Марк Вейнар
Свет, который мы оставили

ПРОЛОГ Письмо, которое осталось у Павла

Август 2008 года

Когда машина пересекла границу, Соня всё ещё пахла дымом.

Она мыла волосы дважды в маленькой гостинице под Выборгом. Вода стекала серой, потом прозрачной, но запах не исчез. Он оставался в коже, в складках спортивной кофты, которую купил Павел, в бинтах на запястьях и даже во рту. Каждая попытка глубоко вдохнуть возвращала проекционную: раскалённый воздух, крик Матвея, белый прямоугольник экрана, по которому ещё бежали кадры, пока за стеной уже горело.

Павел сидел у окна и не включал верхний свет. Сказал, что так меньше заметно с улицы. На столе лежали два паспорта. В одном Соня была собой. Второй принадлежал девушке на три года старше, с похожим овалом лица и фамилией, которую Соня не успела запомнить.

— Я не поеду дальше, пока не позвоню Дане, — сказала она.

Голос сорвался на последнем слове.

— Телефоны слушают.

— Чьи телефоны?

— Все, до которых Виктор дотянется.

— Он мой отец.

Павел посмотрел на неё долго и устало.

— Не в том смысле, в каком ты думаешь.

Эту фразу он объяснил позже. Не в гостинице, не в машине, не в тот день. Тогда он только подвинул к ней стакан воды и попросил потерпеть до Таллина. Там будет врач, безопасная квартира и человек, который знает, как оформить документы. Через неделю, максимум через две, они найдут способ связаться с друзьями.

Соня поверила не потому, что доверяла ему. Просто больше некому было произнести слово «безопасно» так, будто оно ещё существует.

В туалете на заправке она увидела кровь на белье и решила, что теряет ребёнка.

О беременности Соня знала девять дней. Тест купила в аптеке у вокзала, спрятала в коробку из-под кассеты и собиралась сказать Дане после тайного показа. Не потому, что кино было важнее, а потому, что хотела хотя бы один вечер прожить в прежнем порядке: сначала доказательство против Виктора, потом разговор, который изменит всё. Ей казалось, что несколько часов ничего не решат.

Теперь Матвей был мёртв. Даня, возможно, тоже. Мира, Ева, Костя и Андрей могли находиться в больнице или полиции. Соня не знала, кого спасли. Павел запрещал включать новости в номере: официальная версия появится позже, а первые сообщения будут ловушкой.

Врач в Таллине сказал, что беременность сохраняется. Кровь была следствием стресса и ушиба. Соня лежала на кушетке, глядя на тёмный экран аппарата, и впервые поняла, что внутри неё есть человек, для которого все решения уже начались.

В квартире Инги ей дали маленькую комнату с окном во двор. На подоконнике стоял засохший базилик. В шкафу висели чужие платья. Павел принёс школьную тетрадь, потому что Соня попросила бумагу.

Она писала ночью. Первую страницу порвала: слишком много объясняла пожар, будто должна была доказать Дане право остаться живой. Вторую начала с обвинения. Третью — с будущего.

На четвёртой получилось:

«Даня, я жива».

После этих слов рука перестала дрожать.

Она написала, что не может назвать адрес. Что Виктор ищет её. Что Павел обещает передать письмо через человека, которому можно доверять. Что Матвей пытался спасти плёнку и что вина не помещается в одно имя. В конце Соня рассказала о ребёнке.

Не написала «наш». Слишком страшно было превращать два тонких слова на аптечном тесте в обещание другому человеку. Написала: «Я беременна. Я думаю, ты отец. Я не прошу решить всё сейчас. Только знай, что я не исчезла по своей воле».

Утром она отдала конверт Павлу.

— Сегодня? — спросила.

— Как только найду безопасный путь.

— Поклянись.

Он не любил клятвы. Соня это уже знала. Павел говорил, что обещание должно состоять из действий, сроков и последствий. Но в тот раз положил ладонь на конверт и сказал:

— Клянусь, он узнает, что ты жива.

Через три недели Павел вернулся в Ладожск. Встретился с Олегом Беловым, забрал часть архива и увидел Даниила возле оцепленного кинотеатра. Даня стоял под дождём с камерой, хотя снимать было нечего. На стене висела фотография Сони, распечатанная для поисков.

Павел держал письмо во внутреннем кармане.

Он мог перейти улицу.

Вместо этого увидел у остановки машину Виктора Волкова. Человек на переднем сиденье фотографировал Даниила длинным объективом.

Павел ушёл через двор. В тот вечер он записал на конверте: «Не передавать, пока опасность не исчезнет».

Опасность не исчезла через месяц. Через год стала менее заметной. Через два превратилась в объяснение, которое Павел повторял уже себе. Он приезжал в Ладожск ещё раз, смотрел из кафе, как Даниил выходит с первого показа своего фильма, и снова не подошёл.

Конверт переезжал вместе с архивом. Таллин, остров, квартира Льва, сейф в «Люмене». Бумага пожелтела по краям. Слова оставались теми же.

Павел спас Соню от человека, который называл власть любовью.

А потом сам решил, когда её любовь имеет право быть услышанной.

ЧАСТЬ I ВТОРАЯ СТОРОНА

ГЛАВА 1 Десять утра

В десять утра Алина ещё могла передумать.

Они договорились об этом вслух и записали в общий чат: если кто-нибудь из троих произнесёт «не сегодня», кассета вернётся в сейф без обсуждения причин. Соня пришла в мастерскую раньше на двадцать минут, Даниил — на пятнадцать. Оба сделали вид, что это случайность.

На улице снег забил вывеску «Люмена» так, что читались только две последние буквы. Внутри было тихо после открытия большого зала и свадьбы Андрея. Волонтёры ушли на каникулы, радиостанция работала из малой студии, кафе откроется после полудня. В мастерской пахло свежей древесиной, плёнкой и апельсинами, которые Алина оставила вчера.

Кассета лежала в прозрачном пакете. Первую сторону они прослушали накануне. Павел говорил почти сорок минут: о возвращении Виктора, о старой договорённости с Олегом Беловым и о каталоге, который нельзя читать как обычный список. В конце попросил перевернуть кассету и слушать только тогда, когда каждый будет готов услышать не доказательство для суда, а то, что он сделал с их жизнями.

Алина остановила запись.

Сегодня она пришла ровно в десять. Сняла пуховик, повесила на отдельный крючок и посмотрела на магнитофон.

— Я не передумала.

Соня кивнула. Даниил не произнёс облегчённого «хорошо». За последние месяцы он научился не награждать Алину за решения, удобные взрослым.

Они сели не рядом. Алина — у окна, Соня — за рабочим столом, Даниил — ближе к двери. Такое расположение выбрала дочь: никто не образует пару против третьего.

— Сначала правила, — сказала она.

— Не останавливаем запись, чтобы обсуждать, — перечислила Соня. — Можно остановить, если кому-то физически плохо или он хочет закончить.

— Не просим друг друга немедленно объяснить реакцию, — добавил Даниил.

— И не передаём содержание никому до общего решения, кроме того, что прямо касается опасности или дела, — закончила Алина.

Она надела на запястье резинку, которой обычно собирала волосы. Соня знала этот жест: дочь делала так перед экзаменами и неприятными разговорами. Даня, вероятно, ещё не знал.

Даниил вставил кассету. На второй стороне первые несколько секунд слышался шум комнаты, где Павел записывал сообщение. Скрип стула. Кашель. Далёкий гул вентиляции.

Потом голос:

— Соня. Даня. И, возможно, Алина, если вы решили, что она должна это услышать. Я не имею права назначать состав слушателей. Уже поздно это признавать, но всё же признаю.

Алина подняла взгляд на мать. Соня смотрела на магнитофон.

— Я оставил вам не одну вещь, — продолжил Павел. — Кассета нужна, чтобы вы нашли остальные. Но сначала то, ради чего я откладывал эту запись семь раз. Даня, Соня писала тебе после пожара. Письмо было у меня. Я его не передал.

Никто не остановил кассету.

В мастерской включилось отопление. В трубе ударила вода, и этот бытовой звук оказался громче дыхания трёх людей.

ГЛАВА 2 Голос Павла

Даниил ожидал признания. Это не помогло.

Он знал о письме почти год: намёки в каталоге, слова Сони, вопрос, заданный ей накануне свадьбы Андрея. Но знание существования письма оставляло пространство для вариантов. Может быть, Павел получил его слишком поздно. Может быть, адрес был неверным. Может быть, письмо не содержало ничего, кроме прощания.

На кассете Павел убрал варианты один за другим.

— Соня передала мне конверт двадцать шестого августа две тысячи восьмого года, — сказал он. — Я приехал в Ладожск шестнадцатого сентября. Видел тебя у «Люмена». Письмо было при мне.

Даниил почувствовал, как тело отреагировало раньше мысли. Пальцы сжали край стула, челюсть заболела. Он смотрел не на Соню, а на маленькое колесо кассеты. Оно вращалось равнодушно, вытягивая голос умершего человека из пластика.

— За тобой наблюдали люди Виктора. Я решил, что передача письма выдаст её местонахождение. В тот день решение было оправдано. Я до сих пор считаю, что было. Но спустя два года я вернулся. Наблюдения не увидел. У меня были способы связаться с тобой через третьих лиц. Я не сделал этого.

Павел замолчал. На записи слышалось, как он наливает воду.

— Сначала я говорил себе, что опасность может вернуться. Потом — что Соня слишком уязвима. Потом — что Алина должна подрасти. Правда в том, что я боялся потерять контроль над единственным решением, в котором считал себя хорошим человеком. Если бы вы встретились, вы могли бы обвинить меня. Могли забрать у меня право быть тем, кто спас. Я выбрал сохранение собственной роли.

Соня закрыла глаза.

Алина сидела неподвижно, только резинка на запястье натянулась под пальцами.

— Письмо хранится в каталожном ящике тридцать два-А, — продолжил Павел. — Не в «Люмене». В здании областной кинопрокатной базы на Северном озере. Конверт лежит вместе с журналом выдачи и копией плёнки. Доступ открывает шестой ключ. Если ключ утерян, ищите шестую линию на краю первого фрагмента. Она приведёт к дубликату.

Даниил посмотрел на Соню.

Она не ответила взглядом. Слова «Соня писала тебе» могли принадлежать им двоим, но Павел превратил их в семейный предмет: рядом сидела Алина, которой письмо предшествовало и которую оно уже называло.

— Я не прошу простить, — сказал голос. — И не прошу понять. Понимание часто становится красивой формой отмены последствий. Я прошу только не продолжать мою ошибку: не решайте друг за друга, когда правда станет безопасной. Она не станет.

Кассета щёлкнула. Запись продолжалась, но голос исчез. Остался фон: шаги, дверь, затем другая, более старая запись, наложенная поверх тишины. Женский голос, очень молодой, произнёс:

— Даня, если ты это когда-нибудь услышишь…

Соня резко поднялась.

— Стоп.

Даниил нажал кнопку.

Лента замерла на середине фразы.

ГЛАВА 3 Условие мёртвого

— Это мой голос, — сказала Соня.

Она стояла спиной к столу, будто расстояние в два шага могло сделать запись менее настоящей. Даниил не двигался. Алина сняла резинку с запястья и снова надела.

— Он записал письмо? — спросила она.

— Я не читала его вслух.

— Может, ты оставляла голосовое сообщение.

— В две тысячи восьмом не оставляла. Я написала от руки.

Даниил посмотрел на кассету. Павел мог прочитать письмо сам, попросить кого-то имитировать голос, смонтировать старую запись. Но несколько слов прозвучали именно так, как говорила Соня в семнадцать: быстрее, выше, с почти незаметной паузой перед его именем.

— Продолжаем? — спросил он.

Соня обернулась.

Вопрос был правильным и всё равно ранил. В прежней жизни Даня уже нажал бы воспроизведение: правда существовала, значит, её надо увидеть до конца. Теперь он оставлял выбор, и Соня обнаружила, что свобода тоже требует ответа.

— Нет, — сказала она. — Не сейчас.

Даниил вынул кассету и положил в пакет. Не спросил, когда.

Алина подошла к окну. Во дворе сотрудник коммунальной службы расчищал дорожку. Снег падал обратно на уже очищенную полосу.

— Павел всё равно назначил маршрут, — сказала она. — Кассета, письмо, шестая линия, база. Мы делаем то, что он подготовил.

— Можем не делать, — ответила Соня.

— Можем. Но тогда не узнаем.

— Незнание тоже выбор.

— Твой выбор или наш?

Соня не нашла ответ сразу. Материнство восемнадцать лет состояло из решений, которые она принимала за Алину: новый адрес, другое имя, запрет на фотографии, молчание о Данииле. Каждый раз существовала опасность, реальная или предполагаемая. И каждый раз право защитить незаметно становилось правом определить, что дочь способна вынести.

— Наш, — сказала она. — Поэтому сегодня мы не идём дальше, но возвращаемся к вопросу завтра. Не через месяц и не когда станет удобно мне.

Алина кивнула.

Даниил поднялся.

— Я оставлю оборудование здесь. Кассету вернём адвокату.

— Ты можешь взять её копию? — спросила Алина.

Он посмотрел на неё.

— Зачем?

— Ты двадцать лет ждал письмо. Я не уверена, что правильно держать тебя возле магнитофона по нашему расписанию.

Соня почувствовала укол, почти ревность к справедливости дочери. Она ненавидела его в себе.

— Копии пока нет, — сказал Даниил. — И мне не нужна отдельная. Это не только моё письмо. Ты в нём уже есть, даже если ещё не родилась.

Алина отвела взгляд. Кажется, ответ оказался не тем, к которому она готовилась.

Перед уходом они запечатали пакет новой наклейкой и расписались втроём. На белой полоске имена стояли рядом: Соня Волкова, Даниил Чернов, Алина Стрельцова.

Три фамилии вокруг одной кассеты.

ГЛАВА 4 Шестая линия

Первый фрагмент плёнки хранился в архивной комнате «Люмена».

После взломов, пожаров и утечек доступ к нему превратили в процедуру, которую нельзя было выполнить одному. Мира открывала электронный журнал, Ева подтверждала состояние носителя, ещё один член совета наблюдал за извлечением. В тот день пришёл Артём — не как муж Миры, а как ответственный за безопасность помещения. Он проверил влажность, резервное питание и дверь, прежде чем разрешить выключить верхний свет.

Соня не рассказывала о письме. Сообщила только, что Павел оставил указание изучить край первого фрагмента и искать шестую линию.

— На киноплёнке нет шестой линии в обычном смысле, — сказала Ева. — Есть изображение, звуковая дорожка, перфорация, служебные коды. В зависимости от формата можно насчитать сколько угодно полос.

— Павел любил формулировки, которые выглядят точными, пока не начнёшь проверять, — ответила Соня.

Даниил стоял в стороне. Камеру не принёс. Даже телефон оставил в шкафчике, потому что Алина спросила утром, сможет ли он хоть один раз смотреть на плёнку не через устройство.

Фрагмент положили на световой стол. Обгоревший край сжался волнами. В центре сохранилось несколько кадров: служебная дверь, рука Сони, часть машины Волкова. Их уже изучали десятки раз.

Соня наклонилась ближе к перфорации.

В Таллине она работала с повреждёнными каталогами и учебными копиями, где архивисты оставляли отметки иглой. Иногда важным оказывался не кадр, а расстояние между пробоями. Павел знал это. Он сам научил её читать маркировку по краю, когда она ещё называлась Анной и не задавала вопросов о том, откуда у него столько советских плёнок.

— Здесь шесть светлых царапин, — сказала она.

Ева включила увеличение. Между заводским номером партии и оплавленной областью действительно шли короткие вертикальные штрихи. Пять одинаковых, шестой длиннее.

— Механическое повреждение, — предположил Артём.

— Слишком ровный шаг, — ответила Соня. — И длинный штрих начинается у кода производителя.

Даниил прочитал цифры вслух:

— Ноль восемь. Тридцать два. А.

Каталожный ящик 32-А.

Алина приблизила лицо к экрану увеличения.

— Это и есть маршрут?

— Часть, — сказала Соня. — Павел сказал, что шестая линия приведёт к дубликату, если ключ утерян. Но ключ у нас есть.

Она достала из кармана шестой ключ — маленький латунный, с тёмным следом на бородке. Все годы он лежал у неё, сначала в подкладке куртки, потом в коробке с документами, затем в банковской ячейке. Соня считала, что ключ открывает запасную дверь «Люмена». Замок там давно сменили.

На увеличенном изображении рядом с длинной царапиной проступала ещё одна деталь. Не цифра — схематичный контур башни с круглым окном.

Артём узнал первым.

— Старый маяк на Северной косе.

Даниил посмотрел на Соню.

Она держала ключ так крепко, будто Павел оставил его не для двери, а для руки, которая должна была наконец разжаться.

ГЛАВА 5 Письмо без марки

После архива Соня пошла домой одна.

Домом пока называлась съёмная квартира в четырёх кварталах от «Люмена». Она выбрала её не из-за вида или цены, а потому что вход не просматривался с улицы, лифт работал по карточке, а во дворе не было удобного места для фотографов. Алина считала это продолжением укрытия и всё равно согласилась жить там до конца суда.

На кухне стояли три чашки. Две купила Соня. Третью принёс Даниил, когда однажды остался после сборки шкафа. Он не оставлял зубную щётку, одежду или книги. Только чашку — синюю, с трещиной у ручки. Алина поставила её в общий ряд и сказала, что предмет не означает приглашения.

Соня открыла ящик с документами. Там лежала ксерокопия конверта, которую адвокат нашёл в описи Павла. На лицевой стороне только имя: «Даниилу Чернову». Без адреса, марки и даты. На обороте чужой рукой — «32-А».

Она помнила бумагу. Помнила, как лизнула край дешёвого конверта и почувствовала вкус клея. Помнила, что написала букву «Д» слишком большой и хотела переписать, но не осталось второго конверта.

Не помнила точных слов.

Это пугало сильнее. Двадцать лет Соня строила жизнь вокруг решений, принятых той девочкой, а теперь не могла восстановить её голос без кассеты Павла. Что, если письмо окажется не таким, каким она рассказывала себе? Что, если она просила Даню ждать, обещала вернуться через месяц, называла ребёнка его именем? Что, если в нескольких строках есть ответственность, которую взрослая Соня не готова принять?

Входная дверь открылась. Алина вернулась раньше, поставила рюкзак на пол и увидела копию.

— Ты помнишь, что написала?

— Частями.

— Про меня было?

— Да.

— Что именно?

Соня сложила лист.

— Я сказала, что беременна. Что думаю, Даня отец. Что не прошу решать всё сразу.

— «Думаю»?

— Мы не делали тест. Я знала, что других вариантов нет, но после пожара перестала доверять даже очевидному.

Алина сняла ботинки и прошла на кухню.

— А ему ты доверяла?

— Тогда — да.

— Сейчас?

Вопрос не звучал как любопытство дочери о романе матери. Алина спрашивала о человеке, с которым сама должна была строить отношения.

— Сейчас я учусь различать доверие и память о доверии, — ответила Соня.

— Очень архивный ответ.

— Другого пока нет.

Алина достала апельсин и начала снимать кожуру одним длинным движением.

— Я хочу слушать продолжение завтра. Но если там письмо, не останавливай из-за меня.

— Ты можешь выйти.

— Я не хочу выходить. Я хочу, чтобы вы не делали меня причиной того, что снова не сказали друг другу правду.

Кожура оборвалась за сантиметр до конца. Алина посмотрела на неё с досадой и бросила в тарелку.

Соня подумала, что дочь всю жизнь училась доводить линии до конца, потому что взрослые вокруг оставляли их оборванными.

ГЛАВА 6 Чужое отцовство

Даниил провёл день в монтажной, не включая ни одного файла.

На стене перед ним висели кадры из семнадцати фильмов. Соня в них не появлялась прямо, но присутствовала в каждом: девушка за матовым стеклом, пустое кресло в шестом ряду, рука, исчезающая из света, голос без имени. Критики называли это авторским мотивом. Даня — долгой работой с утратой. Теперь формулировка казалась способом получить награду за то, что он не смог перестать ждать.

В дверь постучал Лев.

Он пришёл забрать старую звуковую дорожку. Слуховой аппарат был выключен, поэтому Даниил дождался, пока друг посмотрит на него, и заговорил чётко.

— Павел не передал письмо.

Лев прочитал по губам и не спросил, какое.

— Я подозревал.

— Почему не сказал?

— Потому что подозрение было моим. А письмо — не моё.

Даниил рассмеялся коротко.

— В этой семье все очень хорошо знают, что не их, когда уже поздно.

Лев сел рядом. После смерти Павла он узнал, что официально был сыном человека, который десятилетиями скрывал другую дочь. Соня — что Павел был её биологическим отцом. Теперь у них было родство, которое не делало их близкими автоматически, но связывало последствиями одного и того же молчания.

— Ты злишься на меня? — спросил Даниил.

— Нет.

— Жаль. Я готов.

— Я злюсь на него. И иногда защищаю. Оба чувства настоящие. Не делай из меня судью, чтобы получить простую версию.

Даниил повернулся к кадрам.

— На письме было про Алину.

— Значит, он знал с самого начала.

— Да.

— А ты — нет.

Слова не обвиняли и именно поэтому дошли глубже.

Даниил никогда не представлял отцовство конкретно. В его фильмах были дети, но он смотрел на них как режиссёр: жест, свет, реплика. Он был женат недолго, жена хотела ребёнка, он говорил «после следующего проекта». Потом брак закончился, и отсутствие детей стало фактом, который удобно объяснялся работой.

Теперь существовала взрослая дочь. У неё были любимая музыка, аллергия на орехи, привычка носить резинку на запястье и восемнадцать лет, в которых Даниил не участвовал. Его биология присутствовала там без него, а другой человек — Павел, возможно, ещё кто-то в Таллине — занимал место рядом.

— Я не знаю, как быть её отцом, — сказал он.

Лев включил аппарат.

— Тогда не начинай с роли. Начни с человека.

— Это звучит как совет из книги.

— Я композитор. Мы все крадём хорошие фразы и меняем тональность.

Перед уходом Лев указал на стену.

— Соня видела эти кадры?

— Не все.

— Покажи до того, как кто-то другой решит, что она должна увидеть.

Даниил остался один. Семнадцать фильмов смотрели на него чужой девочкой, которую он называл своей памятью.

ГЛАВА 7 Три правила

На следующий вечер они встретились не у кассеты, а в маленьком кафе напротив вокзала.

Алина настояла на нейтральном месте. В «Люмене» Соня была хозяйкой и свидетелем, Даниил — режиссёром и наследником, Алина — дочерью, на которую смотрели. В кафе они могли быть тремя людьми за столом, если не считать журналиста у окна, который слишком долго держал телефон вертикально.

Соня пересела так, чтобы закрыть Алину спиной. Даниил попросил администратора разобраться. Не подошёл к мужчине сам.

— Первое правило, — сказала Алина, когда телефон убрали. — Никто не отвечает за другого публично. Даже чтобы защитить.

— Согласна, — сказала Соня.

Даниил кивнул.

— Второе: никто не использует наши разговоры в работе. Мама — в интервью, ты — в фильмах, я — в учебных проектах. Без отдельного согласия.

— Согласен.

— Третье: мы не изображаем семью для людей. Никаких совместных фотографий у ёлки, заявлений «мы наверстываем годы» и посадок в один ряд специально для камер.

Соня заметила, что дочь говорит не «вы не изображаете», а «мы». Это не означало принятия. Только участие в правилах.

— Добавлю четвёртое, — сказал Даниил. — Я не называю себя твоим отцом в разговоре с другими, пока ты сама не решишь, какое слово используешь.

Алина размешала сахар, хотя чай не пробовала.

— Факт от слова не изменится.

— Нет. Но слово меняет отношения.

— Хорошо.

Соня ждала правила для себя. Дочь знала это и некоторое время молчала.

— Мама не отменяет встречу с тобой из-за моей тревоги, — сказала наконец. — Спрашивает, хочу ли я участвовать или уйти. И не объясняет тебе мои решения без разрешения.

Соня почувствовала, как внутри поднимается привычное возражение: они только приехали, Алина уязвима, Виктор в городе, суд начнётся. Она проглотила его.

— Согласна.

Официант принёс три тарелки. Даниил заказал гречневые блины, Соня — суп, Алина — десерт вместо ужина. В семнадцать лет Соня тоже могла есть только сладкое, когда нервничала. Она открыла рот, чтобы напомнить, и закрыла.

— Это тоже правило? — спросил Даниил, заметив.

— Что?

— Не комментировать еду.

Алина впервые улыбнулась.

— Вводим временно.

Они ели. Разговор перескакивал на погоду, расписание суда, сломанный проектор. Всё звучало неловко и недостаточно важно. Именно поэтому Соня вдруг поняла, что это первый их общий вечер, который не организовал Павел, следователь или кассета.

Когда вышли, журналиста уже не было. Даниил не предложил проводить их до дома. Спросил:

— Можно пройти с вами два квартала?

Алина пожала плечами.

— Два.

На втором перекрёстке он остановился, хотя снег усилился и их дом был виден впереди.

Правило оказалось маленьким. Соблюдение — заметным.

ГЛАВА 8 Завтра

Соня не спала до трёх.

В соседней комнате Алина разговаривала с друзьями из Таллина. Переключалась на эстонский, смеялась, жаловалась на снег и медленный интернет. В этих интонациях не было пожара, Волкова и Даниила. Соня слушала через стену и испытывала облегчение, смешанное с чувством потери: у дочери есть жизнь, где мать не переводит каждое слово.

На телефоне лежало сообщение от Даниэла — так его имя было записано в старом таллинском контакте. Соня не меняла подпись после возвращения.

«Покажу тебе фильмы до того, как они появятся в деле или прессе. Выбери время. Можно без Алины. Можно с адвокатом. Можно не смотреть».

Она прочитала трижды. В формулировке было слишком много выбора, и часть Сони хотела обвинить его в осторожности как в новой роли. Даня всегда учился быстро, особенно когда понимал, какой кадр нужен. Но сейчас рядом не было камеры.

Она ответила: «Послезавтра. Одна. Список всех материалов заранее».

Через минуту пришёл файл. Семнадцать названий, даты, длительность, права, места хранения. Отдельной строкой — незаконченный проект без публичного показа: «Свет для С.», сто сорок семь минут исходного монтажа.

Соня отложила телефон.

В два тысячи девятом она смотрела первый фильм Даниила на пиратской записи. Павел принёс диск, не объяснив, откуда. В фильме девушка ждала на вокзале человека, который не придёт. Лица почти не показывали. Соня увидела себя в каждом повороте головы и выключила на середине.

Павел сказал: «Он живёт».

Тогда это прозвучало как хорошая новость.

Теперь Соня думала о том, сколько лет Даня прожил рядом с образом умершей девушки и что происходит, когда образ приходит в монтажную взрослой женщиной, требует список прав и не хочет узнавать себя в красивом свете.

Дверь комнаты открылась. Алина вышла за водой.

— Завтра слушаем? — спросила она.

— Если ты всё ещё хочешь.

— Хочу. Но сначала одна вещь.

Она села на край дивана.

— Когда Павел говорит, что боялся потерять роль спасителя, ты понимаешь его?

Соня могла ответить сразу. Слишком хорошо понимала.

— Да.

— Ты делала так со мной?

Вопрос пришёл без обвинения, но не оставил укрытия.

— Да, — сказала Соня. — Иногда я защищала тебя. Иногда защищала себя от того, что ты выберешь не меня.

Алина опустила взгляд на стакан.

— Спасибо, что не объяснила красивее.

Она ушла в комнату.

Утром Соня написала в общий чат одно слово: «Продолжаем».

ЧАСТЬ II НЕЗНАКОМЫЕ

ГЛАВА 9 Анна в зеркале

Перед встречей в монтажной Соня достала из шкафа старое удостоверение Анны Стрельцовой.

Фотография была сделана в две тысячи девятом. Волосы короче, лицо бледнее, взгляд направлен чуть левее объектива. Дата рождения отличалась на восемь месяцев. Место рождения — Псков. Документ давно аннулировали, но адвокат настоял сохранить его как часть доказательств изменения личности.

В зеркале стояла Соня Волкова: тридцать семь лет, тёмные волосы с первой сединой у виска, шрам на внутренней стороне запястья, имя, которое снова появилось в новостях.

Ни одно отражение не казалось полностью её.

Алина вошла без стука, остановилась и постучала по открытому косяку.

— Поздно?

— Засчитывается.

Она увидела удостоверение.

— Тебе там двадцать?

— По документам — двадцать три.

— Я всё детство думала, что ты старше.

— Это было полезно для аренды квартиры и врачей.

— И для авторитета.

Соня улыбнулась. В Таллине Алина называла её мамой, а незнакомым людям представляла как Анну. Теперь документы должны были привести в порядок: восстановить российские записи, признать изменение имени, исправить данные о рождении дочери. Каждая справка требовала доказать, что одна женщина была другой.

— Даня знает имя Анна? — спросила Алина.

— Да.

— Он когда-нибудь называл тебя так?

— Один раз. Я попросила не делать этого.

— Почему?

Соня положила удостоверение в папку.

— Потому что услышала в его голосе человека, который пытается познакомиться с моей жизнью через правильное слово. Анна не пароль.

— А Соня?

— Тоже.

Алина прислонилась к шкафу.

— Тогда как он должен тебя называть?

— Так, как я представилась ему сейчас.

— Ты не представлялась. Он знал тебя раньше.

Соня посмотрела на дочь. В этом и была проблема. Даня знал имя, жесты, семнадцатилетние страхи, любимый фильм, способ завязывать шнурки. Всё это давало ему ощущение права пропустить первую встречу.

— Сегодня представлюсь, — сказала она.

В монтажную Соня пришла одна. Даниил открыл дверь и отступил, не касаясь её.

— Привет.

— Привет. — Она сняла пальто. — Меня зовут Соня Волкова. Я работаю с киноархивами. У меня есть дочь Алина. Последние восемнадцать лет я жила в Таллине. Я не знаю, люблю ли я тебя сейчас.

Даниил кивнул. Лицо дрогнуло, но он не отвёл взгляда.

— Меня зовут Даниил Чернов. Я снимаю фильмы и слишком долго считал память формой верности. У меня есть дочь, с которой я знаком несколько месяцев. Я не знаю, кто я для тебя сейчас.

— Хорошо.

— Очень странное знакомство.

— Другого у нас нет.

Он протянул ей распечатанный список фильмов. Соня взяла его как документ нового человека, а не продолжение письма, которое ещё не услышала.

ГЛАВА 10 Человек из её фильмов

Первый фильм длился девять минут.

Даниил снял его через год после пожара. Чёрно-белый вокзал, летний дождь, девушка в светлом пальто. Она не поворачивалась к камере. Закадровый голос мужчины читал расписание поездов, которых не существовало.

Соня остановила на третьей минуте.

— Пальто моё.

— Похожее.

— Моё. Я купила его на рынке. На рукаве была чёрная пуговица вместо белой.

Даниил не спорил.

— Я нашёл его у твоей матери после того, как она уехала. Она собиралась выбросить вещи. Я попросил.

— Ты одел в него актрису.

— Да.

— Она знала, чьё оно?

— Нет.

Соня сняла наушники. Это не было преступлением. Одежда осталась без владельца, мать отдала, актриса согласилась сниматься. И всё же чужое тело в её пальто ощущалось нарушением, которое невозможно описать пунктом договора.

— Продолжать? — спросил Даниил.

— Да.

Во втором фильме мальчик разговаривал с женщиной за дверью. В третьем режиссёр собирал фотографии пропавших людей и вырезал лица. В четвёртом пустой экран освещал зал, пока зрители уходили. Каждый фильм отличался сюжетом и одинаково возвращался к отсутствию, которому Даниил придавал форму.

К шестому Соня перестала искать себя и начала видеть его.

Молодой режиссёр снимал длиннее, чем нужно, боялся тишины, прятал признание в композиции. Потом научился сокращать. Получил уверенность, призы, деньги. Камера стала спокойнее, но мотив не исчез. Он рос рядом с ним, как дерево, посаженное на могиле без тела.

— Ты был женат, — сказала Соня во время перерыва.

— Четыре года.

— Она знала, что живёт внутри этих фильмов?

— Знала, что я потерял человека.

— Не то же самое.

— Нет.

— Почему вы развелись?

Даниил налил воду.

— Потому что я всё откладывал жизнь до момента, когда закончу очередную картину. Потому что снимал её слёзы красивее, чем слушал причины. Потому что она поняла: даже рядом с ней я оставляю пустое место для истории, которую считаю главной.

Ответ не оправдывал. Соня оценила это против воли.

— Она увидит новости обо мне.

— Уже написала. Попросила не включать её в интервью и фильмы. Я согласился.

— Ты всегда соглашаешься, когда человек уже ушёл?

Даниил выдержал удар.

— Раньше — да.

Они включили следующий фильм. На экране пожилая женщина открывала все окна в доме, где никто не жил. Соня вдруг узнала не себя, а Павла: человека, который сохранял комнаты и решал, кому разрешено войти.

К концу просмотра она устала настолько, что перестала держать спину прямо.

— Остался закрытый проект, — сказал Даниил. — Его можно не сегодня.

— «Свет для С.»?

— Да.

— Почему он закрыт?

— Потому что я не закончил. И потому что теперь не уверен, что имею право заканчивать.

Соня посмотрела на чёрный экран.

— Я хочу увидеть. Но не сегодня.

Даниил выключил проектор. В отражении монитора они стояли рядом и не были похожи ни на одну пару из его фильмов.

ГЛАВА 11 Первый обед

Первый обед втроём начался с дыма.

Даниил решил приготовить рыбу в квартире Сони, потому что ресторан нарушал правило не изображать семью, а доставка казалась слишком безличной. Он нашёл рецепт, купил продукты и не учёл, что духовка нагревает сильнее указанного. Через двадцать минут сработал датчик.

Алина открыла окно. Соня выключила духовку. Даниил стоял с прихватками и смотрел на чёрную кожу форели.

— Это метафора, — сказал он.

— Запрещаем метафоры про пожар, — ответила Алина.

— Справедливо.

Они заказали лапшу. Рыбу оставили остывать как доказательство неудачной инициативы.

Даниил принёс фотографии своего детства, но не достал их первым. Папка лежала у стула, пока Алина сама не спросила.

— Это что?

— То, что я могу показать о себе, если интересно. Без обязательства отвечать своими фотографиями.

Она открыла. Даня в шесть лет на велосипеде, в двенадцать — с разбитой губой, в шестнадцать — рядом с камерой, купленной на деньги от летней работы. На одном снимке был Павел: моложе, в куртке киномеханика, поправляет проектор.

— Он уже знал, что мама его дочь? — спросила Алина.

— Думаю, да.

Соня знала точно. Павел признался ей в Таллине через месяц после пожара: у него был короткий роман с её матерью, Виктор согласился записать ребёнка на себя и потом превратил благодарность в собственность. Соня не рассказала это друзьям до возвращения. Даже сейчас родство звучало как очередное доказательство, а не семья.

Алина перелистнула страницу.

— У тебя глаза как у меня, — сказала она.

Даниил не улыбнулся широко и не назвал это чудом.

— Да. И мочка уха, кажется.

— Очень значимое наследство.

— Могу предложить ещё плохое чувство времени и склонность переснимать одну сцену двадцать раз.

— Второе уже есть.

Соня смотрела, как они шутят, и чувствовала себя лишней в собственном доме. Затем — виноватой за чувство. Ей хотелось быть мостом между ними и одновременно единственной точкой, через которую они могут общаться. Если связь возникнет напрямую, Алина получит человека, которого Соня не контролирует. Даня — часть дочери, не зависящую от её рассказа.

Лапшу принесли в картонных коробках. Они ели на кухне. Алина спросила Даниила, какой фильм он снял бы, если бы никто не увидел. Он ответил:

— Никакой. Я долго думал, что снимаю для себя. На самом деле мне всегда нужен свидетель.

— Тогда почему у тебя есть закрытый фильм про маму?

Даниил посмотрел на Соню.

— Потому что я не решил, кто должен его увидеть.

— Удобно, — сказала Алина.

— Да.

После обеда он вымыл посуду. Не стал оставаться на чай. У двери спросил Алину:

— Можно написать тебе напрямую по поводу фотографий?

Она подумала.

— Можно. Но не каждый день. И без «доброе утро» просто потому, что так делают родители.

— Договорились.

Когда дверь закрылась, Соня увидела, что синяя чашка исчезла из общего ряда. Даниил вымыл её и поставил отдельно сушиться.

Алина переставила рядом с другими.

— Это просто чашка, — сказала она, не оборачиваясь.

ГЛАВА 12 Не называй меня папой

Через три дня в сети появилась фотография.

Даниил выходил из дома Сони с пакетом мусора. Снимок был сделан из машины напротив. Заголовок гласил: «Пропавшая наследница воссоединилась с отцом своей дочери». Текст утверждал, что семья живёт вместе и готовит эксклюзивный фильм о суде.

Алина увидела первой. Переслала ссылку в общий чат и написала: «Правило три нарушено без нашего участия».

Даниил позвонил адвокату. Соня — владельцу квартиры и охране. Через час журналисты уже стояли у арки.

— Нам нужно выйти отдельно, — сказала Соня.

— Это подтвердит, что мы управляем картинкой, — ответила Алина. — Я не хочу строить маршрут из-за их версии.

Даниил предложил приехать позже и отвлечь прессу. Соня отказалась: он снова собирался защищать, создавая сцену. В конце решили ничего не менять. Алина пойдёт в университет с сопровождающей сотрудницей адвокатской группы, Соня — на допрос, Даниил останется у себя.

У подъезда репортёр крикнул:

— Алина, как вы называете своего настоящего отца?

Она остановилась.

Соня почувствовала, как рука сама тянется закрыть дочь. Не коснулась.

— Никак для вас, — сказала Алина.

— Вы готовы простить мать, скрывавшую правду?

— Это тоже не ваш разговор.

Она пошла дальше. Вечером ролик с ответом разошёлся по каналам. Комментаторы называли её сильной, грубой, травмированной, воспитанной и неблагодарной. Каждый превращал десять секунд в характер.

Даниил написал Алине: «Я не буду комментировать. Если захочешь, помогу с жалобой на съёмку».

Она ответила через два часа: «Спасибо. И ещё. Один человек в университете сегодня назвал тебя моим папой. Я сказала, что ты мой биологический отец. Не обижайся».

Даниил долго смотрел на экран. Потом написал: «Не обижусь. Это точное слово».

Он не добавил, что слово «папа» однажды всё равно прозвучало в его голове, когда Алина стояла у перехода и поправляла шарф тем же движением, что Соня в семнадцать. Желание назвать себя было сильным, почти физическим. Но название не создавало отношения. Оно только требовало признания.

На следующий день они встретились в «Люмене». Алина принесла распечатанный скриншот статьи и положила в папку юридических нарушений.

— Ты правда не обиделся? — спросила она.

— Правда.

— Даже немного?

— Мне больно от того, сколько времени прошло. Но это не твоя обязанность лечить правильным словом.

Она кивнула, не глядя.

— Хорошо.

Даниил понял, что иногда приближение выглядит не как объятие, а как возможность услышать неприятное и не сделать его чужой виной.

ГЛАВА 13 Пустая камера

Даниил убрал камеру из монтажной.

Не навсегда. Он перенёс её в аппаратную, закрыл в шкаф и отдал ключ Алине. Идея казалась демонстративной, поэтому сначала он хотел отказаться. Потом понял: демонстративность не всегда ложь. Иногда видимое действие нужно, чтобы старую привычку нельзя было выполнить автоматически.

Соня пришла смотреть закрытый фильм в пятницу вечером. На столе стоял только монитор. Ни камеры, ни телефона, ни диктофона.

— Ключ у Алины, — сказал Даниил.

— Ты попросил её быть хранителем твоего поведения?

— Нет. Она предложила забрать. Я согласился.

— Это всё равно нагрузка.

— Да. Обсудим после. Если она захочет вернуть, я найду другой способ.

Соня сняла пальто. Он учился отвечать без обороны так быстро, что это раздражало. Ей хотелось найти прежнего Даню — импульсивного, уверенного, готового спорить — и доказать, что взрослое спокойствие только монтаж. Но прежний Даня существовал в памяти, где ей тоже было семнадцать.

Файл «Свет для С.» открылся чёрным экраном. Даниил предупредил:

— Это рабочая сборка из материалов разных лет. Есть записи, которые я получил законно, но сейчас считаю этически сомнительными. Если скажешь остановить, остановлю.

Первые кадры: «Люмен» после пожара. Обугленная вывеска, мокрые кресла, плёнка под ногами пожарных. За кадром молодой Даниил спрашивал людей, видели ли Соню. Потом шли поисковые листовки, вокзалы, фестивали, лица женщин со спины.

Соня увидела себя на тридцать четвёртой минуте.

Не лицо. Рука на каталоге в Таллине, снятая Костей несколько лет назад. Потом голос из закрытого музыкального архива: она поёт с Алиной. Запись была короткой, но разрешения на неё Соня не давала.

— Стоп.

Экран замер.

— Откуда звук?

— Копия, которую Ева присылала для технической сверки. Я не должен был включать её в монтаж.

— Но включил.

— Да.

— Кто видел?

— Я. Один монтажёр — до того, как понял происхождение. Он подписал запрет и удалил копию. Я сохранил мастер.

Соня встала.

— Ты говоришь это так, будто точность уменьшает нарушение.

— Не уменьшает.

— Тогда зачем хранил?

Даниил посмотрел на остановленный кадр её руки.

— Потому что этот звук доказывал мне, что ты не только выжила. Ты жила. Пела. Была матерью. Я хотел удержать момент, когда понял это.

— Мой голос не обязан доказывать тебе мою жизнь.

— Нет.

— Удали.

— Удалю при тебе. Из всех копий.

Он не просил сохранить пять секунд ради искусства. Не объяснял, что фильм закрытый. Открыл каталог, показал носители, вызвал монтажёра по видеосвязи, проверил резервные хранилища. Соня наблюдала, пока звук исчезал.

Потом спросила:

— А фильм?

— Решишь после просмотра. Или сейчас.

Она села обратно.

— Продолжаем. Пустую камеру я уже видела. Теперь хочу увидеть, что ты делал, когда думал, что никто не может возразить.

ГЛАВА 14 Город, который помнит

Ладожск помнил Соню неточно.

В магазине пожилая продавщица узнала её и сказала, что в детстве Соня всегда покупала ванильное мороженое. Она любила шоколадное. Сосед бывшей квартиры утверждал, что Виктор носил дочь на руках до пятнадцати лет. Соня помнила, как он перестал прикасаться к ней после двенадцати, кроме случаев, когда нужно было поставить перед фотографом.

Городские истории не были ложью в обычном смысле. Люди заполняли пробелы деталями, которые подходили к выбранной версии.

Даниил шёл рядом по набережной. Они договорились пройти маршрут без камер и разговоров о кассете. Соня хотела увидеть места, где он жил после её исчезновения. Не его фильмы — улицы.

Он показал общежитие киношколы, ныне перестроенное в офисы; подъезд, где снимал первую комнату; мост, с которого выбросил копию незаконченного сценария, а потом спустился искать её в воде. У каждого места была история, но Даня не превращал прогулку в экскурсию. Иногда говорил: «Здесь я был несчастен», и не уточнял художественно.

— Ты искал меня? — спросила Соня.

— Первые два года — постоянно. Потом волнами. Проверял фестивали, архивы, базы пропавших. Несколько раз находил женщин, похожих по возрасту и обстоятельствам. Одной написал. Она испугалась.

— А потом?

— Снял фильм и сказал себе, что поиск стал работой. Это было удобнее.

Они остановились у старого почтамта. Соня вспомнила, как собиралась отправить первое письмо сама, но Павел не разрешил выходить из квартиры в Таллине. Возможно, если бы она настояла, адрес всё равно выдал бы её. Возможно, нет.

— Я тоже следила за тобой, — сказала она. — Смотрела фильмы, читала интервью. Иногда ненавидела, когда ты говорил обо мне как о человеке, которого потерял.

— Почему не написала позже?

Вопрос прозвучал осторожно, но он имел право существовать.

— Сначала боялась. Потом Павел показывал угрозы. Потом родилась Алина, и любое решение касалось её. Потом стало стыдно за годы. Чем дольше молчишь, тем больше кажется, что сообщение должно объяснить всё. А такого сообщения нет.

— Было письмо.

— Было. Но я не знала, что оно не дошло. Павел сказал, что передал через Олега и ответа нет.

Даниил остановился.

— Он сказал, что я не ответил?

— Да.

Это была новая деталь. Не только спрятанный конверт — ложь о результате.

Даня смотрел на почтамт. Люди входили, выходили, получали посылки. Обычное место доставки.

— Я думала, ты решил не искать, — сказала Соня.

— Я думал, ты умерла.

Между этими версиями прошло восемнадцать лет.

Они не обнялись. Просто пошли дальше медленнее, потому что город впервые возвращал им не память, а масштаб того, что было отнято.

ГЛАВА 15 Двадцать восемь минут

Закрытый фильм длился два часа двадцать семь минут. Соня смотрела его четыре вечера.

В последней части Даниил перестал искать женщину и начал снимать себя. Он сидел перед камерой в пустом зале и отвечал на вопросы, которые никто не задавал. Почему не вызвал полицию раньше. Почему согласился на общий рассказ друзей. Почему сохранил копию фильма. Почему влюблялся в других женщин и каждый раз сравнивал их с человеком, которого помнил семнадцатилетним.

— Это записано пять лет назад, — сказал он.

— Ты хотел публиковать?

— Думал. Потом понял, что признание, сделанное без человека, которого касается, легко становится способом контролировать его реакцию.

На сто девятнадцатой минуте появилась сцена, которой Соня не знала. Даня стоял у морга после пожара. Следователь выводил его в коридор. Он только что смотрел тело, которое считали её. Лицо не показали зрителю, только руки Даниила — они дрожали и были испачканы кровью: он разбил кулак о стену.

Соня остановила.

— Это снимал Андрей?

— Случайно. Камера осталась включена.

— Ты был в морге?

— Да.

— Тело не моё.

— Экспертизу подменили. Мне показали обгоревшую девушку примерно твоего роста. Я увидел браслет.

Соня коснулась запястья. Браслет с шестью металлическими звеньями она потеряла в проекционной. Кадин или кто-то из людей Виктора перенёс его на тело другой погибшей — бездомной женщины, находившейся в подсобном помещении. Позже выяснилось, что документы экспертизы сфальсифицировали.

— Я не знала, что тебе показывали, — сказала она.

— Я не рассказывал друзьям. Думал, если произнесу, тело станет тобой окончательно.

Двадцать восемь минут они сидели с остановленным фильмом.

Соня не плакала. Даниил не касался её. На экране оставались его руки восемнадцатилетнего человека, который поверил в смерть, потому что взрослые приготовили доказательство.

— Павел знал про подмену, — сказала она.

— Вероятно.

— И всё равно сказал мне, что ты получил письмо и не ответил.

— Да.

Её злость изменила направление. Раньше она была прямой: Виктор — преступник, Павел — спаситель, друзья — люди, которых пришлось оставить. Теперь Павел стоял между ними не как добрый и плохой человек, а как автор монтажа. Он показывал каждому ту часть, которая удерживала его решение правильным.

— Я хочу досмотреть, — сказала Соня.

Даниил нажал воспроизведение.

Фильм закончился кадром пустого зала. Свет не включался. Камера продолжала снимать темноту ещё четыре минуты.

— Почему так? — спросила Соня.

— Я не знал, кто должен включить.

Она посмотрела на панель управления и нажала пробел. Экран стал чёрным, но в монтажной загорелся общий свет.

— Теперь знаешь, — сказала она. — Не режиссёр.

ГЛАВА 16 Чай без прошлого

После фильма они заварили чай в аппаратной.

Даниил открыл пачку, понюхал и спросил:

— Ты всё ещё ненавидишь бергамот?

Соня поставила чашку.

— Вот это нельзя.

— Что?

— «Всё ещё». Как будто я обязана сохранять вкус, чтобы быть собой.

Он закрыл пачку.

— Понял.

— Нет, не понял. Ты будешь постоянно проверять, что во мне осталось. Люблю ли я ту музыку, помню ли шутку, ем ли яблоки с кожурой. И каждый совпавший ответ станет доказательством, что настоящая Соня вернулась.

— А несовпавший?

— Потерей ещё одной части.

Даниил достал обычный чёрный чай.

— Тогда начнём заново. Какой ты пьёшь?

— Зелёный. Без добавок. Иногда бергамот.

Он посмотрел на неё.

Соня впервые за вечер рассмеялась.

— Я не говорила, что до сих пор ненавижу. Я говорила, что нельзя предполагать.

— Это жестоко.

— Знакомство вообще неудобно.

Они нашли зелёный чай в шкафу монтажёра. Даниил написал сообщение владельцу пачки и получил разрешение взять два пакетика. Этот преувеличенный жест рассмешил Соню ещё сильнее.

Потом они сидели у окна. Снег отражал свет вывески. Вдалеке по набережной шёл одинокий человек с собакой.

— Что будет с фильмом? — спросил Даниил.

— Закрываешь навсегда.

Он кивнул.

— Исходники?

— Материалы, на которые у тебя есть права, остаются в архиве. Всё, что касается меня без согласия, передаёшь независимому хранителю с запретом использования. Не уничтожаешь историю так, чтобы потом никто не мог проверить, что ты сделал.

— Согласен.

— И ты не снимаешь новый фильм обо мне.

Пауза получилась длиннее.

— Никогда?

— Пока я не предложу сама. Возможно, никогда.

— Согласен.

Она слышала цену. Для Даня камера была способом не только работать, но и понимать. Просьба означала: будь рядом без инструмента, который превращает хаос в кадр.

— Ты можешь снимать другое, — сказала Соня.

— Я знаю.

— Я не отнимаю профессию.

— Знаю. Но часть меня всё равно чувствует, будто отнимаешь. Это моя проблема, не аргумент против твоей границы.

Соня обхватила чашку ладонями.

— Завтра слушаем кассету до конца.

— Уверена?

— Нет. Но письмо уже существует между нами. Хуже всего сейчас — снова оставить его у человека, который решает срок.

Даниил не сказал, что ждал двадцать лет и может подождать день. Ждать тоже было способом придать себе благородную роль.

— В одиннадцать? — спросил.

— В десять. Алина выбрала время.

Они допили чай. В нём не было вкуса прошлого, и это оказалось хорошим началом.

ЧАСТЬ III ПИСЬМО

ГЛАВА 17 Вторая сторона

В десять утра кассета снова лежала в магнитофоне.

Алина попросила не садиться в прежнем порядке. На этот раз они поставили три стула в один ряд перед столом, как зрители перед маленьким экраном. Никто не видел лица остальных полностью. Соня не знала, облегчает ли это разговор или только даёт возможность прятаться одинаково.

Даниил нажал воспроизведение с места остановки.

Молодой голос продолжил:

— Даня, если ты это когда-нибудь услышишь, значит, ты опять забыл выключить камеру. Удали. Я серьёзно. И не делай вид, что случайные слова честнее тех, которые человек согласился сказать.

Потом раздался смех. Данин голос, тоже почти детский, ответил:

— Но случайные лучше звучат.

— Для твоего фильма. Не для меня.

Запись оборвалась.

Соня закрыла рот ладонью. Она вспомнила тот вечер: репетиция в «Люмене» за неделю до пожара, камера на подоконнике, спор о документальном кино. Даня обещал стереть фрагмент. Видимо, сохранил или Павел нашёл копию среди материалов.

На кассете снова заговорил Павел:

— Этот отрывок был на первой катушке, которую Даня оставил в аппаратной. Соня тогда сформулировала правило лучше, чем я понял за всю жизнь. Случайно полученная правда не становится нашей собственностью. Поэтому письмо я не читаю. Вы найдёте его, если решите. Я сообщаю только обстоятельства хранения.

Даниил опустил взгляд. Соня знала: он думает не только о письме, но и о закрытом фильме, голосе, пальто, всех случайных словах, которые считал честнее согласованных.

— В ящике тридцать два-А лежит оригинал, — продолжил Павел. — В моём сейфе должна быть микрофотокопия, сделанная Олегом в две тысячи десятом. Она не заменяет письмо. Нужна, чтобы доказать дату и найти маршрут, если база уничтожена. Код к сейфу — дата, которой нет: тридцать второе августа. На механическом замке это три, два, ноль, восемь.

Алина записала цифры.

— Вторая вещь — журнал поездок. Он покажет, когда я мог передать письмо и не сделал этого. Третья — край полного негатива. На нём шесть служебных линий. Пять принадлежат лаборатории, шестую нанёс Матвей. Она ведёт к месту, где хранится оригинал его последней съёмки.

Павел говорил всё медленнее. Иногда дыхание становилось тяжёлым.

— Я знаю, как это выглядит: ещё одна цепочка, составленная мной так, чтобы вы шли по ней после моей смерти. Вы можете остановиться. Но если пойдёте, не путайте найденное со мной. Доказательство принадлежит тем, кого оно касается. Не человеку, который спрятал.

Последние слова были обращены Алине.

— Ты не доказательство того, что я был прав, спасая Соню. Не доказательство их любви. Не компенсация Дане. Ты отдельный человек. Я понял это слишком поздно, потому что любил вас как последствия собственных решений.

Алина не двинулась. Только карандаш перестал писать.

— На этом моя запись заканчивается, — сказал Павел. — Остальное должно быть вашим голосом.

Лента пошла пустая. Через минуту Даниил остановил магнитофон.

Никто не произнёс «он всё понимал». Понимание на смертной записи не возвращало действия, которые человек не совершил живым.

ГЛАВА 18 Девятнадцатый год

Механический сейф Павла находился в комнате хранения наследства.

После его смерти вещи распределяли медленно. Лев забрал ноты и несколько личных предметов. Соня отказалась от одежды и мебели. Фонд получил архивы, но отдельный металлический шкаф оставался опечатанным из-за спора о составе документов. Теперь адвокаты разрешили открыть его втроём при свидетелях.

Код 3-2-0-8 подошёл.

Внутри лежали четыре кассеты, папка с билетами, небольшой фотоаппарат и плоский конверт, подписанный «микро 32-А». Ева подготовила считыватель. На крошечной плёнке обнаружились шесть снимков: письмо, конверт с обеих сторон, две страницы журнала поездок и край киноплёнки.

Первым увеличили журнал.

16.09.2008 — Ладожск, встреча О.Б., возврат 18.09.

27.05.2010 — Ладожск, фестиваль «Северный кадр», встреча отменена.

Рядом с первой записью стояла буква «Д» и крест. Рядом со второй — «видел».

Даниил узнал дату фестиваля. В тот день показывали его дебютный фильм. После сеанса он два часа стоял у служебного входа, потому что ему сообщили: кто-то из Таллина спрашивал о Соне. Человек не подошёл. Даня решил, что это журналист или очередная ложная наводка.

— Павел был там, — сказал он.

Соня смотрела на слово «видел».

В две тысячи десятом Алина уже ходила. Угроза Виктора оставалась, но была другой: слежка почти прекратилась, документы оформили, Соня работала в архиве. Павел говорил, что связь всё ещё невозможна. Показывал фотографии людей у дома Даниила, сделанные якобы недавно.

— Он вернулся и потом сказал мне, что не нашёл тебя, — сказала она.

— Я давал интервью в фойе. Был на афишах по всему городу.

Соня знала. Поэтому ложь была не в отсутствии информации, а в уверенности, с которой Павел построил из неё защиту.

Алина попросила показать следующую страницу журнала. Там была запись 2012 года: «Письмо не передавать. Алина начала спрашивать. Решение подтвердить через год».

— Что значит «подтвердить»? — спросила она.

Никто не ответил.

В 2013-м: «Даня живёт с Е. Не вмешиваться».

Даниил побледнел. Е. была Елена, его будущая жена. Павел следил достаточно, чтобы знать отношения, и использовал их как новое основание молчать.

— Он решил, что письмо разрушит мою жизнь, — сказал Даниил.

— Или свою версию, что уже поздно, — ответила Соня.

Алина перелистнула распечатку.

Последняя запись относилась к 2026 году, когда Павел составлял завещание:

«Девятнадцатый год. Если не смогу сказать сам, маршрут должен открыть правду без моего участия».

— Но с его маршрутом, — сказала Алина.

Девятнадцатый год начался не с возвращения Сони. Он начался с признания, что каждый предыдущий год кто-то заново выбирал не передавать письмо.

ГЛАВА 19 Конверт 32-А

Микрофотография конверта была чётче, чем Соня ожидала.

Её почерк на лицевой стороне: крупное «Д», неровные буквы фамилии. На обороте — линия клея и отпечаток большого пальца. Олег сделал снимок рядом с линейкой и газетой от 17 сентября 2008 года, как будто уже тогда понимал, что дату придётся доказывать.

Под увеличением обнаружилась надпись, которой Соня не помнила. Очень мелко, вдоль клапана:

«Если письмо не дойдёт, покажи ему шестой кадр после белого».

— Это твоё? — спросил Даниил.

— Да. Я писала такой же ручкой.

— Что за кадр?

Соня пыталась восстановить. Перед пожаром она и Матвей готовили вставку в Данин фильм. Основной материал показывал встречу Виктора с чиновниками. Чтобы спрятать доказательство от человека, который мог перемотать известный фрагмент, они разместили несколько кадров после засветки — белого участка плёнки, выглядевшего как технический брак.

— Шестой кадр мог быть адресом, — сказала она. — Или лицом. Матвей придумал, чтобы зритель не успел увидеть в обычной скорости, но можно было остановить.

— Ты говорила мне о вставке, но не о белом, — сказал Даниил.

— Потому что не доверяла твоей способности не посмотреть раньше показа.

— Справедливо.

Ева увеличила микрофотографию письма. Текст просвечивал через бумагу зеркально, но часть строк можно было восстановить цифровой обработкой. Адвокат предупредил: это техническая копия, читать которую можно, однако публиковать или передавать следствию без общего решения они не обязаны. Оригинал важнее и юридически, и лично.

— Я хочу сначала найти конверт, — сказала Соня.

Даниил смотрел на размытые строки, в которых уже различалось его имя.

— Я тоже.

Алина не согласилась.

— База может быть разрушена. Павел сказал, что письмо там, но он мог ошибиться или снова что-то устроить. Копия перед нами. Почему мы должны ждать его квест?

— Потому что читать половину опасно, — ответила Соня.

— А жить с половиной было нормально?

— Нет.

— Тогда не повторяй.

Соня почувствовала желание сказать, что это её письмо. Формально так и было: она автор, Даниил адресат. Но Алина была содержанием, названным до рождения. Решение затрагивало её иначе, но не меньше.

Даниил предложил:

— Восстанавливаем копию полностью, но не читаем по частям. Если получится достаточно текста, решим втроём. Параллельно запрашиваем доступ к базе.

Алина посмотрела на мать.

— Не через месяц.

— Завтра получаем результат, — сказала Соня. — И завтра решаем.

Ева сохранила необработанный файл, хеш-сумму и копию для независимого эксперта. На экране конверт казался огромным, как дверь. Код 32-А стоял у края не адресом, а обещанием места, где прошлое всё ещё имело физическую форму.

ГЛАВА 20 Почерк семнадцатилетней

Эксперт восстановил девяносто три процента текста.

Строки напечатали на прозрачных листах: сверху фотография, ниже расшифровка, сомнительные буквы отмечены скобками. Соня попросила оставить орфографию и зачёркивания. Ей было важно увидеть не литературный документ, а движение руки.

Они собрались дома. Не в архиве и не у адвоката. Алина зажгла настольную лампу. Даниил положил листы на стол, но не касался первого.

— Читает мама, — сказала Алина. — Если сможет.

Соня взяла прозрачный лист.

Первые слова она помнила. Дальше почерк семнадцатилетней девушки шёл быстрее, наклонялся вправо, перескакивал строки. В одном месте чернила расплылись от воды или слезы.

— «Даня, я жива», — прочитала Соня.

Голос не был тем, что на старой записи. Ниже, спокойнее. Она остановилась.

— Могу я? — спросил Даниил.

Соня передала ему лист.

Он начал с первой строки заново, без актёрской интонации:

— «Даня, я жива. Пожалуйста, сначала поверь только этому. Я не знаю, что вам сказали и кого нашли. Я вышла через служебную дверь. Матвей остался внутри, потому что вернулся за катушкой. Я хотела вернуться за ним, но Павел увёз меня. Он говорит, люди Виктора ищут всех, кто видел плёнку».

На слове «Матвей» Даниил сбился. Алина пододвинула воду.

Он продолжил:

— «Я не уехала потому, что не люблю тебя. Я даже не понимаю сейчас, можно ли писать это слово после того, что произошло. Но если не напишу, Павел потом скажет, что так безопаснее, и я сама начну верить. Я люблю тебя. Я не обещаю вернуться быстро. Я обещаю пытаться выбраться из решения, которое сейчас принимают за меня».

Соня слушала и чувствовала не узнавание, а столкновение. Девушка в письме была смелее, чем она помнила. Она уже видела опасность Павловой защиты. Уже назвала её. И всё равно позволила конверту уйти через его руки.

Даниил перевернул страницу.

Там начиналась часть об Алине.

ГЛАВА 21 Я жива

— «Ещё есть то, что я собиралась сказать после показа», — читал Даниил. — «Я беременна. Срок маленький. Я думаю, ребёнок твой, потому что не может быть иначе. Я пишу “думаю”, чтобы не заставлять тебя отвечать так, будто всё уже решено».

Алина сидела напротив, обхватив колени. На лице не было ни слёз, ни улыбки. Соня знала эту неподвижность: дочь сохраняла реакцию до момента, когда останется одна.

— «Я не знаю, хочу ли сохранить беременность», — продолжил Даниил и остановился.

Соня забыла эту строку.

Не просто вытеснила — построила всю последующую историю так, будто решение было очевидным с момента теста. Она рассказывала Алине, что выбрала её сразу. Возможно, хотела подарить дочери абсолютную желанность, которой самой не получила от Виктора и Павла. Но письмо говорило иначе.

— Читай, — сказала Алина.

— «Не потому, что не хочу ребёнка. Потому что боюсь родить его в чужом имени, без тебя, рядом с людьми, которые будут решать всё за нас. Сегодня врач сказал, что всё в порядке. Мне дали время. Если ты получишь письмо, не ищи меня сам. Передай через Олега одно слово: “слышу”. Тогда я пойму, что решение хотя бы не заперто внутри меня одной».

Даниил опустил лист.

— Я бы ответил.

— Знаю, — сказала Соня.

Она не могла знать. Но в эту минуту верила.

Алина протянула руку.

— Дальше я.

Даниил передал письмо.

Она читала медленнее:

— «Если ты не захочешь быть отцом, я не буду говорить ребёнку, что ты умер. Не буду делать из тебя героя или предателя. Скажу, что мы были молодыми, нас разлучили и мы не смогли выбрать вместе. Если захочешь, мы найдём способ. Только не обещай ждать вечно. Вечность — слово для людей, которые не знают, сколько длится одна ночь».

Последняя строка была зачёркнута. Эксперт восстановил её в примечании:

«Я назову её Алиной, если будет девочка».

Поверх Соня написала: «Имя выберем потом».

Алина провела пальцем над зачёркиванием, не касаясь бумаги.

— Значит, имя было до него.

— Я придумала его ещё в школе, — сказала Соня. — Но потом сказала тебе, что выбрала в роддоме.

— Почему?

— Не хотела, чтобы вся твоя жизнь была привязана к письму, которого нет.

— И привязала к новой версии.

Соня кивнула.

В конце письма стояло:

«Я жива. Не позволяй никому закончить за меня эту фразу».

Даниил прочитал её снова. Не как режиссёр, не как мужчина, который ждал. Просто чтобы слова прозвучали в комнате, где все трое могли возразить.

ГЛАВА 22 Дата отправки

На конверте не было почтового штемпеля, но журнал Павла содержал две даты.

26 августа — получение письма.

16 сентября — поездка в Ладожск.

В отдельной описи Олега появилась третья: 18 сентября, «материал возвращён без передачи».

Олег сделал микрофотографию и отдал конверт Павлу обратно. Почему — не объяснил. В его зашифрованном архиве сохранилась заметка: «Д. под наблюдением. Контакт исключён. Письмо оставить до безопасного канала». Решение 2008 года подтверждало слова Павла. Но записи 2010-го уже не имели Олегова участия.

— Первый раз он, возможно, действительно спас адрес, — сказал Артём на встрече группы. — Если за Даней следили, любой контакт мог вывести на Соню.

— Я это признаю, — ответила она. — И не обязана из-за одного правильного решения принимать все последующие.

Мира сразу поддержала:

— Правомерность меры проверяется не только моментом введения, но и тем, пересматривалась ли она. Он сделал временный запрет бессрочным без процедуры и согласия.

— Ты даже семейную драму превращаешь в правовой режим, — сказал Даниил.

— Потому что «я хотел как лучше» — плохая система управления.

Алина присутствовала по видеосвязи из университета. Она не хотела пропускать занятие ради очередного обсуждения Павла. Слушала в наушниках, иногда выключала камеру.

Ева восстановила ещё одну деталь на снимке журнала: под записью 2010 года был след стёртого карандаша. Спектральная обработка показала слова: «передать после фильма». Потом их вытерли и сверху написали «встреча отменена».

Даниил вспомнил фестиваль. После показа к нему подошёл мужчина, представился помощником продюсера из Эстонии, спросил, снимет ли он фильм, если Соня окажется жива. Даня ответил грубо и ушёл. Возможно, человек был связан с Павлом. Возможно, вопрос стал проверкой, которую он не прошёл по правилам, о которых не знал.

— Я сказал, что не позволю использовать её возвращение для рекламы, — вспомнил он. — Могло прозвучать, будто не хочу знать.

— Даже если так, письмо не экзамен, — сказала Соня. — Он не имел права проверять тебя загадкой.

Датой неполученного письма считался не один день. Каждый момент, когда Павел мог пересмотреть решение и не пересмотрел.

Алина включила микрофон:

— Для суда это важно?

— Может подтвердить последующее давление и сокрытие, — ответил адвокат. — Но основная ценность — не уголовная.

— Хорошо. Тогда не отдаём письмо автоматически.

Соня посмотрела на дочь на экране. Та уже понимала различие между доказательством и жизнью лучше многих взрослых.

ГЛАВА 23 Не доставлено

Даниил попросил копию письма только через день.

Соня ожидала, что он захочет забрать её сразу, спать рядом, читать по ночам, искать в каждой фразе альтернативную жизнь. Он пришёл с пустой папкой и письменным соглашением: копия остаётся личной, не используется в фильмах, публикациях и деле без согласия Сони и Алины.

— Это слишком официально, — сказала Соня.

— Я не знаю, как получить письмо не так, будто оно наконец стало моим.

— Оно адресовано тебе.

— Но часть о беременности принадлежит не только мне.

Алина подписала первой. Соня — второй. Даниил поставил подпись последним.

Он прочитал письмо один в квартире. Не включал музыку, не снимал, не делал заметок. Положил страницы на кухонный стол и попытался представить себя в сентябре 2008 года.

В той версии он получает конверт, отвечает «слышу», ждёт канал связи. Возможно, едет в Таллин. Возможно, его находят люди Виктора. Возможно, Соня теряет документы, безопасность, ребёнка. Возможно, они становятся родителями в девятнадцать и ненавидят друг друга через пять лет. Воображение предлагало красивые и страшные варианты одинаково легко.

Он понял, что использует альтернативы как ещё один фильм. Ставит свет, выбирает события, делает украденные годы понятными.

Даниил сложил письмо и позвонил Елене, бывшей жене.

Они не разговаривали почти год. Он предупредил сообщением, спросил, готова ли она. Елена ответила через час.

— Я не буду давать интервью, — сказала первым.

— Не прошу. Хочу извиниться за то, что твоя жизнь оказалась в чужом журнале. Павел следил за мной. Там есть запись о тебе.

— Какая?

— «Даня живёт с Е. Не вмешиваться».

Елена молчала.

— Значит, какой-то мёртвый мужчина использовал меня как причину не отдавать тебе потерянную любовь?

— Да.

— Прекрасно.

— Мне жаль.

— Не за него отвечай. За себя.

Даниил сел.

— Я был с тобой и всё равно оставлял часть жизни в ожидании. Я называл это травмой, но иногда использовал как право не присутствовать. Это было несправедливо.

Елена выдохнула.

— Я давно это знаю. Хорошо, что теперь знаешь ты. Но не превращай извинение в сцену своего исправления.

— Не буду.

— Уже превращаешь, раз позвонил с красивой формулировкой.

Он улыбнулся без радости.

— Тогда просто: прости.

— Я не знаю, прощаю ли. Но слышу.

После разговора Даниил посмотрел на письмо. Одно слово, которого Соня ждала девятнадцать лет, пришло от другого человека и не исправило прошлое. Зато прозвучало сейчас, без обещания вечности.

ГЛАВА 24 После чтения

На следующий день Алина предложила уничтожить микрофотокопию.

— Оригинал найдём или не найдём, — сказала она. — Но копия у нас уже есть. Павел сделал её без маминого согласия. Зачем хранить ещё один тайный дубль?

Соня понимала логику. Ей хотелось сжечь плёнку, почувствовать, как старая система уменьшается. Даниил возразил:

— Если уничтожим, исчезнет подтверждение того, что письмо существовало в 2010 году. Оригинал мог быть подменён.

— Ты хочешь сохранить доказательство или письмо? — спросила Алина.

— И то и другое. Но не обязательно в одном доступе.

Они пригласили архивиста, не связанного с «Люменом». Решение нашли не романтическое: микрофильм запечатали в нейтральном государственном хранилище на двадцать пять лет. Доступ — только по согласию Сони, Даниила и Алины или по судебному постановлению, которое можно обжаловать. Рабочие копии удалили после проверки.

— Павел бы гордился процедурой, — сказала Алина.

— Не делай это аргументом против, — ответила Соня.

— Я не против. Просто ненавижу, что даже правильные решения напоминают его.

После оформления они пошли в «Люмен». В большом зале шёл детский показ. На экране медведь искал дом, дети громко подсказывали. Соня остановилась у двери, Даниил рядом, Алина между ними.

— Вы думаете, что было бы, если бы письмо дошло? — спросила она.

— Да, — ответили они одновременно.

— И что?

Даниил сказал:

— Любая версия, которую я придумаю, будет использовать тебя как доказательство хорошего или плохого будущего. Не хочу.

Соня посмотрела на него.

— Я думаю, мы попытались бы. Возможно, получилось бы. Возможно, нет. Но отсутствие ответа, которое я считала твоим, изменило то, как я растила Алину. Я учила её не ждать людей.

— А я научилась ждать их молча, — сказала дочь.

В зале включился свет на короткую паузу. Дети побежали за соком. Один мальчик занял сразу три кресла курткой, пока друзья не вернутся.

— Я не хочу быть ребёнком из альтернативной семьи, — продолжила Алина. — Не говорите «если бы письмо дошло, мы были бы вместе». Может, меня вообще не было бы такой. Я есть сейчас.

— Согласна, — сказала Соня.

Даниил кивнул.

Они не вошли в зал. Остались в фойе, где люди перемещались, спорили, роняли стаканы. После чтения письмо не стало дверью назад. Оно стало предметом, который наконец можно было положить на стол и не строить вокруг него дом.

ЧАСТЬ IV КРАЙ ПЛЁНКИ

ГЛАВА 25 Перфорация

Первый фрагмент исследовали повторно под другим углом света.

Соня попросила пригласить специалиста по заводской маркировке советской киноплёнки. Приехал Сергей Мельников, седой мужчина из Петербурга, который представился не экспертом по тайнам, а человеком, сорок лет читающим производственный брак. Он сразу предупредил, что большинство «секретных кодов» оказываются царапинами от плохой проявочной машины.

— Это полезное начало, — сказала Соня.

Даниил наблюдал через стекло. По правилам лаборатории внутрь вошли только специалист, Ева и Соня. Алина сидела рядом с ним и рисовала в блокноте отверстия перфорации.

Мельников измерил шесть штрихов.

— Пять нанесены до проявки, — сказал он. — Шестой после. Видите заусенец? Человек провёл иглой по эмульсии.

— Матвей? — спросила Ева.

— Имя иглы я не определяю.

Рядом с длинной царапиной обнаружился микроскопический прокол. Затем ещё один через тридцать два перфорационных шага. И третий через восемь.

3-2-0-8 повторялось не как код сейфа, а как интервалы.

— Если продолжить последовательность, куда она ведёт? — спросила Соня.

Мельников построил схему. Проколы указывали на шестой кадр после полностью засвеченного участка. Тот самый, о котором Соня написала на конверте.

Кадр считался утраченным: край фрагмента заканчивался раньше. Но на соседнем обгоревшем кусочке, найденном в первой книге, могла сохраниться нижняя часть изображения. Ева запросила контейнер.

Собрали два фрагмента виртуально. Между ними оставался провал, однако шестой кадр появился частично: белая башня, чёрное круглое окно и табличка с двумя буквами «СК».

— Северная коса, — сказала Алина через переговорное устройство.

Мельников посмотрел на неё.

— Или склад кинопроката. У них маркировка была «СК».

Соня вспомнила старую базу у озера. Павел возил туда фильмы в девяностые. На территории стояла учебная башня, которую местные называли маяком, хотя она никогда не подавала сигнал судам.

Шестой кадр не давал адрес. Он связывал два места, которые Павел объединил в маршруте: ящик 32-А на базе и маяк на косе.

— Что в круглом окне? — спросил Даниил.

Ева увеличила. В чёрном проёме блестел прямоугольник, похожий на объектив проектора.

Соня почувствовала знакомое возбуждение архива: момент, когда след перестаёт быть абстракцией и становится вещью, которую можно найти. Рядом сразу возник страх — Павел снова направлял их рукой умершего человека.

— Идём не потому, что он велел, — сказала Алина. — Идём потому, что там может быть материал Матвея.

Разница была тонкой. Но теперь её произнесли до начала пути.

ГЛАВА 26 Шесть светлых точек

На цифровой модели кадра шесть точек образовывали дугу.

Костя заметил это, когда пришёл фотографировать повреждение для отчёта. Он не узнавал лица, но пространственные рисунки видел быстрее других. Пять точек находились на стене башни, шестая — в окне.

— Это не пыль, — сказал он. — Пыль не повторяет перспективу поверхности.

Майя нарисовала схему. Если соединить точки, получалась стрелка вниз и влево. На старом плане базы там находилось подземное хранилище № 6, закрытое после затопления в 1998 году.

— Ящик 32-А мог быть перенесён туда, — предположила Соня.

— Или Павел использовал план, который знал только он, — сказала Мира. — Нам нужен официальный доступ. Территория принадлежит области, часть зданий признана аварийной.

Артём уже открыл технический паспорт. Перекрытия хранилища были железобетонными, но лестница разрушена, вентиляция не работает, уровень воды меняется. Он запретил самостоятельный вход.

— Запрет — рекомендация или решение? — спросил Даниил.

— Решение инженера, отвечающего за безопасность команды.

— Тогда оформляй.

Артём посмотрел на него с подозрением. Раньше Даня спорил бы, нашёл лазейку, снял бы проникновение как необходимый риск. Теперь он попросил письменный маршрут обследования и предложил оплатить специалистов.

Соня не похвалила. Но заметила.

К вечеру Мира получила архивный план. На нём хранилище № 6 соединялось техническим тоннелем с башней. Круглое окно было не окном, а вентиляционным отверстием, куда в советские годы ставили прожектор для учебных показов на открытом воздухе.

Алина увеличила скан.

— Здесь подпись П. Громова.

В 1997 году Павел отвечал за консервацию базы. Он лично опечатал подземное помещение. Через одиннадцать лет имел доступ и мог спрятать письмо. Через двадцать — оставить ключ.

— Шесть точек, шестой ключ, шестое хранилище, — сказал Даниил. — Он слишком любил композицию.

— Или Матвей, — возразила Соня. — Шесть было нашим числом до Павла. Шестеро друзей. Шестой ряд. Он мог использовать то, что мы поймём.

— Тогда почему ключ у тебя?

Соня вспомнила ночь пожара. Матвей сунул ей что-то в ладонь у служебной двери. Она думала, это обломок ключа от аппаратной. Потом Павел велел хранить и не спрашивать.

— Возможно, Матвей дал его, — сказала она. — А Павел только продолжил маршрут.

Впервые часть загадки могла принадлежать погибшему, а не человеку, который выжил и всё организовал.

ГЛАВА 27 Каталог Павла

Каталог занимал семь коробок.

Павел составлял его десятилетиями: названия фильмов, форматы, состояние копий, история показов, иногда личные заметки. После его смерти архив оцифровали, но бумажные карточки сохранили. Соня знала его систему лучше всех. Он учил её в Таллине, когда новая биография не позволяла поступить в университет сразу. Каждая карточка имела пять горизонтальных строк. Шестую Павел иногда проводил карандашом у нижнего края для сведений, которые не хотел включать в официальный каталог.

— Вот ещё одна шестая линия, — сказала Алина.

Они работали в архивной комнате втроём. Даниил читал названия, Соня проверяла пометки, Алина фотографировала только карточки — не людей.

В коробке за 2008 год нашлась запись:

«Без названия. Учебный материал Д. Чернова. 16 мм. 2 катушки + лидер. Состояние: частично утрачено».

На шестой строке:

«32-А / СК-6 / линза».

Рядом стояли инициалы М.Ч.

Матвей Чернышов.

— Значит, он сам внёс запись, — сказал Даниил.

— Почерк похож, — ответила Соня. — Но карточка могла быть переписана Павлом.

Майя сравнила фотографию с записями брата. Буква «М» совпадала, цифра два — нет.

— Верхняя часть его, нижняя чужая, — сказала она. — Матвей написал название и количество катушек. Кто-то позже добавил маршрут.

Соня почувствовала разочарование, почти злость. Ей хотелось найти чистое сообщение Матвея, не прошедшее через руки Павла. Но архив редко давал чистые голоса. Люди дописывали поля, меняли коробки, спасали материал способом, который становился частью происхождения.

Даниил перевернул карточку. На обороте был отпечаток синей штемпельной краски. Алина приложила зеркало и прочитала:

«Выдано передвижной кинобригаде № 18».

Старая автобусная бригада возила фильмы по посёлкам вокруг Северного озера. Её гараж находился рядом с базой. В архиве сохранились маршруты, но журнал за август 2008 года числился утраченным.

— Автобус мог перевезти катушку после пожара, — сказал Даниил.

— Или до, — ответила Соня. — Матвей мог сделать копию заранее.

Внизу карточки стояла дата: 32.08.08.

Несуществующий день.

Не просто пароль. Метка материала, который должен был формально появиться после конца месяца и поэтому не попадал в обычную последовательность выдачи.

Алина сфотографировала карточку и сразу записала условия доступа к снимку.

— Павел использовал несуществующую дату, чтобы спрятать запись между месяцами, — сказала она.

— Или Матвей придумал, — снова возразила Соня.

На этот раз Даниил поддержал её:

— Не будем отдавать авторство человеку только потому, что его почерк понятнее.

Каталог перестал быть книгой Павла. В нём проступали руки тех, кого он пытался сохранить — и тех, чьи решения присвоил.

ГЛАВА 28 Северный маршрут

Передвижная кинобригада № 18 ездила по кругу длиной сто сорок километров.

Ладожск — Малая Коса — Сосновый Бор — Верхние Ключи — база на Северном озере — Ладожск. По пятницам автобус возвращал копии, по понедельникам забирал новые. В августе 2008 года водителем числился Николай Трошин, умерший пять лет назад. Киномехаником — Раиса Климова, восемьдесят один год, проживает в посёлке Верхние Ключи.

— Сначала говорим с ней, — сказала Лада по видеосвязи. — Без камеры и без неожиданного визита. Пожилого свидетеля нельзя ставить перед группой людей с семейной драмой.

— Ты теперь консультируешь расследование? — спросил Даниил.

— Нет. Я напоминаю очевидное как человек, который несколько раз нарушал его сама.

Через адвоката нашли номер Раисы Климовой. Она согласилась встретиться, но только у дочери и при социальном работнике. Сразу сказала, что ничего о пожаре не знает.

— Обычно это значит либо правда, либо страх, — сказала Лада. — Не выбирайте заранее.

На карте маршрут проходил рядом с учебным маяком. Зимой дорогу заметало, весной затапливало. Артём назначил обследование на конец февраля, когда лёд ещё прочен, но дневного света больше. Соня возразила: два месяца слишком долго, база могла быть уничтожена.

— Здание простояло тридцать лет, — сказал он. — Основной риск сейчас — люди, которые решат, что срочность отменяет физику.

— Суд может потребовать материалы раньше.

— Следствие направит официальную группу. Вы не пойдёте первыми в аварийный тоннель.

Соня ненавидела, когда ей запрещали. Особенно мужчины, говорящие о безопасности. Артём знал это и всё равно не смягчал формулировку.

— Можно обследовать наземную часть? — спросила Алина.

— После проверки кровли и воздуха. Через неделю.

Она посмотрела на мать.

— Неделя — не восемнадцать лет.

Соня услышала в словах и поддержку, и границу.

Даниил предложил поехать к Раисе втроём. Алина отказалась: у неё экзамен и собственная жизнь. Соня поймала себя на облегчении — разговор без дочери казался проще — и сразу признала это вслух.

— Я рада, что ты не едешь, потому что мне легче контролировать разговор без тебя. Это плохая причина.

Алина застегнула рюкзак.

— Но я всё равно не еду. Не превращай честность в способ заставить меня изменить решение.

— Не буду.

Северный маршрут начинался не с дороги. С того, что каждый называл собственную причину двигаться и не выдавал её за общую.

ГЛАВА 29 Доступ закрыт

Областная администрация отказала в доступе к базе.

Официальная причина: аварийное состояние и спор о праве собственности. Неофициальную Мира узнала через знакомого: защита Волкова направила требование сохранить объект до осмотра своей экспертной группой. Любое проникновение команды «Люмена» они собирались представить как вмешательство в доказательства.

— Они знают про маршрут? — спросила Соня.

— Не обязательно. Достаточно знать, что мы запросили объект, связанный с Павлом, — ответила Мира. — Запрос публичный по процедуре.

Даниил ходил по кабинету.

— Пока спорят, кто-нибудь зайдёт ночью.

— Поэтому следствие ставит охрану.

— Охрану уже ставили на склад Кости.

— И именно поэтому мы не едем туда с ломом.

Соня молчала. Внутри уже складывался план: попасть через старый гараж, пройти по наземному коридору, найти ящик до официальной группы. Она знала это место лучше чиновников. Шестой ключ был у неё. Если письмо там, Виктор мог уничтожить его.

Даниил посмотрел и будто услышал план.

— Нет.

— Я ничего не сказала.

— Ты решила ехать сама.

— Не решай за меня, что я решила.

— Хорошо. Скажи.

Соня встала.

— Я рассматриваю возможность проверить наземную часть до того, как адвокаты Волкова получат доступ.

— Это незаконно и опасно.

— Павел спас меня незаконно.

— И потом двадцать лет оправдывал этим всё остальное.

Фраза остановила её.

Даня не повысил голос. Не встал у двери. Просто вернул ей собственный аргумент в форме, от которой нельзя отмахнуться.

— Ты прав, — сказала Соня через паузу. — И я ненавижу это.

— Я тоже.

Мира предложила ускоренную судебную процедуру. Артём подготовит заключение, что осмотр возможен только под его контролем. Прокуратура запросит параллельный доступ. До решения территорию опечатают и установят камеры с независимым хранением записей.

Алина узнала о споре вечером.

— Вы поссорились? — спросила она.

— Да, — сказала Соня.

— Из-за чего?

— Я хотела сделать рискованную вещь и называла срочность основанием. Даня остановил.

— Ты согласилась?

— Да.

Алина посмотрела на Даниила, который сидел у окна.

— Не привыкай быть человеком, который её останавливает.

— Не буду.

— И ты не привыкай, что согласие делает его правым во всём.

— Не буду, — ответила Соня.

Доступ оставался закрыт. Но впервые запрет не был тайным решением одного человека. Он имел срок, процедуру обжалования и тех, кто мог его изменить.

ГЛАВА 30 Согласие Алины

Следователь попросил образец ДНК Алины.

Не для установления отцовства — тест уже сделали частно и юридически подтвердили. Новый образец требовался, чтобы сравнить следы на старом конверте и доказать, что письмо писала беременная Соня? Адвокат объяснил: ДНК не определит беременность, но может связать биологические следы на бумаге с семьёй и усилить происхождение документа.

— То есть моё тело снова делает письмо доказательством, — сказала Алина.

— Можно отказаться, — ответил адвокат. — Это не обязательная экспертиза.

Прокурор добавил, что без образца дело не развалится. Есть почерк, микрофильм, журнал, свидетели. Согласие поможет, но цена может быть выше пользы.

Алина попросила сутки.

Соня не давала советов. Даниил тоже. Они сидели на кухне, занимаясь каждый своим: Соня переводила каталог, Даня читал техническое заключение, Алина смотрела на набор для забора слюны в запечатанной коробке.

— Вы хотите, чтобы я согласилась? — спросила она.

— Я хочу, чтобы Волкова осудили, — сказала Соня. — Но не любой ценой и не твоим телом по умолчанию.

— Это красивый ответ.

— Правдивый и всё равно красивый.

Даниил отложил бумаги.

— Я не хочу знать твой результат шире, чем уже знаю. Генетические данные могут храниться, утечь, использоваться потом. Письмо не стоит бессрочного доступа к тебе.

— Ты отказываешься от доказательства, которое подтверждает, что ты отец?

— Мне не нужно подтверждать это для публики.

Алина взяла коробку.

На следующий день она отказалась от сдачи образца. Попросила внести в протокол: решение связано с приватностью, а не сомнением в происхождении письма. Прокуратура приняла.

В новостях об этом не сообщили. Никакой драматической победы не произошло. Просто одна девушка сказала «нет», и система продолжила работать без наказания за отказ.

Вечером Алина отдала Даниилу ключ от шкафа с камерой.

— Почему?

— Не хочу быть охраной твоей границы. Ты должен сам не снимать.

Он взял ключ.

— Спасибо, что сказала.

— И ещё. Я согласна поехать на базу, когда будет разрешение. Не потому, что письмо про меня. Хочу увидеть, как выглядит место, где взрослые хранили решения.

Соня почувствовала тревогу. Назвала её:

— Мне страшно брать тебя.

— Я знаю.

— Но запрещать не буду.

— Хорошо.

Согласие Алины не означало, что страх исчез. Только что страх перестал быть голосом, автоматически говорящим за неё.

ГЛАВА 31 Портативный экран

Раиса Климова жила в деревянном доме у автобусной остановки.

Её дочь встретила Соню и Даниила у калитки, проверила документы и ещё раз предупредила: мать быстро устаёт, запись запрещена, вопросы только по согласованному списку. Даниил оставил телефон в машине. Соня принесла фотографии базы, не показывая снимки пожара.

Раиса сидела у окна под пледом. Глаза были ясными, руки дрожали. Она узнала Павла на фотографии и сразу отвернулась.

— Он всё-таки умер, — сказала.

— Два года назад, — ответила Соня.

— Долго тянул.

Первое время они говорили о кинобригаде. Автобус № 18, складные кресла, простыни вместо экранов, дети, которые приходили на индийское кино по три раза. Раиса оживилась, показала старый компостер и коробку билетных корешков.

— В августе две тысячи восьмого вы были на базе? — спросила Соня после разрешения дочери.

— Была каждую неделю.

— Помните ящик 32-А?

Раиса посмотрела прямо на неё.

— Ты та девочка.

Соня не уточнила, какая.

— Да.

— Павел привёз конверт. Сказал положить в ящик с учебными лентами. Потом приехал Олег Белов и сделал фотографии. Они спорили.

— О чём?

— О мальчике. Павел говорил: если отдать письмо, мальчик полезет искать. Олег сказал: он уже ищет и хотя бы должен знать, что ищет живую.

Даниил сжал ладони под столом.

— Что решили?

— Павел забрал письмо. Через два года привёз обратно. Тогда у него был портативный экран и маленький проектор. Он показал мне кусок плёнки. Там мужчина говорил у двери. Я должна была узнать место.

— Узнали?

— Маяк. Только не башня снаружи. Внутри, под лестницей, была ниша для запасной линзы. Мы прятали там спирт, чтобы начальство не списало.

Раиса усмехнулась.

— Павел положил что-то в линзу. Сказал, если придёт девушка с латунным ключом, отдать ей журнал. Я ждала.

— Журнал у вас? — спросила Соня.

Раиса указала на старый портативный экран в углу. Дочь помогла развернуть. В металлической трубке, служившей осью, лежал свёрнутый лист.

Это была страница журнала выдачи за 32 августа 2008 года — день, которого не существовало. Подпись Матвея подтверждала получение второй катушки. Ниже другой рукой: «возвращено в СК-6, линза, дубликат у О.Б.».

— Почему вы не передали полиции? — спросил Даниил.

Раиса посмотрела на Соню.

— Потому что Павел сказал: полиция у Виктора. Потому что Олег сказал: пока рано. Потому что я привыкла, что мужчины знают, когда безопасно. Потом стало стыдно признаться, сколько лет молчала.

Соня взяла журнал только после оформления акта. Бумага пахла металлом и старой тканью.

Ещё один человек ждал правильного момента, пока годы превращали ожидание в соучастие.

ГЛАВА 32 Первый выезд

Разрешение на наземный осмотр получили через девять дней.

На базу поехали две машины: инженерная группа и представители следствия. Соня, Даниил и Алина находились во второй. Мира осталась в городе следить за процедурой, Ева подготовила контейнеры, Костя и Майя отказались ехать до обнаружения материалов Матвея, чтобы их присутствие не превратило осмотр в семейное событие.

Дорога вдоль озера была белой и узкой. За окнами стояли сосны, снег срывался с веток. Алина снимала на маленькую плёночную камеру, направляя объектив только наружу.

— Для себя? — спросил Даниил.

— Пока да.

— Хороший ответ.

— Не оценивай.

— Прости.

Соня сидела впереди и слушала их обмен, не вмешиваясь.

База появилась за поворотом: длинный корпус с выбитыми окнами, гараж, водонапорная башня, похожая на маяк. Территорию окружили новой лентой и камерами. На воротах висела пломба прокуратуры.

Артём первым проверил воздух и перекрытия. Наземный коридор признали условно безопасным для короткого осмотра в касках. Подземное хранилище оставалось закрытым: лестница ушла под воду, требовались водолазы и укрепление.

Ящик 32-А нашли в бывшей каталожной.

Он стоял на металлическом стеллаже, покрытом ржавчиной. Латунный ключ Сони вошёл в замок, но не повернулся. Специалист обработал механизм и предупредил, что любое усилие может разрушить содержимое.

— Открываем здесь? — спросил следователь.

— Только после стабилизации температуры, — сказала Соня. — Внутри бумага и плёнка. Переносим весь ящик.

Даниил не спорил, хотя письмо находилось в метре.

Алина обошла стеллаж и заметила на задней стенке царапину: шесть вертикальных линий и стрелка к полу.

Под линолеумом был металлический люк. Он не открывался — заварен после затопления. На крышке сохранилась маркировка «СК-6».

Технический тоннель к маяку начинался прямо под ящиком.

Снаружи они подошли к башне. Дверь заколотили, круглое отверстие на высоте второго этажа было закрыто железным щитом. Соня достала фотографию шестого кадра. Контур совпал.

Алина подняла камеру, затем опустила.

— Почему не снимаешь? — спросил Даниил.

— Не решила, что это для меня.

Ветер ударил снегом в стены. Башня стояла пустая и всё равно казалась направленным на них объективом.

Первый выезд не дал письма и плёнки. Он дал физическую точку, где маршрут разделялся: ящик можно было открыть в лаборатории, подземный тоннель — только позже, маяк — после укрепления.

Уезжая, Соня увидела в снегу свежий след обуви за ограждением. Не их размер, не направление группы. След вёл от башни к лесу.

Кто-то был на базе до них — уже после установки охраны.

ЧАСТЬ V ТРИ ИМЕНИ

ГЛАВА 33 Анна Стрельцова

След у башни принадлежал человеку защиты Волкова.

Камера на северных воротах зафиксировала внедорожник за четыре часа до официального осмотра. Водитель предъявил охране постановление о праве независимого эксперта проверить сохранность объекта. Документ был настоящим, но разрешал осмотреть ограждение, не входить на территорию. Эксперт прошёл через боковую калитку с ключом старого образца и находился у маяка семнадцать минут.

— Что он унёс? — спросила Соня.

Следователь не знал. На записи человек вышел с тем же плоским кейсом, с которым вошёл. Калитку опечатали позже. Возбудили отдельную проверку, но доказать вмешательство пока не могли.

На следующий день Соня должна была явиться в суд по другому делу — о восстановлении личности.

В зале не было присяжных и камер. Судья проверял непрерывность документов: Соня Волкова, объявленная погибшей в 2008 году; женщина, въехавшая в Эстонию по чужому паспорту; Анна Стрельцова, получившая вид на жительство; мать Алины Стрельцовой; собственница доли «Люмена».

— Какое имя вы считаете своим? — спросил судья.

Юрист заранее предложил ответ: «Соня Волкова, имя при рождении». Он был простым и подходил для решения.

— Оба, — сказала Соня. — Но не одинаково.

Судья поднял глаза.

— Поясните для протокола.

— Соня Волкова — имя, которое у меня было до преступления и которое я хочу восстановить юридически. Анна Стрельцова — имя, под которым я вырастила дочь, работала, любила и хоронила близких. Оно получено через нарушение, но прожитая под ним жизнь не поддельная.

Адвокат защиты Волкова присутствовал как заинтересованная сторона. Он сразу использовал формулировку:

— Свидетель признаёт, что много лет сознательно пользовалась ложной личностью.

— Я не свидетель в этом процессе, — ответила Соня. — И не признаю жизнь ложной. Я признаю документы недействительными.

Судья остановил спор.

Даниил сидел на задней скамье. Алина не пришла — сдавала экзамен. Соня была рада её отсутствию и теперь умела не называть это заботой.

Суд восстановил запись о рождении и отменил запись о смерти. Имя Анна Стрельцова разрешили оставить как официальное второе имя в документах о трудовом стаже и собственности, чтобы не уничтожать правовые связи. Решение выглядело техническим, но после оглашения Соня не смогла сразу подняться.

В коридоре Даниил спросил:

— Как тебя поздравляют с тем, что государство признало тебя живой?

— Никак. Покупают кофе и не делают фотографию.

Он выполнил обе части.

На стакане бариста написал «Анна». Соня заметила только на улице.

— Исправить? — спросил Даниил.

Она провела пальцем по имени.

— Нет. Кофе всё равно мой.

ГЛАВА 34 Соня Волкова

Новое удостоверение изготовили за двенадцать дней.

В графе имени стояло «Софья Павловна Волкова». Соня никогда не пользовалась полным вариантом и не считала Павла отцом в ежедневном смысле, но отчество вернулось вместе с актовой записью. Виктор был указан как человек, признавший отцовство при рождении, затем запись исправили по поздней генетической экспертизе. Каждый пункт документа превращал семейную историю в строку.

Алина держала удостоверение двумя пальцами.

— Ты теперь Павловна.

— Формально.

— Ненавидишь?

— Не знаю. Это факт о происхождении, не инструкция любить.

Даниил пришёл позже. Он не попросил посмотреть документ, пока Соня сама не протянула.

— Софья, — прочитал.

— Только в суде и налоговой.

— Понял.

— И если захочешь позлить.

— Полезное исключение.

Она забрала карточку. Между ними возникла лёгкость, которая тут же испугала. Соня знала, как легко шутка может стать доказательством близости, а близость — ожиданием.

Вечером она получила письмо из Таллина. Архив просил подтвердить, под каким именем указывать её в каталоге реставраторов. Анна Стрельцова значилась автором десятков описаний, двух научных статей и проекта по восстановлению любительских фильмов. Переименование уничтожило бы профессиональную узнаваемость; сохранение старого имени выглядело продолжением лжи.

Соня выбрала двойную форму: «Анна Стрельцова (Соня Волкова)». Не наоборот.

— Почему? — спросила Алина.

— Потому что работу делала Анна. Соня в это время считалась мёртвой.

— Но это один человек.

— Да. И мне не нужно выбирать победителя.

Даниил услышал разговор из кухни и не вмешался. Потом, когда Алина ушла, спросил:

— В моём телефоне как записать?

Соня посмотрела. Он действительно открыл новый контакт, не старую карточку «Соня», которую хранил двадцать лет.

— Соня. Без фамилии.

— А старый контакт?

— Удали номер. Не имя.

Он показал экран: старая запись содержала давно неработающий домашний телефон и дату рождения. Даниил удалил номер, оставил карточку в архивной группе контактов без возможности звонка.

Новый контакт был пустым, кроме номера и имени.

— Фотография? — спросил.

— Нет.

— Мелодия?

— Обычная.

Он сохранил.

Соня услышала первый звонок, когда проверял связь. Телефон зазвучал стандартно, как для любого человека. Она ответила:

— Да?

— Привет. Это Даниил Чернов. Мы недавно познакомились.

— Помню. Пока.

Она отключилась и улыбнулась до того, как успела запретить себе.

ГЛАВА 35 Имя в протоколе

На первом допросе после восстановления документов следователь начал:

— Софья Павловна Волкова…

— Соня, — поправила она.

— В протоколе необходимо полное имя.

— В протоколе — полное. При обращении — Соня.

За столом сидели прокурор, адвокат Сони и двое технических специалистов. За зеркальным стеклом могла находиться защита. Виктора не привели: очную ставку назначили отдельно.

Вопросы касались базы и ящика 32-А. Соня подробно описала ключ, маркировку, осмотр. Когда следователь спросил, почему она не сообщила о ключе в 2008 году, в комнате стало тише.

— Потому что Павел велел никому не показывать.

— Вы доверяли ему?

— Да.

— Полностью?

Соня вспомнила письмо: «Павел потом скажет, что так безопаснее, и я сама начну верить».

— Нет. Я уже сомневалась. Но зависела от него в документах, жилье и безопасности. Сомнение без возможности действовать не равно свободному выбору.

— Даниил Чернов знал о ключе?

— Нет.

— Ваша дочь?

— Узнала в 2026 году.

— Почему вы скрывали от неё?

Адвокат мог возразить: вопрос не относится к делу. Соня подняла ладонь.

— Потому что боялась, что она найдёт «Люмен» и людей из прошлого. И потому что не хотела, чтобы она увидела, как много решений в нашей жизни принадлежало не мне.

— То есть вы продолжили систему сокрытия?

Формулировка могла прийти от защиты. Соня не стала искать источник.

— Да. В другой форме и с другой целью, но продолжила.

Признание не уничтожило её как свидетеля. Прокурор записал. Адвокат защиты наверняка использует. Однако Соня почувствовала странное облегчение: протокол впервые содержал не версию спасённой дочери или идеальной матери, а действие, за которое она отвечала сама.

После допроса Даниил ждал внизу. Он не спросил содержание. Только предложил пройтись.

— Я сказала, что скрывала от Алины ключ и прошлое, — сообщила Соня сама.

— Как она воспримет, если прочитает?

— Вероятно, скажет, что уже знает.

— А ты?

— Боюсь, что защита сделает из этого доказательство, будто я ненадёжна.

— Ненадёжные люди редко подробно описывают собственные ошибки.

— Это поддержка или будущая реплика в фильме?

Он остановился.

— Поддержка. Но звучит действительно слишком хорошо.

Соня усмехнулась.

— Оставь. Иногда красивые слова тоже правдивы. Просто не снимай их тайно.

ГЛАВА 36 Женщина из Таллина

В Ладожск приехала Инга Саар.

Она была старше Сони на двенадцать лет, работала в музыкальном архиве и в августе 2008 года открыла дверь квартиры, куда Павел привёз девушку с бинтами на руках. Инга дала ей комнату, помогла найти врача, позже научила каталогизировать плёнки. В материалах дела её имя уже появлялось, но лично друзья не встречались.

Алина обняла Ингу у входа в «Люмен» так, как не обнимала никого в Ладожске. Быстро, без проверки камер, с лицом ребёнка, которого Соня давно не видела.

Даниил стоял в стороне.

— Это он? — спросила Инга по-русски.

— Он, — ответила Алина.

Инга подошла и протянула руку.

— Я много лет злилась на вас.

— Почему?

— Потому что было легче злиться на отсутствующего мужчину, чем на Павла, от которого зависела безопасность Сони.

— Справедливо.

— Нет. Но понятно.

Она приехала дать показания о письме. Видела, как Соня писала, как передавала конверт, слышала обещание Павла. Также могла подтвердить: в 2010 году Павел вернулся из Ладожска и сказал, что Даниил получил письмо, но выбрал не отвечать.

— Я поверила, — сказала Инга на подготовительной встрече. — И помогла Соне поверить. Говорила, что молчание мужчины тоже ответ. Это было удобно: тогда она переставала просить рискнуть.

Соня сидела напротив и впервые слышала, как взрослая женщина признаёт собственное участие без просьбы освободить от вины.

— Ты не знала, — сказала она.

— Я знала, что источник один. Не проверяла, потому что проверка была опасной. Это не преступление, но и не ноль.

Вечером Инга принесла чемодан таллинских вещей: свитер, книги, старую кружку Алины, банку варенья. Квартира сразу стала менее временной.

Даниил помог поднять чемодан, потом собирался уйти.

— Останьтесь на ужин, — сказала Инга. — Я хочу увидеть, как вы молчите в одной комнате.

За столом она задавала обычные вопросы: кто моет посуду, где Даниил живёт, почему в Ладожске так плохо чистят снег. Не спрашивала, любят ли они друг друга.

После еды Инга достала фотографию. Соня, двадцать пять лет, стоит у моря рядом с мужчиной в вязаной шапке. Алина между ними, лет шести, держит обоих за руки.

— Это Томас, — сказала Инга Даниилу. — Вы должны знать не как соперника, а как человека, который был.

Соня напряглась. Не потому, что хотела скрыть. Потому что не знала, какую часть жизни Даниил способен увидеть без превращения в ещё один пропущенный кадр.

ГЛАВА 37 Томас

Томас Саар работал реставратором деревянных лодок.

С Соней познакомился в архиве: принёс любительскую плёнку своего деда и три часа спорил, можно ли убрать царапины цифровым способом, если они стали частью семейной памяти. Он не знал её настоящего имени первые два года. Когда узнал, не потребовал подробностей. Спросил, какая опасность остаётся и что нужно Алине.

Они прожили вместе девять лет.

— Вы были женаты? — спросил Даниил.

Соня, Инга и он сидели на кухне после того, как Алина ушла встречаться с друзьями.

— Нет. Документы Анны были слишком уязвимы. И мы не хотели.

— Алина считала его отцом?

— Она называла его Томасом. Иногда, когда была маленькой, — issi. Потом перестала, потому что одноклассник сказал, что настоящий отец должен быть записан в свидетельстве. Томас ответил, что слово принадлежит ей, а не бумаге.

Даниил смотрел на фотографию. В мужчине не было ничего символического: широкое лицо, мокрые волосы, нелепая шапка. Он держал Алину уверенно, без сознания чужой роли.

— Где он сейчас?

— Умер четыре года назад. Рак поджелудочной.

— Мне жаль.

Соня кивнула.

Томас знал о Данииле. Иногда предлагал найти его, особенно когда угрозы ослабли. Соня отказывалась: письмо осталось без ответа, у Даниила была жена, Алина считала свою жизнь устойчивой. Томас не настаивал. За месяц до смерти написал Дане письмо, но отдал Алине, чтобы она сама решила, отправлять ли.

— Она не отправила, — сказала Соня. — Я узнала позже.

— Что там?

— Не знаю. Это её письмо.

Даниил почувствовал ревность — не к мёртвому мужчине как любимому Сони, а к годам. Томас видел первые шаги Алины, учил плавать, сидел в больнице, собирал школьные шкафчики. Всё, что нельзя наверстать, имело его имя.

— Я рад, что он был, — сказал Даниил.

Соня посмотрела внимательно.

— Не нужно быть великодушным.

— Я не великодушен. Мне больно. Я хочу увидеть в нём человека, который занял моё место, хотя места у меня тогда не было. И одновременно рад, что вы не были одни. Оба чувства существуют.

Инга улыбнулась.

— Хорошо. Значит, можно не защищать Томаса от вашей боли.

Она оставила фотографию на столе.

Позже Даниил спросил Алину, можно ли ему узнать о Томасе больше. Она ответила:

«Не сейчас. И не через маму».

Он написал: «Понял».

Через час пришло второе сообщение: фотография деревянной лодки и подпись «Он сделал её для меня. Она плохо держала воду».

Даниил не спросил, почему плохо. Ответил: «Но выглядит быстрой».

Алина поставила реакцию в виде смеющегося лица. Это был первый фрагмент её прошлого, переданный напрямую и без требования выбрать одного отца вместо другого.

ГЛАВА 38 Отец по крови

Юридическое признание отцовства можно было оформить по совместному заявлению.

Даниил подготовил документы, но не подал. Сначала отдал Алине папку и объяснил последствия: изменение записи о рождении, наследственные права, возможность взять отчество и фамилию, обязательства по содержанию, хотя она уже совершеннолетняя. Адвокат отдельно сказал, что признание не требует смены имени.

— Зачем тебе это? — спросила Алина.

Они встретились в кабинете фонда без Сони. Так решила Алина.

— Чтобы закон отражал факт, если ты этого хочешь. И чтобы у тебя были права, а не только история.

— Наследство?

— В том числе. Медицинская информация. Родство с моей семьёй. Возможность принимать решения, если со мной что-то случится, при дополнительных документах.

— А тебе что даёт?

Даниил подумал.

— Запись. Возможно, чувство, что меня признали. Но это не причина, по которой ты должна соглашаться.

— Ты хочешь, чтобы в свидетельстве был ты вместо пустой строки?

— Хочу. И приму «нет».

Алина закрыла папку.

— Томас не был записан. Он говорил, что не хочет использовать усыновление как доказательство, что останется. Потом умер. Бумага ничего бы не исправила.

— Нет.

— Но отсутствие бумаги тоже ничего не защитило.

Она взяла сутки, как с ДНК. На следующий день согласилась признать отцовство, но попросила не менять старое свидетельство физически. Ей выдадут новое, прежнее останется в личном архиве как документ жизни Анны и Алины Стрельцовых.

В МФЦ сотрудница поздравила их с воссоединением семьи.

— Мы оформляем факт, — сказала Алина. — Не событие для поздравления.

Женщина смутилась и продолжила процедуру.

Когда подписи поставили, Даниил не обнял дочь. Они вышли на улицу, где снег превратился в серую кашу.

— Теперь ты официальный, — сказала Алина.

— Да.

— Что изменилось?

— Я обязан сообщать тебе о наследственных долгах и плохой семейной истории сердца.

— Романтично.

— Ещё могу платить за обед без спора, потому что это реализация родительской обязанности.

— Нет. Обед пополам.

Они зашли в столовую. Алина заплатила за себя. Даниил не спорил.

Позже он получил электронную копию записи: «отец — Даниил Андреевич Чернов». Строка была короткой. Восемнадцать лет отсутствия в неё не помещались. Будущие отношения — тоже.

Он сохранил документ в папку «Алина — юридическое», не «семья».

ГЛАВА 39 Фамилия Алины

После признания отцовства журналисты начали называть её Алиной Черновой.

Первой ошиблась федеральная газета. Затем фамилию повторили телеканалы, блогеры и даже один официальный пресс-релиз суда. Алина отправляла исправления, но редакции отвечали, что используют «общеупотребительное обозначение дочери режиссёра».

— Я не обозначение, — сказала она на заседании медиагруппы.

Лада помогла составить требование. Не от имени Даниила и не от фонда — лично от Алины Стрельцовой. В нём указывалось: фамилия не менялась, использование другой создаёт ложное впечатление о решении, которого она не принимала.

Даниил опубликовал одну строку в своём канале:

«Мою дочь зовут Алина Стрельцова. Прошу не переименовывать её ради удобства заголовка».

Перед публикацией показал Алине.

— Слово «дочь» оставить? — спросил.

Она долго смотрела.

— Оставить. Это факт, который я уже оформила.

Соня не публиковала ничего. Ей хотелось написать, что фамилию Стрельцова выбрала сама, когда оформляла новую жизнь, и дала дочери не как ложь, а как защиту. Но это снова объясняло Алину через мать.

В университете преподаватель предложил ей использовать фамилию Чернова для будущей карьеры: известное имя поможет в кино. Алина записала разговор и принесла на семейную встречу.

— Я хочу снять фильм под псевдонимом, — сказала она. — Вообще без фамилии.

— Какой? — спросил Даниил.

— Пока не скажу.

— Хорошо.

— Ты не обидишься, что не использую твою?

— Обидеться могу. Требовать — нет.

— А ты? — спросила она Соню.

— Я дала тебе свою выбранную фамилию. Но она не долг.

Алина кивнула.

Через неделю газета напечатала исправление. Мелким шрифтом, без извинений: «В предыдущей версии фамилия Алины Стрельцовой была указана неверно».

Она вырезала заметку и прикрепила к стене мастерской рядом с карточкой 32-А.

— Зачем хранить ошибку? — спросила Инга.

— Не ошибку. Исправление. Мне нравится, когда версия может измениться официально.

На новом свидетельстве о рождении стояло: Алина Анновна Стрельцова. Отчество решили не менять. Даниил прочитал и сказал:

— Анновна тебе идёт.

Соня посмотрела на него с благодарностью. Он не потребовал занять строку, которая принадлежала годам до него.

ГЛАВА 40 Никаких объявлений

Первое совместное заявление они всё-таки сделали.

Не о семье — о базе. После обнаружения следов проникновения слухи разошлись, и защита Волкова заявила, будто команда «Люмена» инсценирует поиск новых материалов. Прокуратура могла ответить только процессуально. Фонд решил сообщить факты: объект опечатан, ящик изъят при свидетелях, содержимое ещё не исследовано, подземное помещение закрыто.

Журналисты требовали поставить Соню, Даниила и Алину рядом у микрофонов. Они отказались.

Мира зачитала техническое сообщение. Артём объяснил риски здания. Адвокат ответил на вопросы. Соня присутствовала в зале как собственница, Даниил — как автор части найденных материалов, Алина не пришла.

После пресс-конференции корреспондент спросил Даниила в коридоре:

— Вы счастливы, что обрели дочь?

Он остановился.

— Это не объявление о найденной вещи. Я узнаю человека. Счастье — одно из чувств, не пресс-релиз.

Фраза попала в эфир. Соня увидела ролик вечером и написала: «Хорошо ответил».

Даниил: «Слишком красиво?»

Соня: «На границе».

Алина прислала: «Слово “обрели” надо запретить законом».

Общий чат впервые наполнился шутками, не протоколами. Даниил отправил фотографию сожжённой рыбы и подпись «утраченное семейное наследие». Алина ответила, что это запрещённая метафора. Соня поставила смеющийся знак.

Через минуту она удалила его, испугавшись лёгкости. Потом вернула.

Никаких объявлений не означало никакой близости. Оно означало, что близость не обязана быть объявлена, чтобы существовать.

В тот же вечер лаборатория сообщила: ящик 32-А стабилизирован. Замок можно открыть через два дня. Внутри по рентгену видны конверт, две металлические банки и деревянная коробка.

Соня прочитала сообщение вслух. Даниил сразу спросил:

— Кто присутствует?

— Следователь, архивист, адвокаты. Мы трое можем быть за стеклом.

Алина написала: «Я буду. Но после открытия у меня встреча, не переносить».

Даня: «Не перенесём».

Соня: «Согласна».

Три ответа выглядели как мелочь. Раньше всё важное отменяло обычную жизнь. Теперь даже письмо, спрятанное двадцать лет, должно было уложиться между расписанием дочери и правом уйти вовремя.

ЧАСТЬ VI ДОМ БЕЗ КАМЕРЫ

ГЛАВА 41 Суп

В ящике действительно лежало письмо.

Его не открывали сразу. Архивист зафиксировал положение предметов, снял пробы, поместил бумагу в климатический контейнер. Две банки содержали учебные копии, деревянная коробка — запасную линзу без стекла. На внутренней поверхности выжжено: «СК-6».

Оригинал письма подтвердил микрофотографию. Соня и Даниил отказались читать его в лаборатории. Алина ушла на встречу ровно в назначенное время.

После напряжения Даниил предложил сварить суп.

— Нет рыбе, — сказала Алина в чате.

Они купили овощи и пришли в квартиру Сони. Даня резал слишком крупно. Соня пыталась исправлять, потом остановилась. Суп не обязан быть таким, как она готовит.

— Томас добавлял тмин, — сказала Алина, вернувшись позже.

Даниил держал банку специй.

— Добавляем?

— Немного.

Соня наблюдала. Ревность пришла к ней теперь — к Томасу, которого уже не было, но чей способ готовить жил в дочери и вошёл в кухню через руку Даниила. Она поняла нелепость: ревновать мужчину, которого сама любила, к человеку, которого когда-то любила раньше.

— Что? — спросила Алина.

— Ничего.

— Это запрещённый ответ.

Соня выключила плиту.

— Мне странно, что вы можете говорить о Томасе без меня. Часть меня хочет быть единственным переводчиком между моими жизнями.

Даниил поставил банку.

— Хочешь, чтобы я не спрашивал Алину напрямую?

— Нет. Хочу перестать хотеть этого.

Алина попробовала суп.

— Тмина мало.

Она добавила ещё. Никто не стал превращать признание Сони в центральную сцену. Суп требовал соли, хлеб нужно было нарезать, стол — освободить от документов.

Во время еды Даниил рассказал о своей матери, которая жила в другом городе и пока не знала об Алине. Он не сообщил ей без разрешения.

— Она захочет познакомиться? — спросила Алина.

— Очень. Но подождёт.

— Ты уверен?

— Нет. Поэтому сначала установлю правила.

— Хорошо.

Суп оказался слишком густым и вкусным. На следующий день Алина попросила рецепт. Даниил отправил список, затем дописал: «Тмин — по памяти Томаса, количество определяет Алина».

Рецепт стал первым семейным документом, в котором ни один мужчина не занимал место другого.

ГЛАВА 42 Полка

Полка в комнате Алины упала ночью.

Никто не пострадал, но книги, камера и коробка с письмами Томаса оказались на полу. Соня проснулась от грохота и сразу решила, что в квартиру вошли. Через несколько секунд уже держала телефон с набранным номером охраны.

Алина стояла босиком среди книг.

— Это дюбель, мама.

Соня опустила телефон. Руки дрожали.

Утром она вызвала мастера. Даниил узнал из общего чата и предложил помочь. Соня написала «не надо» раньше, чем подумала. Алина ответила: «Я попросила его приехать».

Даня появился с инструментами, но сначала проверил, можно ли войти в комнату. Алина вынесла коробку Томаса сама. Он не смотрел на надписи.

Стена оказалась пустотелой, прежние крепления не подходили. Даниил объяснил варианты, Алина выбрала напольный стеллаж вместо новой навесной полки.

— Он займёт больше места, — сказала Соня.

— Зато не упадёт.

— Комната маленькая.

— Моя.

Слово остановило спор.

Даниил собрал стеллаж. Один болт не подходил, инструкция была переведена плохо. Он ругался шёпотом, Алина смеялась. Соня стояла в дверях и ощущала, что её исключили. Затем поняла: её не исключали. Ей просто не требовалось руководить.

— Нужна помощь? — спросила.

— Подержи боковую стенку, — сказала Алина.

Они втроём подняли конструкцию. Стеллаж встал криво из-за пола. Даниил подложил тонкую деревянную пластину.

— Томас бы выстругал лучше, — сказала Алина.

— Без сомнений, — ответил он.

После работы она вернула книги. На верхнюю полку поставила деревянную лодку — маленькую модель той, что плохо держала воду. Рядом положила старую видеокассету.

— Это что? — спросил Даниил.

— Домашние записи. Пока не для просмотра.

— Понял.

Соня посмотрела на стеллаж. Он занимал почти всю стену и делал комнату теснее. Но впервые мебель выбрала Алина не из того, что безопасно перевозить при срочном переезде. Большая, тяжёлая, неудобная вещь говорила: она допускает, что останется.

Ночью Соня проверила крепления. Потом заставила себя не открывать дверь дочери второй раз.

ГЛАВА 43 Пять минут опоздания

Даниил опоздал на пять минут.

Они договорились встретиться у суда в 9:30, чтобы вместе пройти в лабораторию и увидеть оригинал письма после экспертизы. В 9:31 Соня написала. В 9:33 позвонила. Телефон был недоступен.

К 9:35 она уже знала: авария, нападение, Виктор, очередное исчезновение. Тело вернулось в 2008 год быстрее, чем разум успел назвать дату. Дыхание стало коротким, ладони холодными.

Алина стояла рядом.

— Он опаздывает пять минут.

— Он всегда отвечает.

— Не всегда.

— Сегодня важный день.

— Поэтому у него могла разрядиться батарея от звонков.

Соня услышала собственный голос со стороны: так Павел объяснял любую задержку угрозой, любое решение — опасностью. Она хотела защищать не Алину, а себя от повторения потери.

В 9:37 Даниил вбежал во двор. Телефон погас, такси попало в пробку, он вышел раньше и бежал два квартала.

— Простите.

Соня ударила его ладонью по груди. Не сильно, но достаточно, чтобы все трое замерли.

— Никогда так не делай.

— Мама, — сказала Алина.

Даниил не схватил её руку.

— Я опоздал и не предупредил. Но ты не можешь меня ударять.

Стыд пришёл сразу, горячий и полный оправданий. Соня отступила.

— Не могу. Прости.

— Я понимаю, что ты испугалась.

— Не добавляй понимание как отмену.

— Не добавляю.

Она извинилась ещё раз без причины и без обещания, что никогда не сорвётся. Даниил принял извинение, но сказал, что после лаборатории уйдёт один и они обсудят позже. Это было последствием, не наказанием.

Оригинал письма лежал между стеклами. Чернила выцвели, на сгибах бумага истончилась. Они читали глазами, не вслух. В одном месте эксперт обнаружил след пальца Павла поверх строки «не принимают за меня».

После осмотра Даниил ушёл, как сказал. Соня не просила остаться.

Вечером она написала: «Я запишусь к специалисту по травме. Не чтобы доказать безопасность, а потому что сегодня нарушила твою».

Он ответил: «Спасибо. Мне нужно два дня без встреч».

«Хорошо».

Алина сидела на кухне.

— Ты злишься? — спросила Соня.

— Да. И рада, что он сказал тебе “нельзя”, а не сделал вид, что любовь всё объясняет.

Соня кивнула. Пять минут опоздания не были пустяком для её тела. Но страх не давал права превращать другого человека в объект, который обязан появляться по расписанию.

ГЛАВА 44 Невидимый кадр

Через два дня Даниил получил от Алины ссылку на короткий фильм.

Название: «Человек за дверью». Длительность — семь минут. Пароль пришёл отдельным сообщением, условия просмотра — ещё одним: один раз, без скачивания, без пересылки, комментарии только если она спросит.

Он включил.

В кадре не было лиц. Дверные ручки, обувь в прихожей, тень на матовом стекле, руки, оставляющие чашку. Голоса звучали обрывками и не совпадали с людьми в кадре. Человек входил в дом, но зритель никогда не видел, кто. В конце дверь оставалась открытой, а камера смотрела на пустой коридор.

Даниил узнал влияние своих ранних фильмов и не написал об этом. Возможно, Алина видела их сама. Возможно, подобная форма возникла независимо. Родство не делало каждое сходство наследством.

На следующий день она спросила:

— Что понял?

— Фильм не о том, кто входит. О том, как пространство меняется от ожидания.

— Ещё?

— Звук иногда врёт изображению. Это сильнее, чем если бы они совпадали.

— Что плохо?

Он перечислил: два повторяющихся плана, слишком длинный финал, музыка подсказывает тревогу раньше, чем нужно. Не смягчал из-за отцовства.

— А что ты узнал? — спросила Алина.

— Не уверен, что вопрос про фильм.

— Про меня.

Даниил подумал.

— Что ты умеешь оставлять человека невидимым и всё равно не делать его отсутствующим.

Она молчала.

— Томас снимал начало, — сказала затем. — Дверь и руки. Я закончила после его смерти.

— Спасибо, что показала.

— Мама не видела.

— Почему?

— Она решит, что фильм о её страхе возвращения. И будет права частично. Я не хочу пока обсуждать с ней.

— Не скажу.

— Даже если она спросит, что мы смотрели?

— Скажу, что материал, который ты не разрешила обсуждать.

Алина закрыла ноутбук.

— У тебя есть фильм, который никто не видел?

— Теперь нет. Закрытый про Соню видела она.

— А без неё?

Даниил понял, что нет. Он всегда снимал для будущего зрителя, даже когда называл работу личной.

— Возможно, мне нужно сделать и не показывать.

— Или не сделать.

Она ушла на занятие. Даниил открыл пустой проект, потом закрыл. В тот день впервые прожил сильное чувство, не выбрав для него кадр.

ГЛАВА 45 Карта Ладожска

Алина повесила на стену большую карту города.

Не туристическую. Она распечатала спутниковую схему и отметила места трёх цветов. Синим — куда хочет сходить сама. Жёлтым — куда готова с Соней. Красным — куда готова с Даниилом. «Люмен» остался без цвета: он уже принадлежал всем и никому.

— Почему разные? — спросила Соня.

— Потому что с вами город разный.

С Даниилом Алина выбрала киношколу, мост, старую квартиру, где он жил. С Соней — роддом, бывший дом Волкова, двор школы. Самостоятельно — клуб, университетская библиотека, мастерская художников.

— К дому Виктора я не пойду, — сказала Соня.

— Тогда жёлтый снимаю.

— Ты можешь пойти без меня.

— Знаю.

Первой красной точкой стал мост. Даниил показал место, где бросил сценарий. Алина нашла спуск к воде и спросила:

— Ты правда полез зимой?

— Был апрель. Вода ледяная. Сценарий расплылся.

— О чём?

— О девушке, которая исчезает, чтобы проверить, будут ли её искать.

— Ужасно.

— Да.

— Ты думал, мама исчезла специально?

— Иногда. Злость легче неизвестности.

Они молчали у перил. Алина сняла воду на плёнку.

Жёлтая точка — роддом — оказалась сложнее. Здание снесли, на месте стоял торговый центр. Соня показала угол парковки, где когда-то было окно палаты.

— Я смотрела на крышу склада, — сказала она. — Снег таял. Томас ещё не появился. Инга приносила еду. Павел приходил каждый день и говорил, что Даня молчит.

— Ты держала меня одна?

— Инга была рядом. Но ночью — да.

Алина не спросила, плакала ли мать. Отметила место на телефоне и ушла внутрь купить кофе.

Соня осталась у парковки. Даниил не был с ними — по карте это не его маршрут. Ей хотелось позвонить и сказать, где они. Она не стала. Затем поняла, что молчание тоже может повторить старое, если используется как наказание за отсутствие.

Написала: «Мы у бывшего роддома. Алина выбрала прийти со мной. Просто сообщаю, не приглашаю».

Ответ: «Спасибо. Я рядом мысленно, но не занимаю место».

Фраза была почти слишком хорошей. Соня сохранила её, не для фильма — для дня, когда карта города перестала быть картой пропавших.

ГЛАВА 46 Плёнка Алины

Алина попросила Даниила проявить её первую катушку из Ладожска.

Они работали в лаборатории «Люмена». Он объяснил процесс, но не касался плёнки без команды. Алина сама наматывала, ошиблась, начала заново. Соня наблюдала через стекло и ушла через десять минут, потому что поняла: присутствует не ради помощи, а чтобы контролировать момент их связи.

На негативе появились дорога к базе, башня, руки Инги, синий стакан кофе, тень Даниила на снегу. Лиц не было.

— Ты избегаешь их из-за прессы? — спросил он.

— Частично. И потому что лица делают зрителя уверенным, будто он знает человека.

— Костя бы согласился.

— Я не Костя.

— Знаю.

Они сделали контактный лист. На последнем кадре Соня стояла у окна квартиры, снятая со спины. Она не знала о снимке.

Даниил указал:

— Есть согласие?

Алина напряглась.

— Это мама. Она разрешает мне снимать дома.

— Общее разрешение или на этот кадр?

— Общее.

— Тогда юридически, возможно, достаточно. Но фильм касается возвращения и наблюдения. Я бы спросил отдельно.

— Ты теперь главный по согласию?

— Нет. Человек, который нарушал и учится замечать.

Алина забрала лист. Вечером показала кадр Соне.

— Можно оставить в личной серии? Не публиковать пока.

Соня посмотрела. В позе была усталость, которой она не замечала. За окном отражался Даниил, но настолько слабо, что мог быть пятном.

— Можно. Но если будешь показывать, спроси снова.

— Хорошо.

— Почему сняла?

— Ты стояла спокойно. Обычно у окна проверяешь двор.

Соня вернула фотографию.

Алина решила назвать серию «Город без пропавших». Не потому, что никто не исчезает, а потому, что кадры не объясняют человека отсутствием.

Даниил помогал с печатью и не предлагал своё имя в титры. На обороте каждого снимка Алина ставила дату и уровень доступа: «личное», «можно семье», «можно закрытый показ», «решить позже».

Шестая фотография — башня — получила отметку «следствию после согласования». На ней, в круглом отверстии, виднелась тёмная фигура.

Они увеличили.

В день официального выезда внутри маяка кто-то находился.

ГЛАВА 47 Дверь в ванную

Фигура на фотографии оказалась специалистом охраны.

Он подтвердил, что поднялся на второй уровень по внутренней лестнице, хотя в отчёте этого не указал. Причина — заметил свежие следы инструмента у металлического щита. Проверка выявила: щит снимали и ставили обратно незадолго до осмотра. В нише для линзы могли побывать люди защиты.

Прокуратура ускорила обследование башни. Дома Соня пыталась читать заключение, когда в ванной лопнул шланг стиральной машины.

Вода пошла по полу. Алина перекрыла кран, Соня собирала полотенца, Даниил, пришедший на ужин, отодвигал машину. Через десять минут авария закончилась, но дверь в ванную заклинило от разбухшего порога.

— Придётся снимать, — сказал он.

— Ночью мастера не приедут, — ответила Соня.

Алина посмотрела на часы.

— У меня завтра ранняя пара. Я могу переночевать у Инги.

Соня сразу возразила:

— Не нужно уходить из дома из-за двери.

— Я не из-за двери. Хочу выспаться, а вы будете чинить и спорить.

— Мы не обязаны чинить сейчас.

— Мама, я выбираю ночевать у Инги.

Соня остановилась. Позвонила Инге, уточнила, удобно ли. Через двадцать минут Алина ушла с рюкзаком.

Они с Даниилом остались вдвоём в квартире впервые после возвращения.

Дверь снимали молча. Шурупы заржавели, один сорвался. Даня лежал на полу с отвёрткой, Соня держала фонарь. Ситуация была настолько бытовой, что напряжение казалось смешным.

— Ты можешь остаться на диване, — сказала она, когда закончили. — Поздно и снег.

— Это приглашение или практическое решение?

— Оба. Но не приглашение в мою комнату.

— Понял.

Она дала ему новое полотенце и футболку Томаса, оставшуюся среди вещей. Только потом заметила имя на внутренней бирке.

— Могу дать другую.

Даниил посмотрел.

— Если тебе нормально, мне тоже.

Он переоделся в ванной без двери, пока Соня стояла на кухне. Между комнатами натянули простыню. Граница получилась временной и вполне работающей.

Ночью Соня проснулась и увидела свет в коридоре. Даниил сидел на диване, читая книгу. Не бродил по квартире, не рассматривал фотографии, не снимал.

— Не спишь? — спросила.

— Диван короткий.

— Ты стал выше за восемнадцать лет?

— Память утверждает, что был таким же.

Она села в кресло напротив. Дверь ванной стояла у стены, снятая с петель. Иногда, чтобы сохранить границу, её приходилось не запирать крепче, а временно убрать и договориться, что никто не войдёт.

ГЛАВА 48 Ночь на диване

Они говорили до четырёх утра.

Не о письме сначала. О работе, городах, браке Даниила, болезни Томаса, привычках Алины. Соня узнала, что Даня не переносит тиканье часов, спит с открытым окном и перестал летать после аварийной посадки пять лет назад. Он узнал, что она собирает гостиничные ключ-карты, любит дешёвые детективы и по воскресеньям не отвечает на рабочую почту.

— Ты правда не любишь документальное кино? — спросил он.

— Люблю. Не люблю режиссёров, которые считают, что реальность обязана быть благодарна за внимание.

— Очень точечная неприязнь.

— Проверенная опытом.

Потом разговор дошёл до Томаса.

— Ты любила его? — спросил Даниил.

Соня могла сказать, что это не его дело. Но вопрос был задан не как требование сравнить.

— Да. Не сразу и не так, как тебя. Что не значит меньше. С ним любовь была домом, который строят по выходным и всё время переделывают. С тобой в семнадцать — пожаром, даже до пожара. Я не хочу повторять ни одно буквально.

— Он знал, что часть тебя ждёт меня?

— Иногда я ждала не тебя, а ответа на письмо. Это разные вещи. Томас знал. Злился. Оставался. Потом перестал оставаться из долга и выбрал нас заново. До болезни.

Даниил смотрел на футболку с чужой выцветшей надписью.

— Я ревную.

— Знаю.

— И стыжусь.

— Не обязательно. Только не делай ревность задачей, которую я должна решить, уменьшая Томаса.

— Не буду.

Она рассказала о последней неделе в хосписе. Томас попросил не обещать, что Соня никогда больше никого не полюбит. Сказал, что вечная верность мёртвому — высокомерный способ продолжать управлять живым. Соня рассердилась и не разговаривала с ним час. Потом они смеялись.

— Он звучит умнее меня, — сказал Даниил.

— Иногда. Ещё он трижды пытался починить лодку герметиком для ванной.

— Сразу легче.

В четыре Соня легла на край другого конца дивана, не касаясь его. Они смотрели в потолок.

— Я всё ещё люблю тебя? — спросила она вслух, не ожидая ответа.

Даниил молчал долго.

— Не знаю. Я люблю тебя сейчас не полностью, потому что знаю не полностью. Остальное — память, вина, желание. Не хочу называть всё одним словом.

— Хорошо.

— А ты?

— Не знаю. Но мне хочется узнать, что останется, если убрать историю.

Он повернул голову.

— Возможно, ничего.

— Да.

Страшнее всего было не потерять любовь снова, а обнаружить, что взрослая жизнь не обязана продолжать юношескую. Соня закрыла глаза.

Утром Алина вернулась и увидела их спящими на разных концах дивана, между ними лежала снятая дверь ванной. Она не сфотографировала.

ЧАСТЬ VII ВОЗВРАЩЕНИЕ ВИКТОРА

ГЛАВА 49 Стеклянная стена

Очную ставку назначили на вторник в восемь утра.

Соня попросила изменить название процедуры в разговорах с прессой. «Очная ставка» звучала так, будто главной частью станет лицо. На деле между ней и Виктором должна была стоять стеклянная перегородка, два адвоката, следователь и система записи. Вопросы согласовали заранее. Любой участник мог потребовать перерыв.

Даниил привёз её к зданию, но не вошёл дальше холла.

— Хочешь, чтобы я ждал? — спросил.

— Да. Не у двери. В кафе через дорогу.

— Напишешь сама?

— Да.

Он не сказал «я рядом», потому что рядом — конкретное расстояние, и Соня его назвала.

В комнате стекло делило пространство пополам. Со стороны Сони стояли стол, вода и пустой стул для психолога, от которого она отказалась. Со стороны Виктора — такой же стол. Разница была в наручниках, закреплённых к поясу конвоира.

Когда его ввели, Соня не узнала отца сразу.

Волосы поседели, лицо стало меньше, плечи сутулились. Потом он поднял голову, и прежняя власть вернулась не в чертах, а в способе смотреть: будто всё вокруг — помещение, которое он оплатил и потому может переустроить.

— Сонечка, — сказал он через стекло.

Следователь напомнил: обращаться только по имени, без оценочных слов.

— Она всегда была Сонечкой, — ответил Виктор. — Даже если чужие люди убедили её стать кем-то ещё.

Соня включила микрофон.

— Меня зовут Соня Волкова. Я здесь не для семейной встречи.

— Тебе вернули мою фамилию.

— Фамилия была моей до тебя и останется после.

Виктор улыбнулся. Так он улыбался на переговорах, когда собеседник произносил сильную фразу, которую можно позже использовать в рекламе.

— Я рад, что ты жива.

Соня посмотрела на стекло. За двадцать лет она представляла этот момент сотни раз: крикнет, обвинит, молча уйдёт, заставит его признаться. В реальности первое чувство было не ненавистью. Раздражение из-за того, что его голос всё ещё умел уменьшать комнату.

Она положила ладони на стол.

— Тогда ответь, почему приказал уничтожить плёнку, зная, что я в кинотеатре.

Улыбка исчезла не полностью.

— Я не отдавал такого приказа.

Стеклянная стена не защищала от старой версии. Только не позволяла ей прикоснуться.

ГЛАВА 50 Господин Волков

Виктор просил называть его отцом.

Следователь отказал. В протоколе он проходил как Виктор Сергеевич Волков, обвиняемый. Соня выбрала «господин Волков». Слово создавало дистанцию, но не отрицало историю: чужому человеку не пришлось бы так старательно возвращать фамилию.

— Господин Волков, вы знали о тайном показе? — спросила она.

— Знал, что подростки собираются совершить глупость.

— Откуда?

— Ты была моей дочерью. Я следил за твоей безопасностью.

— Через Кадина?

— Сергей отвечал за охрану семьи и объектов.

— Он был в проекционной до пожара.

— По собственной инициативе проверял информацию о краже.

— Он ударил Матвея.

— Это утверждает экспертиза, построенная спустя годы на повреждённых материалах.

Виктор говорил спокойно, не спешил. Его адвокат почти не вмешивался. Соня поняла: версия отрепетирована так же тщательно, как её вопросы. Виктор признавал слежку, но называл защитой; присутствие Кадина — проверкой; требование забрать плёнку — предотвращением кражи. Огонь становился непредвиденным результатом чужой самодеятельности.

— Вы звонили Кадину в 22:14? — спросил следователь.

— Не помню.

— Биллинг подтверждает.

— Возможно. Я часто звонил сотрудникам.

— После звонка он написал водителю: «Хозяин сказал закончить до включения света».

— Фраза может относиться к чему угодно.

Соня слушала и вспоминала детство. Виктор никогда не отрицал действия прямо. Он менял их категорию. Не запрещал дружить — защищал от влияния. Не запирал дома — обеспечивал безопасность. Не покупал любовь — создавал условия.

— Вы организовали мою официальную смерть? — спросила она.

Адвокат возразил: обвинение не доказано.

Виктор наклонился к микрофону.

— Я поверил, что ты погибла.

— И провёл закрытые похороны без идентификации матери.

— Твоя мать была в тяжёлом состоянии.

— Она просила увидеть тело.

— Я не хотел, чтобы последний образ разрушил её.

Соня закрыла глаза на секунду. Даже подмена тела становилась заботой.

— Называйте меня господином Волковым, если вам так легче, — сказал он. — Но я единственный человек в этой комнате, который двадцать лет не переставал считать вас дочерью.

— Именно это и было проблемой, — ответила Соня. — Вы считали. Не спрашивали.

ГЛАВА 51 Спасённая дочь

Защита Виктора построила линию вокруг похищения.

Павел вывез несовершеннолетнюю Соню через границу, использовал чужие документы, скрывал от родителей, контролировал связь. Формально многое соответствовало фактам. Адвокат называл её «жертвой двух мужчин»: один пытался вернуть, другой удерживал.

— Вы можете признать, что Павел Громов совершил преступление против вас? — спросил он через стекло.

— Он совершил несколько действий, которые спасли мне жизнь, и несколько, которые лишили меня права выбора. Юридическую оценку дадут отдельно.

— Почему вы доверяете его материалам?

— Не доверяю. Проверяю происхождение каждого.

— Но следуете оставленному им маршруту.

— Потому что часть маршрута подтверждают Матвей, Олег, Раиса Климова и физические объекты.

Виктор слушал с выражением печали.

— Ты всегда была умной, — сказал он. — Павел научил тебя говорить так, чтобы любое чувство выглядело процедурой.

— Вы учили меня, что любое чувство даёт право владеть.

— Я искал тебя.

— Покажите документы поисков после первого года.

Адвокат вмешался: вопрос за пределами очной ставки.

Следователь разрешил ответить.

Виктор сказал:

— Я использовал частные каналы. Не мог раскрывать всё полиции.

— Потому что полиция могла узнать, почему начался пожар?

— Потому что Павел имел связи и мог увезти тебя дальше.

Соня достала копию письма Виктора из следственного изолятора. В нём он писал: «Я всё делал, потому что любил тебя больше, чем себя».

— Вы считаете, что любовь оправдывает подмену экспертизы, слежку и давление на свидетелей?

— Я считаю, что родитель иногда принимает страшные решения, чтобы вернуть ребёнка.

— Меня не вернули.

— Потому что Павел прятал.

— Вы остановили поиски после того, как получили контроль над участком «Люмена».

Первый настоящий сбой появился в его лице. Небольшой: взгляд ушёл вправо, пальцы сжались.

Соня поняла, что попала не в чувство, а в хронологию.

Следователь спросил о финансовых документах. В 2011 году фонд Виктора закрыл частный поисковый контракт. В тот же месяц завершилось переоформление земли вокруг кинотеатра. Виктор объяснил совпадение расходами.

— Вы не искали спасённую дочь, — сказала Соня. — Вы использовали пропавшую.

Он поднял голову.

— Я строил для тебя наследство.

— На месте, где погиб Матвей.

Виктор впервые повысил голос:

— Матвей погиб из-за людей, которые втянули тебя в игру!

Тишина после крика была важнее слов. В ней исчезла заботливая версия. На секунду вернулся человек, для которого чужое действие всегда оправдывало его власть.

ГЛАВА 52 Вопрос без ответа

Соня задала вопрос, которого не было в списке.

— Вы знали, что я беременна?

Адвокат Виктора потребовал перерыв. Следователь спросил, как вопрос связан с делом. Соня объяснила: если Виктор знал, что её исчезновение затрагивает ребёнка, это важно для последующего давления, поддельных документов и попыток установить местонахождение.

Виктор не посмотрел на адвоката.

— Узнал позже.

— Когда?

— Павел пытался получить деньги.

Соня почувствовала, как комната сдвинулась.

— За что?

— За молчание и содержание ребёнка. Он связался через посредника в две тысячи девятом.

Это могло быть ложью. Павел имел деньги, но иногда просил Виктора финансировать безопасность? Соня не знала.

— Есть подтверждение?

— У защиты есть письма.

Адвокат уточнил: материалы будут представлены суду после экспертизы.

— Вы знали о Данииле? — спросила Соня.

— Знал, что он возможный отец.

— Следили за ним поэтому?

— Мы пытались понять, свяжется ли Павел через него.

— В 2010 году наблюдение продолжалось?

— Периодически.

Значит, Павел мог не лгать об опасности полностью. Но даже правдивая угроза не объясняла, почему он сказал Соне, что письмо передано и Даня молчит.

— Почему не сообщили Даниилу о ребёнке после того, как решили, что я погибла? — спросила она Виктора.

Он ответил не сразу.

— Потому что не был уверен.

— Сделали генетическую проверку?

— Нет.

— Спросили меня?

— Ты была недоступна.

— Спросили его?

— Он был мальчишкой, одержимым кино. Я не хотел, чтобы он использовал твоё имя.

Даниил говорил почти то же о самом себе: снимал, использовал, превращал. Но разница была в праве. Виктор решил за него навсегда.

— Вы знали о внучке и не искали её отдельно? — спросила Соня.

— Я искал вас обеих.

— Документы?

— Закрытые каналы.

Ответ снова ушёл в туман.

Соня поняла, что не получит чистого признания. Виктор не был хранилищем истины, которое нужно открыть правильным ключом. Каждый его ответ создавал новый слой, где вина превращалась в необходимость.

— У меня больше нет вопросов, — сказала она.

Он наклонился к стеклу.

— А у меня есть. Соня, ты действительно веришь, что Павел спас тебя бесплатно?

Она выключила микрофон.

Вопрос остался без ответа не потому, что был слишком страшным. Потому что человек по ту сторону не имел права назначать момент, когда она будет разбираться с Павлом.

ГЛАВА 53 Встреча через стекло

Алина попросила посмотреть запись очной ставки.

Не всю. Только первые десять минут и вопрос о беременности. Адвокат получил разрешение, организовал просмотр в закрытом кабинете. Соня предложила присутствовать. Алина отказалась.

Даниил тоже не вошёл. Он ждал в фойе, читая старый журнал о кино и не переворачивая страницу почти час.

После просмотра Алина вышла бледной.

— Он похож на маму, — сказала.

Даниил не понял.

— Глазами. Когда молчит перед ответом.

Соня подошла из коридора. Услышала.

— Да, — сказала. — Я похожа на него.

Алина ждала отрицания. Возможно, хотела услышать, что сходство внешнее и ничего не значит. Соня не стала утешать.

— Это тебя пугает? — спросила.

— Немного. И то, что он говорит спокойно. Я ожидала монстра.

— Монстр — удобное слово. Тогда можно считать, что обычные люди так не делают.

— Он знает обо мне с рождения.

— Возможно. Нужно проверить письма защиты.

— Хочу увидеть его сама.

Соня почувствовала резкий страх.

— Зачем?

— Не знаю. Поэтому не сейчас. Но хочу оставить возможность.

— Он будет использовать тебя.

— Ты тоже иногда используешь возможную опасность, чтобы закрыть решение.

Соня отступила, будто дочь коснулась ушиба.

Даниил вмешался только вопросом:

— Какой формат ты рассматриваешь?

— Через стекло. Без разговора сначала. Или запись, где он не знает, что я смотрю.

— Второе безопаснее, но лишает его знания о присутствии, — сказал он. — Это тоже выбор.

— Я подумаю.

Соня хотела попросить никогда не встречаться. Вместо этого сказала:

— Я не буду присутствовать, если ты выберешь. Не потому, что бросаю. Потому что моё лицо станет ещё одним участником разговора. Но адвокат и специалист будут рядом.

Алина кивнула.

Через неделю она решила не встречаться до суда. Не из-за просьбы матери, а после консультации: любое общение могло сделать её свидетелем новых заявлений и втянуть в процесс.

— Потом? — спросила Соня.

— Потом решу заново.

Встреча через стекло не состоялась. Но возможность перестала быть запретной комнатой, ключ от которой держала только мать.

ГЛАВА 54 Его версия

Защита передала письма, о которых говорил Виктор.

Три листа, напечатанные на машинке, подписаны «П.». В них требовали деньги на лечение Сони и ребёнка, обещали не раскрывать обстоятельства рождения. Экспертиза бумаги и ленты подтвердила период 2009–2010 годов. Подпись не была почерком Павла.

— Он мог диктовать, — сказал прокурор.

— Или письма изготовили люди Виктора, — ответила Мира.

На одном конверте нашли отпечаток Резникова, позднее связанного с проектом «Белая ночь» и уничтожением архивов. Это не доказывало подделку: он мог получить письмо как посредник. Но линия Виктора перестала быть пустым заявлением.

Соня читала тексты и узнавала факты, известные только узкому кругу: осложнение беременности, имя врача, район Таллина. Кто-то имел доступ.

Инга вспомнила, что Павел действительно просил деньги через старого знакомого. Не для себя — на переезд и медицинские расходы. Он не рассказывал условия.

— Значит, Виктор мог знать, что мы в Эстонии, — сказала Алина.

— Страну — возможно. Не адрес, — ответила Инга.

— И всё равно не нашёл?

— Или нашёл и не забрал, потому что договорился с Павлом, — предположил Даниил.

Соня посмотрела на него резко.

— Не делай вывод.

— Это версия, не вывод.

— Версия, в которой два мужчины снова обменялись моей жизнью.

— Я знаю.

— Нет, ты только что произнёс её как сюжет.

Даниил замолчал. Она была права: расследовательская часть его сознания уже строила сцену встречи Павла и Виктора. Деньги, конверт, обещание молчать. Красивая симметрия двух отцов.

Прокурор решил проверить банковские переводы. В 2009 году фирма Виктора перечислила крупную сумму эстонскому благотворительному фонду. Через неделю фонд оплатил клинику, где наблюдалась Соня. Имя пациента скрыто.

— Он финансировал лечение, — сказал адвокат защиты. — Значит, заботился.

— Или платил за молчание, — ответила Соня.

Оба объяснения могли быть частично правдой.

Его версия не разрушилась. Стала опаснее, потому что включала реальные действия: деньги помогли Соне сохранить беременность, даже если пришли от человека, заказавшего уничтожение плёнки.

Вечером она сказала Алине:

— Возможно, часть твоего рождения оплатил Виктор.

— Это делает его кем-то для меня?

— Нет. Но факт существует.

— Тогда пусть существует без благодарности.

Соня поняла: дочь умеет принимать сложность без немедленного распределения любви. Этому она научилась не у Павла и не у Виктора.

ГЛАВА 55 Не называй это любовью

Вторую очную ставку назначили через месяц.

Виктор пришёл подготовленным к письмам. Говорил о финансовой помощи, попытках договориться, своей уверенности, что Павел удерживает Соню. В конце попросил пять минут личного обращения.

Следователь разрешил в рамках вопроса о мотиве.

— Я ошибался, — сказал Виктор. — Контролировал, давил, использовал людей. Но всё началось с любви к тебе. Не позволяй тем, кто сам тебя лишил семьи, убедить, что этой любви не было.

Соня слушала и чувствовала, как знакомая ловушка закрывается. Если признать любовь, будто нужно смягчить преступление. Если отрицать — будто собственная память о детских вечерах, подарках, заботе становится ложной.

Она включила микрофон.

— Возможно, вы меня любили.

Виктор выдохнул, почти победно.

— Но не называйте любовью то, что сделали. Любовь — ваше чувство. Поджог, слежка, подмена тела и давление — действия. Чувство не меняет их названия.

— Я хотел защитить.

— Это снова название чувства. Действие — вы приказали Кадину забрать плёнку, зная, что внутри люди.

— Я не приказывал поджигать.

— Суд решит. Но даже если огонь был его инициативой, вы построили систему, где сотрудник знал: результат важнее людей. Не называйте систему любовью.

Виктор смотрел на неё долго.

— Павел тоже строил систему.

— Да.

Он не ожидал согласия.

— И Даня использовал твой образ.

— Да.

— Тогда почему судят только меня?

— Потому что не каждое нарушение — одно преступление. И потому что их ошибки не уменьшают ваши.

Виктор откинулся на стул. Впервые ему не удалось соединить чужую вину с собственной так, чтобы получился общий долг.

После процедуры Соня вышла в коридор. Даниил ждал через дорогу, как договорились. Она увидела его в окне кафе и не пошла сразу. Стояла у стены, пока дыхание не стало ровнее.

Потом написала: «Можешь подойти».

Он пришёл, остановился в шаге.

— Обнять? — спросил.

— Да.

Объятие длилось недолго. Не доказывало любовь и не отменяло стеклянную комнату. Просто было действием, которое получило правильное название после согласия.

ГЛАВА 56 Пустой коридор

После очной ставки Соня ожидала облегчения.

Вместо него пришла пустота. Она вернулась домой, легла поверх покрывала и смотрела на полоску света под дверью. Алина была в университете. Даниил ушёл после того, как убедился, что она не хочет компании. Инга готовила показания.

Никто не требовал реакции.

Это оказалось непривычно. Всю жизнь после важных событий кто-то определял, что Соня должна чувствовать: благодарность спасителю, страх перед Виктором, горе по Матвею, любовь к Дане, радость возвращения. Теперь коридор за дверью оставался пустым.

Она написала специалисту по травме, к которому начала ходить после удара Даниила. «После встречи с Виктором ничего не чувствую». Ответ пришёл не сразу: «Ничего не нужно исправлять сегодня. Проверьте тело: вода, еда, сон, безопасность».

Соня выпила воду. Съела хлеб. Закрыла замок один раз и не проверила второй.

Вечером Алина вернулась с пакетом продуктов.

— Даня написал мне, что ты одна. Без подробностей.

— Хорошо сделал?

— Да. Я решила прийти сама.

Они приготовили макароны. Алина не спрашивала об очной ставке, пока Соня не сказала:

— Он признал, что любил. Я признала, что, возможно, это правда.

— Тяжело?

— Странно. Я думала, если признаю, предам себя.

— Томас любил и иногда делал глупости. Ты любишь и иногда контролируешь. Любовь не лицензия на хороший характер.

— Откуда ты такая умная?

— Из очень дорогой семейной ошибки.

Они улыбнулись.

Позже пришло сообщение от Даниила: «Не отвечай. Оставил суп у охраны. Без тмина — не уверен, чей рецепт сегодня нужен».

Алина забрала контейнер.

— Он становится лучше.

— Не оценивай его как проект.

— Это ты сейчас сказала?

Соня рассмеялась впервые за день.

Пустой коридор не заполнился окончательным чувством. В нём появились люди, которые входили только после приглашения и могли оставить еду у двери, не превращая заботу в право остаться.

ЧАСТЬ VIII АРХИВ НА ОЗЕРЕ

ГЛАВА 57 Автобус № 18

Автобус нашли в гараже базы.

Он стоял за двумя списанными грузовиками, покрытый пылью и птичьим помётом. Синяя краска облупилась, номер маршрута сохранился под лобовым стеклом: 18. Дверь заклинило. Артём разрешил открыть только после проверки пола и крыши.

Раиса Климова приехала вместе с дочерью. Увидев автобус, она заплакала без звука.

— Мы называли его Крокодилом, — сказала. — Печка работала только летом.

Внутри остались складные стулья, пустые коробки для плёнки и билетный компостер. Алина снимала детали с разрешения следствия. Даниил не принёс камеру, но помогал описывать находки.

Под водительским сиденьем обнаружили металлический пенал. Раиса вспомнила: там хранили маршрутные листы. Замок был сломан недавно — края блестели. Пенал пуст.

— Эксперт Волкова, — сказала Соня.

— Версия, — напомнил Даниил.

Она кивнула. Старые роли менялись местами: теперь он удерживал факт от вывода.

На задней стенке автобуса Алина заметила прямоугольник более чистой краски. Там раньше висел портативный экран. По краям остались четыре винта. Один выкрутили недавно.

Внутри полого винта нашли свёрнутую полоску бумаги.

«Если журнал забрали, считайте отверстия. Не колёса».

Почерк Матвея подтвердила Майя по фотографии. На бумаге был рисунок перфорации: группы 18, 6, 32.

— Восемнадцатый автобус, шестое хранилище, тридцать второй ящик, — сказал Даниил.

— Слишком очевидно, — ответила Алина. — «Считайте отверстия» может быть про плёнку.

На полу нашли обрезок 16-миллиметровой ленты без изображения, только перфорация. Между повреждениями интервалы повторяли 18-6-32. Последняя группа заканчивалась стрелкой к передней части автобуса.

Под панелью приборов стоял старый счётчик километров: 18632.

Раиса засмеялась.

— Матвей любил, когда загадка выглядит сложной, а потом ведёт к вещи перед глазами.

Счётчик сняли. За ним оказалась маленькая латунная пластина с силуэтом линзы и словом «вода».

Маршрут снова вёл под землю.

ГЛАВА 58 Дом кинопроката

Главный корпус называли домом кинопроката, хотя в нём никто не жил.

На первом этаже принимали копии, на втором проверяли и ремонтировали, в подвале хранили. В советские годы сюда приезжали режиссёры, спорили с районными киномеханиками, оставляли автографы на стене. После закрытия помещения разделили между складами, потом бросили.

Соня вошла в бывшую лабораторию и узнала запах: уксус, пыль, влажный бетон. Не конкретное место из памяти, а тип пространства, где плёнка стареет медленнее людей.

На стене сохранился график выдачи за август 2008 года. Дни шли до 31-го. Ниже кто-то дорисовал мелом 32 и написал «ночной возврат».

— Это мог сделать кто угодно позже, — сказал следователь.

Раиса покачала головой.

— Мел старый. Мы писали так, когда фильм возвращался после закрытия месяца. Бухгалтерия не принимала, ставили тридцать второе до понедельника.

Несуществующая дата оказалась не только кодом Матвея. Реальной рабочей привычкой. Он выбрал её, потому что материалы 32 августа выпадали из официального отчёта и ждали ручного переноса.

В архивном шкафу нашли карточки ночных возвратов. Страница за 2008 год вырвана. На соседней сохранился продавленный текст. Костя приехал с оборудованием косого света, Майя — наблюдать за материалами брата.

На оттиске проступило:

«Чернов Д.А. — без названия — 2 ед. Получил М. Чернышов. Возврат 1 ед. Вторую в СК-6 по указанию О.Б.».

Олег Белов велел переместить катушку до пожара или сразу после? Дата стояла 32.08, но могла быть внесена задним числом.

— Отец знал о копии, — сказал Артём.

— Возможно, пытался сохранить, — ответила Мира по связи. — Или контролировал.

Майя провела пальцем над оттиском.

— Матвей доверял ему?

Артём не стал защищать отца.

— Иногда. Потом перестал. Я не знаю, в какой день.

Дом кинопроката не давал героя. Он давал цепочку людей, каждый из которых переносил материал и оставлял решение следующему. Конец цепочки находился в затопленном помещении, куда пока нельзя было войти.

ГЛАВА 59 Ржавый проектор

Проектор стоял в башне на втором уровне.

После укрепления лестницы внутрь допустили инженеров и следствие. Соня, Даниил и Алина наблюдали по камере снаружи. Круглое отверстие закрывала металлическая панель со следами недавнего вскрытия. За ней сохранилась массивная установка для открытых показов.

Линзы не было.

В оправе виднелись свежие царапины. Эксперт защиты Волкова признал, что осматривал нишу, но утверждал: она уже была пустой. Его кейс проверили, ничего не нашли. Записи с нагрудной камеры отсутствовали — устройство якобы разрядилось.

— Конечно, — сказал Даниил.

Соня посмотрела.

— Это вывод.

— Да. Непроцессуальный.

На корпусе проектора обнаружили ржавую табличку: «ЛП-6». Под ней — две скважины для ключей. Одна подходила к шестому ключу Сони, вторая была меньше.

— Двойной замок, — объяснил инженер. — Вероятно, доступ мастера и заведующего.

Ключ Сони повернулся наполовину. Без второго механизм не открывался.

Раиса вспомнила, что маленький ключ носил водитель автобуса. После смерти Николая вещи передали сыну. Сын жил в другом регионе, но согласился проверить коробки.

Пока ждали, Алина изучала трансляцию и заметила на полу круглый след от банки. Рядом — капли свежего машинного масла. Кто-то смазывал проектор в последние недели.

Следствие сняло отпечатки. Один совпал с экспертом защиты, второй — неизвестный.

Виктор через адвоката заявил, что команда сама могла подбросить следы. Мира ответила только документами доступа.

Даниил смотрел на ржавый проектор и испытывал почти физическую потребность подняться самому. Его плёнка, его друг, двадцать лет. Но лестница выдерживала ограниченное число людей, и присутствие режиссёра не добавляло доказательству ценности.

— Ты злишься, что не там? — спросила Алина.

— Да.

— Я тоже.

— Хочешь зайти?

— Хочу. И понимаю, почему нельзя.

Они сидели перед экраном, пока специалисты работали. Иногда участие состояло в том, чтобы не становиться ещё одним телом у вещи только потому, что чувство громкое.

ГЛАВА 60 Тридцать второе августа

Сын водителя нашёл маленький ключ в банке с болтами.

На бирке стояло «ЛП». Ключ доставили официально, сфотографировали, проверили металл. Он совпал по периоду и открыл вторую скважину.

Механизм проектора щёлкнул. Передняя панель откинулась.

Внутри не было плёнки. Только деревянная кассета размером с книгу, обёрнутая промасленной тканью. На крышке написано: «32 августа. Открыть после возврата второй катушки».

В кассете лежали три предмета: половина карты базы, стеклянный фильтр и записка Олега Белова.

«Матвей успел спрятать оригинал. Кадин ищет в кино. Павел считает, что достаточно вывезти Соню. Недостаточно. Если со мной что-то случится, соединить карту с журналом северной линии. Вода держит то, что огонь не взял».

Дата — 31 августа 2008 года.

— Отец пришёл сюда через неделю после пожара, — сказал Артём.

— И не сообщил официально, — добавил следователь.

— Он уже участвовал в фальсификации отчёта.

Артём говорил ровно, но рука на колене дрожала. Мира коснулась его плеча только после вопроса взглядом.

Стеклянный фильтр вставили в считыватель. На нём были нанесены тонкие линии, незаметные обычным светом. При наложении на половину карты проявился маршрут от башни к затопленному хранилищу и отметка глубины: 2,4 метра.

Внизу стояло «линза».

— Оригинал спрятан внутри оптической трубы или контейнера, похожего на линзу, — сказала Соня.

— Под водой, — ответил Артём. — Придётся откачать или работать водолазам.

Алина смотрела на дату.

— Почему Павел называл 32 августа своим кодом, если придумали Матвей и Олег?

— Он присвоил удобный символ, — сказала Соня. — Так же, как чужие решения.

Даниил перевернул записку. На обороте была строка другим почерком:

«Письмо Дане передать. П.Г.»

И ниже, уже рукой Павла:

«Не сейчас».

Два человека спорили на одной бумаге. Тридцать второе августа стало не днём вне календаря, а местом, куда каждый откладывал действие, не готовый выполнить в настоящую дату.

ГЛАВА 61 Комната без окон

Подземное хранилище начали осушать в марте.

Воду отводили медленно, чтобы перепад давления не разрушил стены. Артём установил датчики. Специалисты брали пробы на плесень и химические вещества. Комната двадцать лет оставалась без света и окон; всё внутри могло рассыпаться от первого потока воздуха.

Соня приезжала каждый день и злилась на скорость. Потом садилась у монитора, читала показатели и напоминала себе: сохранение — это не немедленное извлечение.

Даниил приезжал реже. У него начались съёмки другого фильма — о речных перевозчиках, без исчезнувших девушек и старых кинотеатров. Соня заметила, что ждёт его, и не знала, радоваться ли этому.

Алина совмещала занятия с каталогизацией открытых материалов. Она требовала оплату как стажёр, не соглашалась «помогать семье» бесплатно. Фонд оформил договор.

Когда уровень воды снизился до метра, камера на длинном кабеле впервые показала комнату. Металлические стеллажи, упавшие коробки, белые наросты на стенах. В дальнем углу — цилиндрический контейнер, закреплённый под потолком.

— Выше старого уровня воды, — сказал инженер.

На контейнере виднелась маркировка объектива.

Доступ к нему перекрывал обрушенный стеллаж. Водолазы могли расчистить, но следователь настоял на видеозаписи каждого движения. Защита Волкова направила наблюдателя. Майя попросила также независимого представителя семьи Матвея.

— Я, — сказала она. — Но не спускаюсь. Наблюдаю.

Соня хотела быть первым человеком, который возьмёт контейнер. Не попросила. Внутри работали те, кто умел не уничтожить.

В день извлечения комната на экране была серой и безмасштабной. Водолаз перерезал старый ремень, поместил цилиндр в герметичный бокс. На боковой поверхности проступила надпись: «Д.Ч. 2».

Вторая катушка Даниила Чернова.

Он приехал через час, ещё в рабочей куртке со съёмок. Увидел контейнер за стеклом и не сказал «моя».

— Матвей сохранил, — произнёс.

Майя кивнула.

Комната без окон вернула предмет людям только после того, как никто из них не вошёл туда первым ради права назвать находку своей.

ГЛАВА 62 Утраченный журнал

Контейнер оказался пустым.

Внутри лежала лишь намоточная сердцевина и слой воска. Плёнку вынули раньше. По царапинам на резьбе эксперт определил: контейнер открывали не позднее пяти лет назад, возможно, гораздо раньше.

Соня почувствовала не разочарование, а ярость. Слишком выстроенный путь завершился пустотой, как будто Павел и после смерти проверял их готовность идти дальше.

— Эксперт у маяка мог знать, что ищет, — сказал Даниил.

— Контейнер был под водой. Он не мог достать за семнадцать минут, — ответил Артём.

— Значит, кто-то раньше.

На дне хранилища нашли следы старых сапог, законсервированные илом, и пластиковую бирку современного образца с номером архивной компании Резникова. Его люди могли попасть в помещение до затопления или через технический тоннель, пока уровень воды был ниже.