Анна Тюкаева
Сто семьдесят шестой километр

1

Лето выдалось жарким и влажным. Ночные грозы не приносили прохлады, лишь будили и без того тревожно спящего Илью.

Когда он решил уволиться с работы и уехать на всё лето в деревню к бабушке и деду – его никто не понял: ни коллеги, ни родители. Да он особо на это и не рассчитывал. Мать, привыкшая всю жизнь работать от звонка до звонка, смотрела на него укоризненно; отец, никогда не делавший того, что действительно хочется, – с завистью, коллеги крутили пальцем у виска.

В ночь перед отъездом Илья мучился от духоты, не мог уснуть и в сотый раз прокручивал в голове последний разговор с родителями.

– А что осенью будешь делать? – Мама выжидательно смотрела на сына.

Илья пожал плечами.

– Не знаю. Что–нибудь придумаю.

Мать не сводила с сына напряжённого взгляда. Она всё ещё надеялась донести до сына свою мысль, верила, что он всё поймёт и вернётся на прежнюю работу.

– Такое хорошее место трудно будет найти.

Мама тяжело вздохнула.

– Зря ты уволился, не сказав нам.

– Так ты бы отговаривала.

– Конечно! В жизни важна стабильность, а ты её теряешь! Ты десять лет горбатился в этой компании, хорошую должность получил. А теперь что? Бросить всё? Ради чего?

– Отдохнуть, – спокойно ответил Илья. – Посмотреть на жизнь не из окна офиса.

Мать взглянула на отца, ожидая поддержки, но тот молчал.

– Нет, я не понимаю! – Она всплеснула руками. – Чем тебе плоха жизнь из окна офиса? Выходные есть? Есть. В отпуск ты регулярно ходишь? Регулярно. Что не так?

– Вот поэтому я и не сказал вам о своём решении. Теперь уже всё, дело сделано. Завтра еду в деревню.

Мать покачала головой.

– Как всегда, от всех проблем хочешь спрятаться у стариков. Что в детстве ты к ним бежал, что сейчас.

– Но там же так хорошо. Да и по хозяйству много сделаю, а то за одни выходные толком ничего не успеть.

Отец удобно устроился на диване и почёсывал пузо любимого кота, развалившегося рядом. Мать повернулась к нему.

– А ты что молчишь?

– Да вот думаю, может, тоже всё бросить и уехать? – ответил отец, продолжая почёсывать кота.

– Давайте, вперёд и с песней, – заявила мать. – Бросайте всё. Только потом не приходите жаловаться, что у вас ничего не получилось и жить не на что.

– Лариса, не ругайся. Давай просто мне мотоцикл купим, а?

Мать смерила отца строгим взглядом.

– Ну нет и нет, но попытаться стоило, – усмехнулся отец.

– Илья, делай что хочешь, тебе уже тридцать пять лет. Жениться ты не думаешь, работу бросил. Не понимаю я тебя, не понимаю.

– Мама, меня не понимать надо, а любить. – Илья тихо засмеялся.

Мать махнула на него рукой и вышла из комнаты.

Илья проводил её взглядом и тут же пододвинулся ближе к отцу, зажав между ним и собой кота.

– Па, – заговорщически сказал он, – мы с дедом мотоцикл купим. Деньги есть.

Отец хитро прищурился и подался вперёд.

— Ты думаешь, дед не купил мотоцикл, потому что у него денег на него не было? — прошептал он и рассмеялся — легко, громко, почти по–мальчишески. — Поживёшь с ними, расскажешь потом, почему у них нет мотоцикла.

Отец похлопал Илью по плечу и ушёл за женой, с кухни как раз потянуло котлетами.

2

Платформа называлась сто семьдесят шестой километр. Бетонная плита, столб с расписанием электричек — и больше ничего. До деревни ещё нужно было идти километра два через сосновый лес. В деревню, мимо железнодорожной платформы, ходил рейсовый автобус, но его расписание не совпадало с расписанием электричек. Илья не стал ждать автобус и бодро зашагал по асфальтной дороге, иногда пиная попадавшиеся под ноги шишки. Бабушку о приезде он не предупреждал, не хотел, чтобы она наготовила еды на неделю.

Ещё издалека он увидел, как бабушка развешивает постиранные простыни. Пять лет назад она согласилась на покупку стиральной машинки, а от сушки отказалась. Говорила, что ей надо, чтобы бельё ветер потрепал, проветрил, а лучше всего зимой, когда мороз, чтобы бельё замёрзло и после пахло особенно свежо. Деда видно не было, наверно, уехал в лес заготавливать веники для бани.

– Здравствуй, бабушка.

Мария Семёновна обернулась, придерживая рукой простыню, чтобы та не упала в траву.

– Здравствуй, внучок. Один?

– Один.

– Есть хочешь?

– Нет, спасибо.

Бабушка отвернулась к белью, закрепила прищепку и бросила через плечо:

– Тогда переоденься и иди траву косить, дед не успевает. Прёт, зараза такая.

День прошёл в трудах. Вечером собрались за ужином, спокойно поговорили обо всём насущном.

Мария Семёновна отхлебнула чай с лимоном, удовлетворённо выдохнула.

– Ничего, внучок, я тебя прокормлю! Пенсии на всех хватит. Да и что нам надо? Картошка своя, куры, козы. Всё есть!

– Бабуль, да я накопил, всё хорошо. – Илья погладил бабушку по плечу. – У вас точно денег просить не буду.

Дед кивнул, словно сам себе.

– Бабушка права, в деревне не пропадёшь. Тут если руки есть, то всё у тебя будет. А руки у тебя из нужного места растут, вон какого молодца я из тебя вырастил!

Мария Семёновна покосилась на мужа и усмехнулась в кружку.

– Ой, сам себя не похвалишь – никто не похвалит.

Дед выпрямился.

– Ну а что? Скажешь, что неправда, что он с нами рос, что мы с тобой всему его учили? И гвозди забивать, и коз доить, и траву косить?

– Ты ещё вспомни про то, что Лариса училась, много работала. – Уколола взглядом мужа бабушка.

– Это же правда! – Дед всплеснул руками. – Кто бы ей с ребёнком помогал, как не мы? Вторая бабушка – белоручка, она только на праздники приезжала, даже посуду не помогала убирать. Сядет на диван как королева и давай рассказывать про своего кота! У меня, между прочим, тоже кот есть и не один, но я же не глумлю людям голову.

– Людям нет, мне да. Всю жизнь твои байки слушаю, по тысячному кругу, одно и тоже, – бабушка взялась за голову как при сильной боли.

С весёлым прищуром дедушка смотрел на жену.

– Не нравятся мои истории?

– Не нравятся.

– Надоели?

– Надоели хуже горькой редьки!

– А что ж ты каждый раз над ними смеёшься, как будто слышишь в первый раз? А?

– Ой, ну тебя! — Бабушка махнула рукой, но уголки её губ от улыбки дрогнули.

– Вот, чуть что – сразу «ну тебя»! Просто сказать тебе нечего.

– Ладно, родные мои, поздно уже. Завтра рано вставать, работы много, давайте спать ложиться.

Спорить с бабушкой никто не стал, планы на грядущий день были и правда большие: собирались по хорошей погоде перекрыть крышу на веранде.

Все разошлись по своим спальням. Дом погрузился в тишину. Только бешеные лягушки в пруду по соседству никак не успокаивались. Илья не стал закрывать окно – пусть орут себе. Зато с улицы идёт в дом такая сладкая прохлада, словами не описать. С детства он любил свою комнату у бабушки с дедом. Деревянная мебель, простые занавески, кружевной тюль, вязаные скатерти, благословенная тишина и свежий воздух.

В эту ночь он спал крепко, даже не перевернулся ни разу – сказалась усталость от рабочего дня и чувство удовлетворения от проделанной работы. Он знал, что так будет до сентября: работа и покой. А дальше? Трудно сказать. Илье не хотелось возвращаться в город и к прежней работе. Хотелось только одного – чтобы никто не беспокоил.

3

Утро радовало приятной прохладой, но было понятно, что солнце к обеду наберёт силу и будет пекло. Не исключено, что налетит гроза. За завтраком всё же решили перекрыть крышу на веранде. Все материалы были закуплены ещё в прошлом году, объем работ небольшой, должны всё успеть до вечера. Друг другу пообещали не расстраиваться, если вдруг пойдёт дождь.

На помощь пришёл друг деда, дядя Вася. Работали дружно и споро. Дядя Вася взялся отпиливать доски.

– Вась, что ты мучаешься, сейчас я тебе бензопилу принесу.

– Если ты, Ваня, собираешься мне дать свою потрёпанную жизнью «дружбу», то я лучше по старинке – ручной пилой.

– Да нет, у меня новая красавица! – сказал дед и ушёл в сарай за инструментом.

К тому моменту, когда дедушка вернулся, дядя Вася уже кряхтел и корчился от боли — потянул спину.

– Не дождался, торопыжка?

– Как видишь, – простонал друг.

– Вот вечно ты так, нет бы подождать. А теперь что? Какой из тебя помощник? Иди, – дед кивнул в сторону жены, – Семёновна тебя намажет своим волшебным зельем, до завтра оклемаешься.

Дядя Вася осторожно поковылял в сторону дома. Провожая друга взглядом, Иван Михайлович передразнивал:

– Я моложе на пять лет, я моложе на пять лет. Тоже мне, юнец безусый.

На обед не прерывались и уже к четырём часам дело было сделано.

Бабушка накормила всех борщом, напоила холодным квасом. Жара, усталость и сытость сделали своё дело: Илья уснул. В шесть часов вечера его разбудила бабушка:

– Хватит спать, а то голова болеть будет.

Отдохнувший и весьма бодрый Илья вышел во двор. Июнь – прекрасный месяц. Всё зелёное, яркое, сочное. Уже видны первые приметы урожая: сколько яблок будет, сколько вишни и сливы. Ещё немного – и жимолость поспеет.

Работы тьма: делай каждый день — не переделаешь. Раз руки заняты, то голова отдыхает от тревожных и назойливых мыслей.

Чем дольше Илья находился в деревне, тем чаще вспоминал своё детство. В то время к бабушкам и дедушкам приезжало много ребят. Родители хотели чтобы их дети отдохнули от душного города. Кого–то отправляли по путевке в детский лагерь, особо везучие ездили на море. Но это всего лишь две-три недели. А в деревне — три месяца, для детей это целая жизнь.

Деревня дарила ребятам солнце, речку, бескрайние луга и леса, пахнущие хвоей, и осторожно приучала к труду. У Ильи была договорённость со старшими, что он сначала делает что–то полезное, а уж потом мчит, куда пожелает.

Когда Илье было пять лет, он вместе с бабушкой собирал урожай: аккуратно складывал колючие огурчики в ведро; с алюминиевой кружкой ходил за клубникой, терпеливо ждал, пока кто–то из взрослых помоет её, потолчёт с сахаром и зальёт молоком. Когда подрос, то ему стали доверять прополку, потом полив огорода.

Вот и в этот вечер Илья выбрал для себя это медитативное занятие — прополку моркови. Ему вспомнилось, как в первый раз бабушка его послала полоть морковь, так он её вместе с сорняками и повыдёргивал, потому что не мог отличить побеги от другой травы. Бабушка тогда повздыхала, посетовала на себя, что не показала, какую травину выдернуть, а какую оставить, сказала внуку, что он бестолочь – не догадался спросить, но делать нечего, купили раннеспелый сорт и пересеяли.

Крик петуха напомнил Илье, как весело было кормить кур и собирать яйца. Куры, конечно, птицы не самые умные, но и дурами их назвать нельзя. Если они замечали у кого–то в руках ведро, с которым их приходили кормить, то бежали наперегонки. Самые наглые лезли прямо в ведро или клевали руки, чтобы человек рассыпал всё зерно. Куры гуляли на огороженной территории, у них был шикарный курятник, с окнами, жёрдочками и небольшой буржуйкой, которую топили в сильные морозы. Жизнь у птиц была вольная и сытная, вся территория с курами занимала около двух соток. Одни куры неслись строго в ящики, наполненные сеном, другие выбирали самые неожиданные места. Приходилось нагибаться, заглядывать под кусты, ворошить подстилку. И всё это под чётким надзором двадцати кур и петуха. Петухов раньше было два, но один из них, самый молодой и бойкий, не давал возможности нормально ухаживать за курятником. Он клевался, по словам деда, «как зараза последняя». Делал всё исподтишка. Как только хозяин отворачивался и начинал заниматься своим делом, он налетал на него и клевал щиколотки. Стоило человеку повернуться, петух тут же убегал и ждал подходящего момента для атаки. Его не пугала даже палка, которой ему прилетало неоднократно от бабушки. Терпели драчливую птицу месяц, потом пустили на суп.