Siren Nyx
Темное пламя: Порочный круг

Пролог

Свежая кровь очередного разграбленного измерения ещё не успела остыть на моих пальцах, а древний артефакт в центре разрушенного алтаря всё ещё глухо гудел, отдавая мне последние капли выпитой магии. Я впитывал её жадно, без остатка, словно проклятый, подчиняя своей воле одну тёмную печать за другой. Я ломал миры, выжигал древние фолианты, вырывал артефакт за артефактом из судорожно сжатых рук местных хранителей. Моё могущество росло с каждым прожитым днём, но вся эта сокрушительная, безграничная сила казалась мне сухой, бесполезной трухой.

Потому что прямо под моими рёбрами выла голодная, невыносимая пустота.

Прошло три месяца.

Семнадцать лет, проведённые в ледяном небытии Омеги, казались мне теперь недолгим, забытым сном. Но эти три месяца без неё превратились в сплошной, непрерывный ожог, вросший прямо в мои кости и выжигающий вены изнутри.

Мы сотканы из одного Пламени. Великий Дракон не умеет делиться на «мой» и «её» — его огонь единый, дикий, разорванный напополам и бьющийся в судорогах от этой неестественной разорванности. И теперь, когда наша магия смешалась с нашей кровью, с плотью, с каждым удушающим вдохом, эта связь превратилась в раскалённый канат, продетый сквозь наши сердца через сотни галактик.

Я дышал её болью каждую ночь.

Пока светлые, проклятые башни Алфеи погружались в предрассветный туман, а за тонкими стенами соседних спален безоблачно спали её наивные подруги, моя искра ломалась в темноте. Я физически ощущал, как её тонкая шёлковая подушка впитывает горячие, злые, беспомощные слёзы. Я слышал её рваное, задыхающееся дыхание, когда её тело скручивала судорога от фантомных прикосновений моих губ и пальцев. Она кусала губы до солёного вкуса крови, глушила судорожные всхлипы в задушенном горле — лишь бы ни одна живая душа за её дверью не догадалась о её позоре.

Она никому ничего не расскажет. Ни Стелле с её глупой, поверхностной болтовнёй, ни директрисе Фарагонде, ни тому блёклому специалисту.

Моя гордая, невыносимо сильная девочка.

Она скорее сгорит заживо изнутри, скорее выжжет собственное сердце дотла, чем признается хоть кому-то в этом мире, что в той тёмной Бездне, куда я её швырнул, она оставила саму себя.

Я сам выдрал её из своей жизни три месяца назад. Сам вытолкнул за массивные, промёрзшие ворота цитадели. Я помнил каждую деталь того вечера. Помнил, как её золотые искры беспомощно бились о мой тёмный барьер, как расширились её дикие, неверящие зрачки, когда я произнёс те слова. Сухие, отрепетированные, насквозь пропитанные ледяным ядом. Я заставил её поверить, что все эти недели, проведённые в моих руках, были лишь расчётливой, жестокой и затянувшейся игрой. Что её отчаянная уязвимость не стоила для меня абсолютно ничего. Я убедил ее, что она была лишь удобной пешкой, инструментом для подрыва её собственной силы.

Я выкинул её к ногам светлого, фальшивого мира — растоптанную, захлёбывающуюся от обиды, раздавленную и искренне убеждённую в том, что её просто использовали.

Я заставил её возненавидеть меня каждой клеткой своего существа.

И сегодня кожа на моём запястье снова вспыхнула алой, пульсирующей нитью, оставляя глубокий, обугленный ожог. Память кожи отозвалась на расстоянии в сотни миль, прошивая тело острой, сладкой мукой.

Её ненависть была восхитительна. Она была чистой, концентрированной и горячей, как расплавленный свинец, заливаемый прямо в горло. Пусть она проклинает моё имя перед каждым сном. Пусть проклинает тот час и тот день, когда впервые переступила порог моего замка. Эта ненависть — наша самая прочная, неразрывная и кровавая цепь, которую не рассечь ни одному мечу во вселенной.

Я опустил ладонь на остывающий артефакт, и фиолетовые искры моей магии с треском впились в древний металл, выпивая его последние соки. Я не собирался останавливаться. Сферы измерений, запретные фолианты Хранителей, ключи древних магов — я заберу всё, что может дать мне абсолютную власть над этим миром. Я поставлю на колени каждую галактику, выжгу любое сопротивление и заставлю вселенные склониться перед моим именем.

Но ни один завоёванный престол и ни одна сокрушенная печать никогда не заглушат бешеный гул её пульса в моей голове. И когда я вернусь за ней снова, она наконец поймёт: я никогда не отдаю то, что принадлежит мне по праву.