Дмитрий Любишкин
Всё как у людей

ГЛАВА I. Одноглазая разведка, или Великий утренний торг

Знаете, вот я подумал… Я подумал недавно — а ведь просыпаться — это, если так, положа руку на сердце, довольно странное занятие. Ну то есть — странное в том смысле, что мы это делаем каждый день. Каждый. Понимаете? Не почти каждый, не через день, не по настроению — а каждый. И никто нас об этом, между прочим, не предупреждал. Никто не подошёл и не сказал: «Слушай, дорогой, ты будешь просыпаться каждое утро всю жизнь, ты как — согласен? Готовься». Нет. Просто в какой-то момент это началось, и всё, и с тех пор — идёт.

И вот вы засыпаете. Вы засыпаете и как будто в глубине души — ну совсем в глубине, там, куда даже вы сами обычно не заглядываете — вы всё-таки надеетесь. Втайне. Что вот — раз! — и что-то там наверху щёлкнет, сломается, заклинит, и утро… ну не то чтобы отменят совсем, а — отложат. Ну хоть на полдня. По техническим причинам. Как рейс в аэропорту. «Уважаемые пассажиры, в связи с погодными условиями завтрашнее утро откладывается на неопределённый срок, приносим свои извинения». И вы бы так — м-м-м… — повернулись бы на другой бок, зарылись бы носом в подушку, и…

Но нет.

Звенит будильник.

И у него, у этого будильника, — я сам его выбирал, между прочим, сам платил за него деньги, — у него такой звук… Как бы это сказать… Он звенит так, как будто он на вас обижен. Лично. За что-то. Ну то есть вы вроде бы ничего ему не сделали, вы просто живёте свою жизнь, а он — он звенит с такой интонацией, будто вы у него в детстве отняли велосипед. Или как будто вы должны ему денег и вот уже второй месяц не отдаёте. Такой… мстительный звон. Причём вы же его сами вчера завели. Своей же рукой. На семь ноль-ноль. Вы сами, сами приговорили себя к этому утру — а в момент звонка испытываете такое чувство, знаете, как будто вас предали. Как будто вас разбудил не собственный будильник, а какой-то посторонний нехороший человек, тайком пробравшийся в квартиру.

И вы лежите. Сначала не двигаетесь совсем. Абсолютно. Как мышка. И только один глаз — понимаете, один! — приоткрываете. Один. Потому что открыть сразу оба… нет. Открыть сразу оба глаза — это, знаете, всё. Это капитуляция. Это как подписать какой-то там пакт о полной и безоговорочной. Это значит — да, я согласен, я взрослый, у меня ИНН, я плачу налоги, я иду. А одним глазом — это ещё как будто вы подглядываете. Как будто вас там ещё нет. Как будто это ещё разведка, а не сама война.

И вот в этот один глаз — в эту щёлочку — сразу же, моментально влетает весь мир. Причём не какой-то там красивый мир с горами и водопадами. Нет. Влетают: неоплаченный счёт, капающий кран на кухне — он капает с прошлой недели, я его слышу даже во сне, — совещание в одиннадцать, и то, что вчера забыли купить хлеб. И ещё — что надо чистить зубы. И надо дышать. Это тоже — надо.

А над вами — потолок. Просто потолок. Обычный, побелённый, с крапинками. И в углу — желтоватое пятно от старой протечки. Небольшое такое. Оно напоминает… ну знаете, если долго смотреть — оно похоже на Камчатку. Ну вот прямо — Камчатка. Полуостров. Со всеми изгибами. Я на него смотрю уже второй год. Каждое утро. Каждое, представляете? Я мог бы его убрать давно. Мог бы. Я знаю, где продают шпаклёвку. Я даже, кажется, покупал её — она стоит где-то на балконе. Но я ничего не трогаю. И знаете почему? Я долго думал — почему? И вот что я понял. Потому что если его закрасить — то у меня в жизни исчезнет единственная неподвижная точка. Единственная. Всё остальное шевелится, дёргается, меняется — курс валюты меняется, начальники меняются, зубы у меня один уже, извините, выпал, — а пятно держится. Оно есть. Оно — как якорь. И в этом, знаете, есть даже что-то трогательное. Что-то почти родственное.

И вот тут начинается самое унизительное. Начинается торг. Утренний торг. Я думаю, что это, между прочим, вообще самая позорная процедура во всей человеческой жизни. Потому что вы — взрослый мужчина, вы, между прочим, читали Кортасара, — вы сейчас лежите и торгуетесь. С кем? С самим собой. С реальностью. С Господом Богом. Вы думаете: ну вот ещё пять минут. Пять минут — это же ерунда. Что такое пять минут в масштабах вечности? Ничего. Пылинка. А если, думаете вы, я не буду чистить зубы две минуты, а почищу только одну — я выиграю целую минуту. А если я вместо рубашки надену свитер — то мне не надо будет гладить рубашку, а это ещё, может быть, минут пять. А если я вообще не буду завтракать, а возьму печенье и погрызу его в автобусе, — то… то я, кажется, могу поспать ещё минут двадцать. Это же почти жизнь!

И вы тычете пальцем в кнопку. Пальцем — вслепую, не глядя. Экран вспыхивает. От этого света вам больно. По-настоящему больно. Как будто вам в глаз плеснули холодной водой. И вы падаете обратно в сон. И это уже не сон, а какое-то… липкое такое состояние. Знаете, есть сны утренние, а есть сны — вот эти. Между двумя звонками будильника. Они всегда самые кошмарные. Мне снится в этих снах всегда одно и то же: я почему-то стою в школе. В своей старой школе. И я в одних носках, причём в разных, и мне надо защищать какую-то диссертацию. И защищать я её должен — вы не поверите — перед моим сегодняшним начальником, Виктором Николаевичем. И Виктор Николаевич сидит в первом ряду и качает головой. И я знаю — знаю точно! — что я эту диссертацию сейчас провалю. И мне так стыдно…

Второй звонок.

Всё. Времени нет. Кончилось время.

Я сбрасываю одеяло. Опускаю ноги на пол. И пол — холодный. Он всегда холодный, между прочим. Всегда! Хоть лето, хоть зима, хоть май, хоть октябрь — пол в семь утра холодный. Я думаю, это какой-то закон физики, ещё не открытый учёными. Закон утреннего пола. Что бы ни делала котельная, что бы ни делало солнце — в семь утра пол под вашей босой пяткой всегда предаст вас.

И ты бредёшь по этому замерзшему линолеуму в разных носках, скользишь, стараясь не шуметь, и чувствуешь себя… ну, знаете, как обвиняемый, которого ведут на оглашение приговора, и одновременно как пациент, ожидающий неприятного диагноза. Полная растерянность и беззащитность перед наступающим днём.

И вот я сижу на краю дивана. Сгорбившись. Руки на коленях. И я жду. Жду, пока моя душа вернётся обратно в моё тело. Потому что она — она же где-то ходит ночью, гуляет там, ей же скучно во мне, — и она возвращается медленно, нехотя, как подросток из клуба. И я в этот момент похож — я думаю — на старый ламповый телевизор. У меня был такой в детстве, «Рекорд». Его включаешь — и он ещё минуту гудит, разогревается, а картинки ещё нет. Только серый снег. Вот я — как этот телевизор. Тело уже гудит, а картинки нет.

Потом — носки. Это отдельная тема. Носки. Ну как это устроено — я не понимаю. Один носок — вот он. Всегда на месте. Аккуратненький. Валяется на стуле. А второй — куда он девается ночью, объясните мне? Куда? Я иногда думаю — у меня в квартире где-то есть портал. Небольшой такой. И туда уходят вторые носки. И где-то в параллельной вселенной уже целая гора моих левых носков. И вот я ползаю на четвереньках. Взрослый мужик, сорок два года, координатор проектов, — на четвереньках, под кроватью, среди пыли. И вытаскиваю какой-то тёмный. Надеваю. Уже на кухне, при свете, вижу — один чёрный, другой синий. И что вы думаете? Я снимаю? Нет. Я не снимаю. Я оставляю. Потому что — а кто увидит? Кому в утреннем автобусе есть дело до моих носков? Там людям бы своё лицо не потерять.

Шкаф. Открываю шкаф — а он не открывается. Он забит вещами так плотно, что дверцы сцепились между собой. И там всё есть — там пиджаки, рубашки, футболки, свитера, — а надеть нечего. Это, между прочим, тоже такой феномен. Полный шкаф — и нечего надеть. Я выдёргиваю рубашку — она вся в складках. Погладить? До выхода — восемь минут. Гладить я не могу. Я не буду гладить. Я надеваю сверху кардиган. Кардиган серый, у него внизу нитка распустилась — но кардиган прикрывает мятую рубашку, а моя лёгкая сутулость, которую я специально не выпрямляю, прикрывает распустившуюся нитку. И это, я вам скажу, работает. Это на самом деле — целая система. Я называю это «городской камуфляж». Каждый мужчина после сорока имеет свой камуфляж.

Ванная. Зеркало. И из зеркала на меня смотрит — ну, честно говоря, — какой-то незнакомый мне человек. Сорок два года. Мешки под глазами. Щетина двухдневная, потому что мне лень бриться этим станком. И взгляд у него такой… удивлённый. Как будто он спрашивает: «Как? Это я? Правда? А где тот, другой?»

Потому что был же другой. Был же. Пятнадцать лет назад. Он сидел на парапете набережной, у него в руках был Кортасар, у него была девушка Наташа, и он собирался — обязательно — написать книгу. Или уехать в Берлин и открыть там архитектурное бюро. Или, на худой конец, стать журналистом и писать репортажи из горячих точек. И вот тот, из зеркала, — это он. Только он теперь координатор проектов отдела региональной логистики. Он умеет очень хорошо работать в Excel. Он отличает накладную ТОРГ-12 от товарно-транспортной. Он молодец.

Чайник. Чайник — это, знаете, единственная вещь на кухне, которая меня не раздражает. У него хороший звук. Он булькает, шипит, потом щёлкает — и всё. И готово. И я достаю Кружку. Кружку с большой буквы. Потому что у каждого человека есть Своя Кружка. Есть шесть чашек в шкафу — красивых, тонких, — но я пью только из этой. Она тяжёлая, фаянсовая, у неё край отбит около ручки. Мне её подарили на позапрошлой работе, и я даже не помню, кто. Но если она грязная — я не возьму другую. Я буду её мыть. Стоять и оттирать чайный налёт. Потому что пить утренний кофе из другой чашки — это… ну это как надеть чужие тапочки. Всё будет не то. Кофе будет не тот. Температура будет не та. И день покатится.

Наливаю кипяток. Сыплю растворимого кофе — две ложки, — бросаю сахар. Делаю первый глоток. И — обжигаюсь. Каждое утро. Каждое, я не преувеличиваю. И каждое утро я про себя тихо ругаюсь. Уже, казалось бы, за столько лет должен был запомнить. Нет.

Ну всё. Куртка. Ключи. Дверь. До вечера, квартира. До вечера, Камчатка.