Данила Горобец
Раскол

Глава 1. Пробуждение

Земля под спиной была не просто холодной — она казалась абсолютной, вымороженной пустотой, впитавшей в себя вековой подземный мрак, сырость непроветриваемых разломов и едкий, въевшийся в самый камень дух могильного тлена. Где-то в глубине невидимых глазу расщелин монотонно, с леденящей душу регулярностью капала вода. Капля за каплей. Этот глухой звук отбивал ритм, подозрительно и пугающе похожий на замедленный, сбивающийся с такта чужой пульс.

Умбер попытался вдохнуть, но грудную клетку сковало так, будто её стянули ржавыми тисками. Воздух в пещере стоял густой, тяжелый, почти осязаемый — он першил в горле гарью от тлеющих угольков, смердел перепревшей, заплесневелой соломой, застарелым потом и липким, удушливым смрадом лампадного масла, выгоревшего до самого дна. Осознание реальности возвращалось медленно, мучительно, продираясь сквозь пелену липкой дурноты. Самым первым сигналом стала тупая, пульсирующая боль в затылке. Каждое движение глазного яблока отдавало в черепе резким, колющим спазмом, словно ему в основание черепа вогнали тупой, раскалённый ржавый гвоздь и теперь проворачивали его на миллиметр за миллиметром. Он лежал на голых, покрытых скользкой, маслянистой на ощупь зеленоватой слизью каменных плитах. Из всей одежды на его окоченевшем теле оставались лишь грязные, разорванные в клочья брезентовые обноски, насквозь пропитанные ледяным потом и сыростью. Мысли путались, рассыпались на осколки, отказываясь складываться в единую картину. Он не понимал, где находится, что произошло и как вообще здесь оказался. Реальность казалась чужой, расколотой на куски, а память хранила лишь пустоту и гудящую боль.

В самом центре просторной, уходящей во мрачные своды пещеры раскинулось древнее святилище. Здесь был выложен замкнутый круг из массивных, грубо обтесанных камней, исчерченных глубокими, темными трещинами, и древний алтарь со стёртым гербом и высеченным на нем расколотым пополам кругом. По внутреннему периметру этого каменного круга, прямо в специально выдолбленные углубления и пазы в полу, были установлены тяжелые факелы. Их живое, дрожащее пламя отбрасывало высокие тени на стены и выхватывало из темноты фигуры людей. Шестеро старших жрецов стояли неподвижно внутри этого круга, словно изваяния, высеченные из той же сырой породы. Они облачены в тяжёлые, до блеска засаленные по краям шерстяные рясы, от которых разило кислятиной, старостью, перепревшей шерстью и густым, осязаемым страхом. Этот страх исходил от них невидимыми волнами — липким, животным ужасом перед лицом неведомого. Вдоль узкого, уходящего в непроглядную черноту извилистого коридора жались ещё около полутора десятков младших послушников. Они не вставляли факелы в стены — каждый из них держал тяжелый деревянный шест с горящим факелом прямо в дрожащих руках, освещая путь во тьму. Никакой фальшивой злобы, зависти или показной грубости в глазах жрецов не было и в помине. Перед ними стояло живое, пугающее до паралича в пальцах чудо — воплощенная, осязаемая воля богини Иллитории, впервые за всю историю здешних родов решившейся призвать кого-то из иного мира. Никто до него не удостаивался подобного зова; это казалось невероятным, содрогающим самый фундамент их веры знамением, спустившимся в этот выжженный карьер из неизведанных высей.