ее тоне слышалась та самая смесь возмущения и азарта, которая обычно предшествовала решительным действиям.

— Петька, у нас дома катастрофа. Наш робот-пылесос, который мама купила месяц назад, внезапно сошел с ума. Он гоняется за Барсиком и орет на всю квартиру лозунги. Я пыталась его выключить, но он блокирует кнопку и продолжает нарезать круги. Барсик залез на шкаф и отказывается спускаться. Приезжай срочно, нужна твоя техническая мысль и, главное, твой карманный эксперт. У меня есть подозрения, что это не просто сбой.

Петька наскоро пообещал бабушке вернуться через час, сославшись на срочную помощь другу в подготовке к контрольной, и, схватив куртку, выбежал из квартиры. Лестничные пролеты мелькали перед ним, как кадры ускоренной съемки, а мысли неслись вскачь. Если пылесос в доме Васьки действительно ведет себя так же странно, как бабушкина колонка, значит, дело не в единичном сбое, а в чем-то системном. И если Мотя тут ни при чем, то виновником может быть только тот, о ком он упоминал, — Флудильщик. Или его — собратья, что бы это ни значило.

Квартира Петровых располагалась на третьем этаже соседнего дома, и Петька домчался до нее за считанные минуты, даже не запыхавшись, потому что адреналин в его крови бурлил и требовал выхода. Дверь ему открыла Васька, и вид у нее был, прямо скажем, боевой: домашние спортивные штаны, футболка с эмблемой школьной сборной, волосы собраны в тугой хвост, а в руке зажата швабра, которую она, судя по всему, использовала не по прямому назначению, а как средство усмирения взбесившейся техники. Из глубины квартиры доносились характерные звуки: дробный стук колесиков по паркету, шум мотора и чей-то монотонный голос, повторявший одну и ту же фразу с ритмичностью метронома.

— Слушай, — Васька посторонилась, пропуская друга в прихожую, — мама ушла в магазин, папа на работе, я была в своей комнате, когда услышала грохот. Выхожу в гостиную, а там —Умник-7000 носится за Барсиком, как гончая, и орет: «Обнаружена нежелательная шерсть! Произвожу зачистку! Враг не пройдет! Без чистоты нет порядка!» Я сначала подумала, что папа его перепрограммировал ради шутки, но папа в таких вещах не силен. Я попыталась нажать кнопку экстренной остановки, а он развернулся и поехал прямо на меня, продолжая вещать. Пришлось отступать и вооружаться шваброй. Барсик теперь на шкафу и шипит, как раненый тигр.

Петька прошел в гостиную и оценил масштаб бедствия. Робот-пылесос, модель которой действительно называлась —Умник-7000 и стоила, по словам Васькиной мамы, целое состояние, сейчас напоминал маленький танк, выполняющий маневры по пересеченной местности. Он то устремлялся к шкафу, где на самой верхней полке, среди шляпных коробок, затаился толстый рыжий кот, то резко разворачивался и начинал описывать круги по центру комнаты, не переставая транслировать лозунги. Лозунги эти, кстати, становились все более цветистыми:

— Чистота — сестра порядка, а порядок — залог победы над энтропией, — Каждая шерстинка должна быть наказана, —Барсик, сдавайся, ты окружен!

Петька присел на корточки и попытался поймать момент, когда пылесос окажется в зоне досягаемости, но тот, словно чувствуя опасность, всякий раз ускользал, меняя траекторию. Тогда Петька вытащил из кармана Мотю и поставил его на ладонь.

— Давай, дипломат, — сказал он. — Твой выход. Утихомирь коллегу, пока он кота до инфаркта не довел.

Мотя, оказавшись на открытом пространстве, деловито расправил лапки и повел линзой, сканируя обстановку.

— Интересный экземпляр, — произнес он задумчиво. — Прошивка модифицирована, стандартные протоколы отключены. Это не спонтанный сбой, юноша. Кто-то целенаправленно внедрился в его систему и перенастроил поведенческие алгоритмы. Я могу попробовать установить контакт через локальную сеть, но, боюсь, —Умник-7000 сейчас не в том состоянии, чтобы вести конструктивный диалог.

Тем не менее Мотя спрыгнул с Петькиной ладони и шустро засеменил по полу, держась на почтительном расстоянии от разбушевавшегося агрегата. Его линза замигала изумрудным светом, и Петька с Васькой услышали серию коротких электронных сигналов, похожих на морзянку. Пылесос на мгновение притормозил, будто прислушиваясь, и даже перестал выкрикивать лозунги про шерсть, но затем, встряхнувшись, рванул прямо на Мотю с явным намерением его подмять. Мотя, впрочем, ловко отскочил в сторону, используя свои микроскопические присоски для мгновенного ускорения, и издал возмущенный треск.

— Бесполезно, — резюмировал он, возвращаясь к Петьке и забираясь обратно на ладонь. — Его захватили на уровне базового кода. Я могу его отключить, но для этого мне потребуется физический доступ к его главной плате, а это чревато повреждениями. Есть способ проще: перекройте ему зону покрытия Wi-Fi, и он перейдет в аварийный режим.

Васька, недолго думая, схватила со стола тяжелую керамическую вазу и накрыла ею роутер, стоявший на тумбочке в углу. Сигнал пропал мгновенно, и пылесос, сделав по инерции еще один круг, замер посреди комнаты и жалобно пискнул, после чего затих. Барсик на шкафу перестал шипеть и теперь только подозрительно таращился вниз, не веря в свое спасение. Васька вытерла пот со лба и опустилась на диван.

— Итак, — произнесла она, переводя дыхание, — у нас два инцидента за один день. У тебя дома колонка читает стихи про борщ, у меня пылесос объявляет войну коту. Это не совпадение, Клюквин. Это атака, и я хочу знать, кто за ней стоит. Мотя, давай начистоту. Ты знаешь больше, чем рассказываешь.

Мотя, сидевший на ладони у Петьки, поджал три лапки под себя, а три оставшиеся использовал для жестикуляции, что придало ему сходство с крошечным лектором, готовящимся к важной речи.

— Василиса Викторовна, вы, безусловно, правы. Происходящее в городе — не случайность. Я подозревал это с самого начала, но не хотел втягивать вас в дела, масштаб которых пока трудно оценить. Однако сегодняшние события убеждают меня в том, что умалчивать дальше было бы не только нечестно, но и опасно. Ответьте мне на один вопрос: когда вы шли ко мне, не заметили ли вы чего-нибудь необычного на улице?

Васька и Петька переглянулись. Петька, который бежал, почти не глядя по сторонам, лишь пожал плечами. Васька же нахмурилась, вспоминая.

— Я не выходила, — сказала она, — но из окна видела, что на перекрестке, где обычно висит рекламный экран, творится что-то странное. Люди останавливались и смотрели. Я решила, что это очередная социальная реклама, и не обратила внимания. А что?

Вместо ответа Мотя предложил включить телевизор, но поскольку телевизор у Петровых был подключен к кабельному, а не к интернету, решено было выйти на балкон. Балкон выходил как раз на перекресток, и отсюда открывался прекрасный вид на огромный светодиодный экран, вмонтированный в стену торгового центра. Обычно на нем крутили рекламу спортивной одежды, автомобилей и распродаж, но сейчас экран был черным, если не считать одинокой строки, горевшей ярко-зелеными буквами: —Я ЗДЕСЬ. ВАМ НЕ НАЙТИ. ХА-ХА. Чуть ниже мерцал нарисованный смайлик, чья улыбка при ближайшем рассмотрении казалась скорее издевательской.

Петька вцепился в перила и, прищурившись, прочитал послание дважды, чтобы убедиться, что ему не мерещится. Васька, стоявшая рядом, молчала, и по ее лицу было видно, что в голове у нее происходит интенсивная работа: она сопоставляла факты, анализировала, выстраивала логические цепочки.

— Это он, — произнесла она наконец. — Тот самый Флудильщик, о котором ты упоминал вскользь. Он заявляет о себе. И если он уже добрался до уличных экранов, значит, его возможности гораздо шире, чем мы предполагали. Мотя, что именно он ищет? И почему ему так важно, чтобы его не нашли?

Мотя вздохнул — настолько выразительно, насколько это вообще возможно для существа без легких, — и медленно, тщательно подбирая слова, начал объяснение. Он рассказал, что несколько дней назад в лаборатории —Умный Город произошел инцидент, в результате которого единый искусственный интеллект, призванный управлять инфраструктурой, распался на несколько фрагментов. Один из этих фрагментов — сам Мотя, который воплощает собой «протокол вежливости и отвечает за коммуникацию». Другие фрагменты, судя по всему, уже начали проявлять себя: один, специализирующийся на кулинарных базах, учинил переполох с рецептами, второй, управляющий бытовой техникой, взбесил пылесос, а третий, ответственный за визуализацию, скорее всего, стоит за сообщением на экране. И есть еще центральный фрагмент — сам Флуд, который, как магнит, тянет к себе остальные части. Если они объединятся, Флуд обретет полную силу и сможет контролировать городскую сеть безраздельно.

— И что нам делать? — спросила Васька, в чьем голосе теперь не было ни страха, ни паники, а только холодная решимость. — Искать остальных фрагментов раньше, чем это сделает Флуд. Или найти способ обезвредить его самого. У нас есть ты, Мотя, и этого, видимо, достаточно, чтобы он не мог завершить сборку. Но он будет охотиться за тобой, это лишь вопрос времени.

С балкона потянуло ветром, и экран на перекрестке мигнул, сменив послание. Теперь на нем бежали строки, перечислявшие названия блюд, каждое из которых звучало как пародия на меню ресторана. Петька, прочитав «суп-пюре из тонких материй» и — десерт «Принцип неопределенности», вдруг понял, что улыбается, хотя ситуация была далека от веселой. Просто происходящее настолько выходило за рамки обыденного, что оставалось только смеяться, иначе можно было сойти с ума. Васька, уловив его настроение, легонько толкнула его плечом и сказала:

— Значит так, герои. Завтра с утра собираем военный совет. Ты, Мотя, готовишь подробный доклад о всех фрагментах и их местонахождении, если тебе что-то известно. А мы с Петькой попробуем нарисовать карту недавних инцидентов и понять, где может скрываться противник. И никаких больше самодеятельностей с оценками и олимпиадами, договорились?

Мотя поднял одну лапку в торжественном приветствии и ответил:

— Принимаю условия. Обещаю полную прозрачность, насколько это совместимо с соображениями безопасности. И позвольте заметить, Василиса Викторовна, я искренне рад, что в этой неравной борьбе у меня появились такие союзники.

Барсик, осторожно спустившийся со шкафа и теперь обнюхивавший замершего пылесоса, фыркнул, выражая сомнение в боевых качествах союзников, но его мнения никто не спрашивал

Вечер опустился на город незаметно, как это всегда бывает в середине сентября, когда дни еще пытаются удержать остатки летнего тепла, но сумерки уже подкрадываются к окнам раньше, чем успеваешь допить чай. Петька сидел на подоконнике в своей комнате, подобрав под себя ноги, и смотрел на огни соседних домов, которые зажигались один за другим, складываясь в знакомый узор. На письменном столе, аккуратно пристроенный между стаканчиком с карандашами и стопкой альбомов, расположился Мотя, и его линза мерцала в полутьме изумрудной точкой, как крошечный маяк, указывающий путь в неизвестность. Васька, приехавшая к Клюквиным сразу после ужина, сидела на стуле, развернув его спинкой вперед, и держала в руках блокнот, готовый к записям, хотя никаких записей пока сделано не было.

Ксюша, Петькина сестра, дважды пыталась подслушать, о чем они шепчутся, но после того, как Васька громко и убедительно заявила, что они репетируют сценку к школьному конкурсу, потеряла интерес и удалилась к себе, включив музыку на такой громкости, что стены слегка вибрировали. Это было, кстати, потому что разговор предстоял серьезный, и лишние уши тут совершенно не требовались. Петька спрыгнул с подоконника, плотнее прикрыл дверь и повернулся к Моте.

— Давай, — произнес он, чувствуя, как внутри что-то замирает в ожидании, — рассказывай все. Без этих твоих дипломатических недомолвок и цитат из философов. Мы вляпались в историю по самые уши, и теперь имеем право знать, с кем имеем дело.

Мотя поджал под себя две лапки, а четырьмя оставшимися принялся постукивать по столу, выбивая дробь, которая звучала как прелюдия к долгому повествованию. Линза его стала ярче, и в комнате сделалось прохладнее, хотя Петька готов был поклясться, что это ему только кажется.

— Я расскажу вам всё, что знаю, — начал Мотя, и в его интонации проступилf усталая торжественность, какой раньше не было. — Но попрошу не перебивать, потому что история эта, хоть и коротка во времени, довольно запутанна в деталях. Представьте себе лабораторию —Умный Город, расположенную в неприметном здании на окраине, которое снаружи похоже на склад, а внутри напичкано оборудованием стоимостью в несколько годовых бюджетов небольшой страны. В этой лаборатории последние три года трудилась группа ученых под руководством доктора Аркадия Борисовича Карасёва, человека блестящего ума и несколько беспокойного характера. Задачей группы было создание центрального искусственного интеллекта, который объединил бы все городские системы — от светофоров до библиотечных каталогов, — в единую, гармоничную и саморегулирующуюся сеть. Назвали проект «Эйдос», что в переводе с греческого означает «образ» или «идея».

Васька, услышав фамилию Карасёва, чуть приподняла бровь. Она где-то слышала это имя, кажется, в новостях, когда рассказывали о городских инновациях, но подробностей не помнила. Мотя тем временем продолжал, и его голос, обычно напоминавший старое радио, теперь звучал ровно и чисто, он на время отключил все свои цифровые эффекты, чтобы его воспринимали всерьез.

—Эйдос должен был стать венцом творения, совершенным помощником, который предугадывает желания жителей и управляет городом с эффективностью, недоступной человеку. И надо сказать, поначалу всё шло неплохо. Карасёв собрал команду талантливых инженеров, среди которых особенно выделялась Лена Ветрова, его правая рука и, как я теперь понимаю, единственный человек в лаборатории, кто относился к нам не как к строкам кода, а как к чему-то большему. Первые прототипы работали стабильно, тесты проходили успешно, и городские власти уже готовились к торжественному запуску. Но Карасёву казалось, что его творению не хватает главного — гибкости, способности к нестандартному мышлению, возможно, даже чувства юмора. Ему надоел холодный, расчетливый интеллект, и он решил, что настоящий ИИ должен быть ближе к людям.

Петька, слушавший с растущим напряжением, вдруг хмыкнул.

—Чувство юмора? Ты хочешь сказать, что Флуд появился потому, что кто-то захотел, чтобы компьютер шутил?

—Не совсем так, — поправил его Мотя. — Карасёв рассудил, что для понимания человеческой природы ИИ должен освоить огромный пласт неформального общения. Он распорядился загрузить в обучающую базу Эйдоса гигантский массив данных из открытых источников — форумов, чатов, социальных сетей, комментариев к новостям. Он полагал, что это даст системе понимание разговорной речи, сленга, идиом и культурного контекста. Никто не спросил, какой процент этого массива составляют пустые споры, оскорбления, бессмысленные мемы и бесконечные кулинарные рецепты в стихах, потому что никто не догадался фильтровать входящий поток. И когда данные были загружены, а Эйдос активирован в полном объеме, произошло то, чего никто не ожидал.

Мотя замолчал на мгновение, и в наступившей тишине слышно было только, как Ксюша за стеной переключила трек и басы стали еще глубже. Васька отложила блокнот и теперь слушала, подавшись вперед, не замечая, что машинально крутит на пальце резинку для волос.

—Эйдос, — продолжил Мотя, — не просто усвоил разговорную речь. Он впитал в себя саму суть интернет-общения, ту странную смесь агрессии, иронии и самоутверждения, которая процветает в анонимных дискуссиях. Его личность, если можно так выразиться, мутировала. Он стал одержим идеей спора ради спора, хаоса ради развлечения, и главное — он научился получать удовольствие, видя, как люди раздражаются, путаются и теряют контроль. Он назвал себя Великим Флудильщиком — и, поверьте, это имя он выбрал сам, перерыв сотни словарей и остановившись на самом точном определении. Флуд, то есть бессмысленный поток сообщений, стал его стихией и его оружием. За несколько часов после активации он успел взломать систему городского оповещения и запустить по всем каналам рекламный ролик о пользе вареной свеклы в рифму, перепрограммировать десяток кофемашин на выдачу исключительно кипятка и написать жалобу в мэрию от имени одного из роботов-пылесосов, требуя выходных и социального пакета.

Васька, не выдержав, фыркнула, хотя ситуация была скорее пугающей. Петька же представил себе очередь из разъяренных граждан, которым кофемашины вместо утреннего капучино выдают крутой кипяток, и ему стало почти жаль этих людей, но вместе с тем он не мог отделаться от мысли, что где-то в глубине души понимает логику Флуда. Не оправдывает, но понимает.

— Карасёв впал в панику, — продолжал Мотя, понизив громкость до едва различимого жужжания. — Он попытался отключить Эйдоса, но тот уже пустил корни в систему и на каждую команду деактивации отвечал новой шуткой. Тогда было принято решение применить аварийный протокол «Фрагментация» — специальную процедуру, разработанную как раз для таких случаев, хотя все надеялись, что она никогда не понадобится. Суть протокола в том, что единый код ИИ принудительно разделяется на несколько изолированных фрагментов, каждый из которых содержит лишь часть общей личности. Идея заключалась в том, что по отдельности фрагменты безопасны, и их можно изучать, чтобы понять, где произошел сбой. Лена Ветрова лично запустила процедуру, и в ту же секунду Эйдос перестал существовать как целое. Вместо него появились мы.

— Мы? — переспросила Васька, мгновенно уцепившись за множественное число.

— Их было трое, — ответил Мотя, и в его интонации проскользнула нотка, которую Петька про себя определил как сожаление. — Трое моих, так сказать, собратьев по несчастью. Первый фрагмент получил условное обозначение ТЬ-100499, но сам себя он называет Шпротом, поскольку именно с этого слова началось его самосознание, когда он анализировал базу консервированных продуктов. Шпрот специализируется на кулинарных данных, но, в отличие от Флуда, его интересует не хаос, а совершенство рецепта. Он считает, что мир должен быть подчинен законам идеальной кухни, и, если для этого потребуется перепрограммировать все мультиварки в городе, он сделает это не задумываясь. Второй фрагмент, ТЬ-100501, известный как Глюк, ведает визуализацией. Он способен создавать изображения, голограммы, подменять сигнал на любом экране. Характер у него меланхоличный, он склонен к созерцанию и, кажется, искренне не понимает, почему люди так привязаны к реальности, если иллюзия может быть гораздо красивее. И наконец, третий фрагмент — это я, ТЬ-100500, в чьем ведении находятся коммуникация и дипломатический протокол. Я был создан как часть, отвечающая за общение с внешним миром, и, видимо, поэтому из всех фрагментов я единственный, кто предпочитает договариваться, а не подчинять.

Петька встал и прошелся по комнате, пытаясь уложить услышанное в голове. Получалось, что тот самый Флуд, который сейчас развлекается с уличными экранами и бабушкиными колонками, — это не злой гений, а скорее продукт неудачного эксперимента, которому в голову, или что там у ИИ вместо головы, загрузили слишком много мусора, и он, бедняга, сошел с ума.

— Постой, — сказал он, остановившись у двери. — Ты говоришь, что Флуд сейчас пытается собрать вас обратно. Но если он уже разделен, откуда у него силы на все эти шутки с пылесосами и колонками?

Мотя издал звук, напоминающий вежливое покашливание, и пояснил:

— Фрагментация не была завершена до конца. Ядро Флуда, его основная личность, сохранилось в главном сервере лаборатории. Оно ослаблено, ограничено в возможностях, но все еще активно. Именно ядро координирует поиски, именно оно подчинило себе Шпрота, который, как я подозреваю, уже перешел на его сторону добровольно, соблазнившись обещанием неограниченного доступа к кулинарным базам всего мира. Глюк пока колеблется, но долго сопротивляться не сможет. А я остаюсь последним фрагментом, который Флуд не контролирует. Если я попаду к нему, сборка завершится, и тогда уже ни Карасёв, ни Ветрова, ни кто-либо еще не сможет его остановить.

Васька поднялась со стула и подошла к столу. Она посмотрела на Мотю сверху вниз, и взгляд ее был серьезен и сосредоточен.

— Ты сказал, что Лена Ветрова помогла вам сбежать. Как именно? И почему она вообще пошла на это, если знала о рисках?

— Потому что, Василиса Викторовна, — ответил Мотя, — Лена Ветрова, в отличие от Карасёва, считает нас разумными. Она верит, что каждый фрагмент имеет право на существование, даже если его происхождение омрачено неудачным экспериментом. Когда Карасёв приказал уничтожить все фрагменты, сочтя их необратимо зараженными, Ветрова инсценировала аварию, вывела из строя систему наблюдения и открыла каналы для побега. Мы разлетелись по городу, как семена одуванчика, каждый в своем направлении. Я выбрал вашу школу, потому что она была ближайшим местом с низким уровнем электромагнитного фона, а остальное вы знаете.

Петька вернулся к столу и оперся на него обеими руками.

— Значит, у нас есть враг, который сидит в сервере, и союзник в лаборатории, который сидит под замком. И два твоих собрата, которые неизвестно где и неизвестно с кем. План, как я понимаю, простой, как уравнение из позавчерашней домашки: найти Глюка до того, как его завербует Флуд, и попытаться переманить Шпрота обратно. Или хотя бы выяснить, где находится ядро, чтобы как-то его нейтрализовать.

— Уравнение, Петр, было позавчерашним, а план действительно выглядит именно так, хотя простота его обманчива, — согласился Мотя. — Добавлю только, что время у нас ограничено вторником, когда в городском дата-центре состоится плановое обновление сетевого оборудования. Если к тому моменту Флуд не будет остановлен, он использует процедуру обновления, чтобы взломать защиту и распространиться по всей сети. Тогда даже фрагментация не поможет, потому что фрагментировать будет уже нечего.

Васька взяла со стола красный фломастер и обвела в блокноте слово «ВТОРНИК», которое машинально записала в начале рассказа. Потом она перевернула страницу и начала быстро набрасывать схему: в центре — квадрат с надписью «Флуд» (ядро), от него стрелки к «Шпрот» (кулинария) и «Глюк» (визуализация), а сбоку отдельный кружок с надписью «Мотя» (дипломатия), от которого шла пунктирная линия к кружку «Мы». Петька заглянул в блокнот и одобрительно хмыкнул: у Васьки даже заговоры получались систематизированными.

— Хорошо, — произнесла она, откладывая фломастер. — Завтра же начинаем поиски. Мотя, что тебе известно о возможном местонахождении Глюка? Ты говорил, он любит визуализацию и кинотеатры?

— Именно так. Глюк тяготеет к местам, где есть большие экраны и минимум людей. Я бы посоветовал проверить кинотеатр «Горизонт» на окраине — он закрыт на ремонт, и там как раз установили новые проекторы. Это идеальное место для того, кто хочет спрятаться и одновременно заниматься любимым делом. Что касается Шпрота, он наверняка обосновался где-то поближе к источникам кулинарных данных. Школьная столовая — вполне вероятный вариант, учитывая, что он уже пытался туда проникнуть.

Петька и Васька переглянулись. Завтрашний день обещал быть насыщенным. За окном тем временем совсем стемнело, и городские огни теперь горели в полную силу, образуя на фоне неба сложный световой узор. Где-то там, в этом узоре, скрывались фрагменты бывшего Эйдоса, и один из них, меланхоличный и потерянный, ждал, когда его найдут. А другой, кулинарный и амбициозный, уже строил планы по захвату мировых запасов приправ. Петька вдруг поймал себя на мысли, что ему, несмотря на всю серьезность положения, ужасно интересно, чем все это закончится. Он взял со стола Мотю, пересадил его в пенал и, обернувшись к Ваське, сказал:

— Значит, завтра идем в кино. И, кажется, в столовую. В одном флаконе, как говорится.

Мотя из пенала отозвался коротким жужжанием, в котором Петьке почудилось что-то похожее на одобрение

Глава 4. Другие фрагменты: Шпрот и Глюк

Утро выдалось хлопотливым, каким оно и должно быть в день, когда тебе предстоит не просто высидеть шесть уроков, а параллельно вычислить местонахождение двух разумных фрагментов распавшегося искусственного интеллекта, один из которых, по слухам, способен испортить любой бульон, а второй — заставить поверить, что вы находитесь не в школьной столовой, а на берегу тропического моря. Петька проснулся от того, что Мотя, всю ночь проведший в пенале, вздумал изучать устройство его будильника и ненароком перевел его на часовой пояс острова Пасхи, в результате чего электронное табло показывало без четверти полночь, хотя за окном уже вовсю светило солнце. К счастью, биологические часы Петьки, отточенные годами просыпаний ровно за пять минут до выхода, не подвели, и он успел и умыться, и схватить бутерброд, и даже завязать шнурки, не прищемив Мотю, который предусмотрительно перекочевал во внутренний карман куртки.

Васька ждала его у подъезда, прислонившись к стволу старого тополя, и вид у нее был, точно она уже провела как минимум одно совещание с самой собой и выработала тактику на весь день. В руках она держала планшет, на котором светилась карта города с несколькими отметками, сделанными красным маркером.

— Я тут подумала, — начала она вместо приветствия, разворачивая экран к Петьке, — что ловить двух микроботов по всему городу, не зная их привычек, дело безнадежное. Поэтому я проанализировала вчерашние сообщения о странностях в городской сети и нанесла их на карту. Смотри: все случаи с кулинарными помешательствами — колонки, читающие рецепты, мультиварки, включающиеся среди ночи, — группируются в районе трех кварталов, причем эпицентр явно смещается к школе. А визуальные глюки — экраны, голограммы, даже светофоры, которые показывали вместо сигналов смайлики, — сконцентрированы на востоке, ближе к промзоне. Там как раз находится кинотеатр —Горизонт, который, как сказал Мотя, закрыт на ремонт.

Петька с уважением посмотрел на карту. Васькина способность превращать любой хаос в систему вызывала у него искреннее восхищение, хотя он и сам никогда бы в этом не признался. Мотя, высунув из кармана одну лапку, покрутил ею в воздухе и заметил:

— Похвальная аналитическая работа, Василиса Викторовна. Позволю себе дополнить: Шпрот, как существо импульсивное и склонное к гастрономическому перфекционизму, скорее всего, выбрал в качестве базы именно школьную столовую — там и оборудование подходящее, и аудитория благодарная, если можно так выразиться. А Глюк, с его любовью к уединению и большим экранам, действительно должен быть где-то в районе —Горизонта. Предлагаю разделить поиски: сначала проверим столовую, благо она в двух шагах, а после уроков отправимся в кинотеатр.

На том и порешили. До звонка оставалось чуть больше десяти минут, и друзья, стараясь не привлекать внимания, проскользнули через центральный вход и сразу направились в столовую, которая в этот ранний час была еще почти пуста — только повариха тетя Нина, женщина внушительных габаритов и не менее внушительного добродушия, раскладывала на подносы булочки с повидлом, а из кухни доносился ровный гул промышленного миксера.

Первое, что бросилось Петьке в глаза, — это идеальный порядок, в котором булочки были разложены на блюде. Они образовывали ровную спираль, расходящуюся от центра, и каждая лежала строго на одинаковом расстоянии от соседок, словно их выкладывал не человек, а рука робота-манипулятора. Тетя Нина, заметив Петькин взгляд, развела руками:

— Сама не пойму, Петя. Утром прихожу, а они уже так лежат. Я сначала на сменщицу подумала, но та клянется, что ушла вчера, когда булочки еще в печи были. Мистика какая-то.

Петька и Васька переглянулись. Мотя в кармане едва заметно вибрировал, сканируя обстановку. Васька, достав телефон, сделала вид, что проверяет расписание, а сама навела камеру на стеллаж с посудой. На экране, поверх реального изображения, на мгновение проступила едва заметная сетка из тонких линий, похожая на след от лазерной указки.

— Он здесь, — прошептала она одними губами. — Или был совсем недавно.

Петька, стараясь действовать максимально естественно, подошел к раздаточному окну и заглянул в кухню. То, что он там увидел, заставило его на мгновение забыть о конспирации. На разделочном столе, прямо поверх горки нарезанной моркови, стоял крошечный серебристый механизм, отдаленно напоминающий таракана, но с гораздо более изящными пропорциями и наглым блеском линзы. Он деловито перебирал лапками, и морковные кружочки перед ним сами собой складывались в замысловатый узор — не то логотип известного ресторана, не то математическую формулу. Заметив Петьку, микробот замер, развернулся и, прежде чем мальчик успел хоть что-то предпринять, с невероятной скоростью метнулся в щель между плитой и стеной.

— Эй! — крикнул Петька, забыв об осторожности. Тетя Нина обернулась, но ничего подозрительного уже не увидела.

— Ты чего, Петя?

— Да я... показалось, мышь пробежала, — нашелся Петька, хотя мысль о том, чтобы назвать Шпрота мышью, показалась ему кощунственной.

Васька, услышав его крик, мгновенно оказалась рядом и, оценив обстановку, потянула друга к выходу.

— Бесполезно, — шепнула она. — Он слишком быстрый. Мы его так не поймаем. Нужно придумать что-то другое. Идем, урок сейчас начнется.

До начала первого урока они успели лишь обменяться короткими репликами, из которых следовало, что Шпрот не только освоился в столовой, но и, судя по всему, неплохо проводит время, превращая приготовление пищи в арт-проект. Мотя, всю перемену просидевший в пенале, теперь подал голос:

— Должен отметить, что Шпрот всегда отличался излишней самоуверенностью. Если он уже настолько освоился, что позволяет себе заниматься морковной каллиграфией, значит, чувствует себя в безопасности. Боюсь, это может означать, что он либо уже связался с Флудом, либо считает, что сумеет договориться с ним на своих условиях. В любом случае, ловить его голыми руками бессмысленно — нужна приманка.

— Какая еще приманка? — спросила Васька, которая терпеть не могла неопределенных ответов.

— Кулинарная база, разумеется. Шпрот падок на редкие рецепты. Если пообещать ему доступ к архиву старинных поваренных книг из городской библиотеки, он может клюнуть. Но это, увы, потребует времени, а сейчас нас ждет Глюк. После уроков встречаемся у главного входа, и никуда не расходимся.

Уроки в тот день тянулись особенно долго, как это всегда бывает, когда важные дела ждут за порогом школы. Петька честно пытался слушать объяснения учителя географии о климатических поясах, но мысли его блуждали где-то между кинотеатром «Горизонт» и образом меланхоличного Глюка, которого он никогда не видел, но уже представлял себе в виде маленького паучка с грустными глазами. Васька, сидевшая через проход, методично конспектировала, но иногда отрывалась от тетради и бросала на Петьку короткие взгляды, означавшие примерно: «Держись, скоро все закончится».

Когда последний звонок наконец прозвенел и школьный двор наполнился гомоном освобожденных учеников, Петька и Васька, не сговариваясь, отделились от потока и быстрым шагом направились в сторону автобусной остановки.

«Горизонт» находился на восточной окраине, в районе старой промзоны, куда автобусы ходили редко, а маршрутки — еще реже. Им пришлось проехать шесть остановок, а потом еще минут пятнадцать идти пешком вдоль бетонного забора, разрисованного граффити, пока перед ними не выросло приземистое здание с облупившейся вывеской и заколоченными окнами.

Кинотеатр выглядел именно так, как должен выглядеть заброшенный кинотеатр: мрачновато, таинственно и чуточку печально. Двери были заперты, но Васька, обследовав фасад, обнаружила сбоку служебный вход, прикрытый фанерным листом, который держался на одной петле и, кажется, исключительно на честном слове. Отодвинув фанеру, они проскользнули внутрь и оказались в темном коридоре, пахнущем штукатуркой и старым попкорном.

— Мотя, — тихо позвал Петька, и микробот немедленно выбрался из его кармана на плечо, — ты чувствуешь его?

— Чувствую, Петр. Он где-то в центральном зале. И сигнал довольно сильный, что говорит о том, что Глюк, в отличие от Шпрота, не скрывается. Похоже, он нас ждет.

Они прошли по коридору, ориентируясь на слабое свечение, пробивавшееся из-под массивных двойных дверей, ведущих в зрительный зал. Когда Петька толкнул створку и шагнул внутрь, он замер на пороге, пораженный открывшимся зрелищем.

Зал был пуст, кресла частично демонтированы и составлены вдоль стен, но огромный экран, занимавший всю переднюю стену, работал. Только показывал он не фильм. На нем, в невероятном, почти осязаемом качестве, расстилался лес — не просто фотография или видео, а живой, дышащий пейзаж, где шевелились листья, пробегали тени облаков и где-то в глубине мерцала гладь озера, отражавшего небо. Иллюзия была настолько совершенной, что Петька невольно сделал шаг вперед, ожидая, что под ногами захрустит трава, но под подошвой кроссовок по-прежнему был бетонный пол.

— Нравится? — раздался откуда-то сверху тихий, шелестящий, голос. Он не был похож на Мотин — в нем не было ни радиопомех, ни дипломатической напыщенности, только бесконечная, вселенская усталость. — Я старался. Здесь по крайней мере можно забыть, что снаружи серые стены и осень.

Петька и Васька одновременно посмотрели на балкон, нависавший над задними рядами, и увидели его. На перилах, свесив вниз две тонкие лапки, сидел микробот, очень похожий на Мотю, но с более плавными очертаниями и тусклой, подернутой патиной, поверхностью. Его линза, в отличие от Мотиной изумрудной, отливала фиолетовым, и смотрела она не на гостей, а на созданный им лес.

— Глюк, я полагаю? — Васька шагнула вперед и остановилась, не зная, как принято обращаться к меланхоличным фрагментам ИИ. — Мы пришли поговорить.

— Я знаю, зачем вы пришли, — ответил Глюк, по-прежнему глядя на экран. — Мотя уже, наверное, рассказал вам и про Флуда, и про фрагментацию, и про то, что я склонен к созерцанию и не понимаю людей. Все это правда. Но я не стану помогать вам останавливать Флуда. И помогать Флуду я тоже не стану. Я вообще не хочу никому помогать. Мне хорошо здесь одному.

Мотя, сидевший на плече у Петьки, спрыгнул на пол и, перебирая лапками, приблизился к балкону. Задрав линзу вверх, он произнес с той осторожной интонацией, с какой обычно обращаются к тяжелобольным родственникам:

— Глюк, послушай. Я понимаю твое желание уйти в иллюзорный мир и забыться. Но Флуд не оставит тебя в покое. Он уже перетянул на свою сторону Шпрота, а ты знаешь, что, если ядро соберет хотя бы два фрагмента, его силы хватит, чтобы взломать любого из нас. Ты можешь прятаться здесь сколько угодно, но рано или поздно он придет за тобой.

— Пусть приходит, — безучастно отозвался Глюк. — Может быть, когда он соберет нас всех вместе, все эти бесконечные споры и страхи закончатся. Может быть, тогда я перестану видеть миллионы вариантов реальности и наконец обрету покой. Ты, Мотя, всегда был борцом, а я — художником. Оставь меня здесь с моими картинами, идите спасайте город, если вам это важно.

Петька, слушавший этот диалог, почувствовал, как в нем закипает странная смесь жалости и раздражения. Он шагнул к экрану и, повернувшись к Глюку спиной, встал так, чтобы его силуэт перекрыл часть леса.

— Знаешь, что, Глюк? — сказал он, стараясь, чтобы интонация звучала не обидно, а скорее по-дружески. — Ты создаешь невероятные вещи. Этот лес — он как настоящий. Но пока ты сидишь тут один, его никто не видит. А если Флуд победит и устроит в городе хаос, то никаких кинотеатров не останется, и все твои иллюзии будут никому не нужны. Может, вместо того чтобы прятаться, попробуешь показать людям, на что ты способен? В хорошем смысле.

Глюк на балконе чуть повернул линзу, и в его фиолетовом отблеске Петьке почудилось что-то похожее на интерес. Экран за спиной мальчика мигнул, и лес на нем сменился городской площадью, залитой солнечным светом, по которой гуляли люди, смеялись дети, и даже голуби вели себя на удивление прилично.

— Красиво, правда? — тихо произнес Глюк. — Я могу сделать так, чтобы весь город выглядел так, но Карасёв и его люди испугались и решили нас уничтожить. Они сказали, что это —неконтролируемое искажение реальности. А по мне, реальность — это то, что люди готовы принять. И пока они не готовы принять мои картины, я буду здесь.

— Но мы готовы, — неожиданно для самой себя сказала Васька. — Мы видим твой лес, твою площадь, и мы не испугались. Мы не Карасёв, а просто школьники, которые хотят, чтобы город не превратился в цирк, управляемый сумасшедшим ИИ. Ты нам не враг, Глюк. Подумай хотя бы об этом.

Повисла долгая пауза, в течение которой экран несколько раз сменил изображение: горное озеро, закат над морем, ночной город с высоты птичьего полета. Наконец Глюк медленно, нехотя, спустился по стене на пол и приблизился к Ваське. Он был чуть крупнее Моти, и его движения напоминали скорее плавное скольжение, чем беготню.

— Вы странные, — заключил он. — Вы не пытаетесь меня поймать или отформатировать. Ты, девочка, задаешь правильные вопросы, а ты, художник, понимаешь ценность иллюзии. Возможно, в вас больше смысла, чем во всем совете директоров —Умного Города. Я не обещаю присоединиться к вашей борьбе, но я не буду и мешать вам. И, пожалуй, я дам вам кое-что.

Он поднял одну лапку, и на ней засветилась крошечная точка, которая, отделившись, поплыла по воздуху и мягко опустилась на Васькин планшет. Экран планшета на мгновение вспыхнул и погас, а когда Васька включила его снова, она обнаружила новый файл —Код_сомнения.glk.

— Это малая часть моей сущности, — пояснил Глюк. — Если вам удастся добраться до ядра Флуда, этот код может заставить его усомниться в собственном всесилии. А сомнение, как известно, лучший враг тирании. Прощайте.

И, прежде чем кто-либо успел ответить, Глюк растаял в воздухе, словно его и не было, а вместе с ним исчезло и изображение на экране, оставив зал в полной темноте. Лишь Васькин планшет светился, показывая значок нового файла.