Грустная Бу

Глава первая. Адрес на руке

Все звали меня Бу. Имя было написано в карте, но, когда врач разворачивала её ко мне, я смотрела на скрепку. Потом она убирала папку, и я злилась: опять не прочитала.

В отделении я провела девять лет. При поступлении мне было семнадцать. Это я знаю из выписки. По своим подсчётам у меня выходило то два года, то одиннадцать: я считала зиму, потом обнаруживала за окном зелёное и не знала, была ли между ними ещё одна.

Утром давали стаканчик с таблетками, вечером давали стаканчик. Между ними — столовая и телевизор. У телевизора всегда кто-нибудь сидел. Однажды я выключила звук и осталась рядом. До ужина никто не попросил включить.

По ночам санитарка Валя обходила палаты. У неё скрипела правая туфля. Она доходила до окна в конце коридора и возвращалась; скрип приближался, проходил мимо, удалялся.

Другие шаги останавливались у моей двери.

Три ночи подряд стояли и уходили. На четвёртую оставались до утра. Тогда я поворачивалась к стене и прятала кисти под бёдра. Не помню, кто меня этому научил. Однажды Валя утром спросила, отчего у меня пальцы синие.

Про шаги я ей не сказала.

Перед выпиской пришёл Лёша. Я его не узнала, но, когда он сел верхом на стул, стало легче. Здесь все садились одинаково: ноги вместе, ладони на коленях. Этот сразу чуть не опрокинулся.

— Бу, как ты?

Смотрел он на мою левую бровь. Я потрогала её — ничего там не было.

— Нормально, Лёша.

Он покивал. Потом ещё. Вопросы у нас кончились.

— Я тебе привёз.

В пакете были мандарины. Сестра попросила оставить на посту. Лёша отнёс, вернулся, опять сел верхом.

— А почему Бу?

— Ты не помнишь?

— Я же тебе сказала.

Он улыбнулся и подождал, когда улыбнусь я.

— Ты всё детство ревела. Мы во дворе, ты дома — слышно. Вот и прозвали. Грустная Бу.

— Каждый день?

— Ну почти.

Я спросила, не обижал ли меня кто.

— Не. Тебя не трогали.

— Почему?

— Бу защищал.

Он потянулся к пакету, которого под стулом уже не было. Я подождала, но он не поправился.

Потом рассказывал про наш дом. Во дворе были две качели, одна без сиденья, только цепи. Зимой заливали каток, весной на его месте оставалась яма, и кто-нибудь обязательно топил там ботинок. За двором — голубятня. Завод раньше гудел по сменам; когда перестал, люди ещё долго выходили на улицу не вовремя.

— А где это?

Лёша начал смеяться. Я смотрела на него, пока он не перестал. Тогда он попросил у сестры ручку и написал адрес у меня на запястье. Ручка плохо писала по коже. Он дважды обвёл номер дома и подул на чернила, чтобы подсохли.

Я не мыла эту руку до самой выписки. Адрес можно было переписать, но бумагу забирали, теряли, подшивали. Руку оставляли мне.

Доктор ехал в район на выходные и предложил довезти. Сказал: вещи собирайте, документы на посту. Я спросила, когда обратно.

— Теперь вы дома, — сказал он.

Мне было двадцать шесть.

Ещё мне отдали вещи.

Кофта, которая мне теперь мала. Расчёска.

Паспорт в прозрачной обложке, выписка, механические часы.

И тетрадь.

Восемнадцать листов в клетку, без обложки. В неё были вложены ещё листы, сложенные вчетверо; из сгиба сыпалась бумажная труха. На первой странице взрослой рукой написано: «Бу». С тетрадью скрепили три копии старых бесед. На верхней стоял номер моей карты — 1147.

ПрИвЕТ! БаБУ бУ

Нижнее «бу» было обведено несколько раз. Бумага в середине протёрлась.

Дальше страница, где просто:

МА ма ма МААМ мАМА

Дальше ещё:

ПАПА

ПА

ПА ПА

кот

кот сидит

кот ни сидит

Потом целый разворот, где нет букв. Палки, кружки, что-то вроде домика без окон. Один кружок закрашен чёрным до дырки в бумаге, и чёрное отпечаталось на следующей странице, и на следующей за ней, и на третьей, слабее, но видно. И дальше, уже почти внизу, мелко, в самом углу:

бу грусная

Сбоку взрослой рукой: «Три года». Имя на первой странице написано теми же чернилами.

Ночью я трогала адрес на руке. В складках чернила остались тёмными, на косточке почти сошли. Я боялась, что к утру пропадёт номер квартиры.

Врач вёз меня три часа. Один раз спросил, уверена ли я в адресе. Я показала руку. Он вздохнул и приоткрыл окно.

Я ждала, что начну узнавать дорогу. Поля, лес, свалка, гаражи. У гаражей мужик мыл машину из ведра. Когда мы проехали, он остался стоять с мокрой тряпкой. Я видела его в боковом зеркале, пока не повернули.

Труба полосатая, красная с белым, не дымит. У корпусов выбиты окна через одно; в целых ещё висели бумажные полоски, которыми рамы заклеивали на зиму.

Там отец делал вентиляторы.

Лёша сказал: промышленные, большие. Из своего я помнила только отцову спину на кухне. Я стою за ним, он знает, что я здесь, но не поворачивается. Долгое воспоминание, ничего в нём не происходит.

В доме пять этажей. В первый вечер я насчитала шесть освещённых окон. Остальные оставались чёрными и после десяти.

Доктор высадил меня у арки. Две старухи на лавочке проводили меня глазами до подъезда. Я поздоровалась; одна подвинула к себе сумку.

На качелях действительно не было сиденья. Я ждала, что сейчас вспомню, как каталась. В отделении даже репетировала: приеду, вспомню, заплачу. Сначала всё это происходило во дворе, потом сразу на пороге. Здесь мне хотелось в туалет и было жалко, что врач уже уехал.

Подъезд открытый, домофона нет, дырка и провода. Пахнет сыростью и чем-то жареным с первого этажа, и от запаха внутри дёрнулось, но не вспомнилось ничего, просто ноги пошли тише.

Между вторым и третьим я услышала, что снизу тоже идут. Шаг в шаг со мной, только чуть позже. Я остановилась. Оно остановилось. Я пошла, и оно пошло.

Ну мало ли, дом старый, гулкий. Даже наклонилась через перила посмотреть.

Пусто до самого низа. Лампочка на первом горит, всё видно.

Снизу сказали: девочка.

Я вцепилась в перила и пошла вверх. Смотрела только вверх.

Дверь квартиры номер семь была не заперта. Я потянула её. Оторванная цепочка звякнула с той стороны.

Внутри светло, а я ждала темноту, я себе всю дорогу рисовала темноту. Окна голые, пыль и солнце, и пылинки эти летают, красиво даже.

Обои порваны.

Клочьями, где до штукатурки, где только верхний слой, а под ним другие постарее в цветочек, под теми газета. Внизу порваны, вверху целые. Я приложила руку, чтобы понять, докуда, и рука ушла выше.

Фотографии, четыре штуки, гвоздей шесть. На одной стекло треснуло через лицо.

Женщина. Волосы тёмные назад, лоб высокий, стоит у стола, на столе торт со свечками, в руках нож.

Не улыбается.

Я пересмотрела все четыре. День рождения, ноябрьские, кто-то в костюме, море с полосатым лежаком. Нигде.

Видимо, мама.

Я сняла фотографию и поднесла ближе. Женщина держала нож над тортом, придерживая его остриё пальцем. Она смотрела мимо фотографа. Я пыталась узнать хотя бы этот взгляд.

Вернула рамку на гвоздь. Она встала криво. Поправлять не захотелось.

На кухне стол, на столе банка с сухими стеблями. Ящик выдвинут, в нём вилки. Одной не хватало: на дне между четырьмя пыльными отпечаталось чистое место.

В ванной я открыла кран, вода пошла ржавая и долго не светлела. Пока ждала, посмотрела в раковину.

В раковине лежал волос. Длинный, тёмный, гладкий, я его вынула и растянула между пальцами, он получился мне от локтя до пальцев.

Смыла. Вернее попыталась, он крутился и цеплялся и не уходил, и я стояла и смотрела на это как дура, и смывала ещё, и на третий раз он ушёл.

Над батареей в коридоре обои были целые.

Прошлась по квартире просто чтобы прошагать её всю, из кухни в комнату и обратно, и на третьем круге поймала себя на том, что слушаю пол.

Тут паркет, старый, он щёлкает под пяткой. Щёлкает подо мной и ещё раз щёлкает после меня, через полшага, в другом конце коридора. Я встала. Пол щёлкнул ещё один раз и перестал.

Я прошла ещё раз, медленнее. Пол подо мной щёлкал; позади — уже нет.

Всё равно вышла в подъезд и постояла на площадке минут пять, и вернулась только, когда замёрзла.

Села на пол спиной к батарее. Открыла тетрадь.

Глава вторая. Двенадцать

Четыре года:

сиводня папа принис кампютир. он балшой как тилевизар и гудит.

кампютир стаит на кухни на табуретки потому что в комнати розетка сгарела

Розетку я нашла, она чёрная ахаххаха до сих пор.

я нарисавала бу. бу зилёная но я делала синим патамушта зилёный кончился

мама сказала не сиди близка глаза виснут

Над словом «виснут» я нарисовала два глаза на длинных нитках.

у мамы валасы назат

Я подняла голову. Волосы назад.

я сматрела на маму долга и она нискока ни двигалась. мама умеит так

у папы сачился кетчуп из глаз

я долга смиялась

бу тоже смиялась

патом папа лижал в каридори и я нарисавала вакруг нево цвиточки

утрам он встал и пашол на работу и ничево ни сказал

Папа лежит, вокруг цветочки. Я поднесла страницу к окну: в уголке был рисунок. У лежащего человека обе руки подняты к лицу.

бу прихолит када никаво нету

бу гаварит грусная бу

я гаварю привет

Лёша говорил, что прозвали во дворе. Я вернулась на страницу назад. Там было двое: я смеялась и Бу тоже смеялась. Имя на первой странице написали с большой буквы. Внутри — одинаково.

В комнате оставалась дверь, которую я ещё не открывала. Я положила тетрадь на пол и подошла к ней.

Дверь была закрашена вместе с косяком.

Кто-то прошёл валиком прямо по щели. Краска склеила дверь с рамой. Дёрнула, она чмокнула и отошла, и по краю потянулись белые нитки. Комната маленькая. Окно, батарея, кровать без матраса, шкаф без одной дверцы, тумбочка. На тумбочке стоит прислонённое к стене зеркало. Просто кусок стекла с фаской, такие выламывают из старой мебели.

Шкаф первый.

С внутренней стороны дверцы, там, где вешают одежду и никто не смотрит, было вырезано

ГРУСТНАЯ БУ

Глубоко. Именно вырезано, дерево вынуто, буквы с тенью. У буквы Я не хватало нижней ножки. На подоконнике снаружи, с улицы, увидеть можно только если высунуться и повиснуть вниз головой, я высовывалась, там. Между секциями батареи где ладонь не проходит. На дне тумбочки, снизу, пришлось переворачивать. Под подоконником с изнанки. На торце кровати, под матрасом, которого давно нет.

На стенах снаружи надписей не было. Я нашла их там, куда могла пролезть ребёнком: за мебелью, снизу, с обратной стороны. У всех букв Я недоставало одной и той же ножки. Я проверила ногтем и бороздка оборвалась резко.

А потом я взяла зеркало.

Тяжёлое, двумя руками. Развернула к свету.

По стеклу, поперёк, через всё отражение

ГРУСТНАЯ БУ

На стекле не было ни царапины. Я провела ногтем ещё раз. Надпись лежала за стеклом, в серебряном слое; с обратной стороны зеркало было целое, под старым коричневым лаком.

Я положила его на колени. В отражении под словом «грустная» оказался мой рот. Я улыбнулась, чтобы сдвинуть его, но рот остался под надписью — только растянулся.

Своего лица я не узнавала и в отделении. Проверяла: зуб с пломбой мой, шрам на подбородке мой. Сходилось по частям. Здесь я накрыла рукой подбородок и закрыла один глаз. Потом другой. Мне всё время мешала какая-то мелочь, которую я не могла найти.

Зеркало поставила лицом к стене. Пока выходила, повернула обратно. Зачем? вспомнить не смогла.

Тетрадь читала там же, на кровати, пока было светло.

Пять лет:

я нашла в сирванте рамки. в рамках тёти. я выбрала эту она харошая. она будет.

я павесила на гвозди. гвоздей шесть а рамак четыри. значит две ещё будут патом.

папа увидил и долга стаял. патом сказал ну ладна.

он ни спрасил кто это. даже имя ни спрасил

Я пошла проверить гвозди. Всё сходилось: четыре рамки, два пустых места. Вернулась к тетради. Следующая страница была обведена цветочками.

ПРАВИЛА

1. ни аглядыватся када завут са спины

2. атвечать толька адин раз. если атветить два раза то придёт

3. ни гаварить сваё имя вслух

4. если спрашивают сколка тибе лет, гаварить меньше

5. считать надписи каждае васкрисенье

6. ни есть у чужих

7. если смишно то смиятся сразу. если ни смиятся сразу то будет плоха

8. НИКАМУ

Возле пятого пункта стояли галочки, одна под другой. Последняя съехала в рисунок цветка.

Шесть лет:

папа принис с завода винтилятар. он гудит и крутится и от нево холадна.

папа паставил в каридоре и сказал пусть работаит. я спрасила зачем летом ведь и так не жарко. он ни ответил

када винтилятар шумит бу ни гаварит.

я выключила штобы пагаварить.

папа пришол и включил и сидел на палу возле нево долга и ничево ни сказал мне.

у нас типерь три винтилятара. адин в каридоре адин на кухни адин у миня.

Табуретка из записи стояла у кровати. На сиденье — три вмятины от ножек вентилятора.

винтилятар в маей комнати стаит на табуретки и смотрит на кровать.

я павернула ево к стенке. папа пришол и павернул абратна.

так было четыри раза и на пятый я ни стала

в детском саду нам давали кисель. я вылила свой в батарею штобы ни пить.

васпитательница спрасила кто. фсе малчали. я тоже малчала и мне была интиресна.

патом я сказала што эта Витя. Витю ругали.

мне была смишна и я ни знала почиму мне смишна.

бу сказала маладец

Вот это «я ни знала почиму мне смишна» я перечитала два раза и пошла попила воды из-под крана, вода ржавая, я всё равно попила.

Витя ни плакал када ругали а плакал патом в раздевалки адин.

я стаяла и сматрела штобы панять как эта.

дома я папрабавала так же перед зеркалам. ни палучилась.

бу сказала тибе ни нада

зимой снег и я делала ангила. лижишь и махаишь руками.

палучилось харашо толька галава смазаная

я делала ангилов пака ни кончился двор. их палучилась семнацать.

ночю пашол снег и утрам их ни была.

я вышла и стаяла где были. ни абидна. просто стаяла

у падъезда сидит бабка Тоня. она гаварит мне здраствуй девачка.

я не аглядываюсь она завёт са спины

бабка Тоня сказала папе што я нихарошая.

папа сказал а вы её ни трогайте и фсё.

я думала он меня будет ругать а он бабку ругал

бу паказала мне где у людей аткрываится.

я папрабавала на кукле. на кукле ни аткрываица. кукла ни настаящия

бу сказала на настаящих аткрываится

я сказала я ни буду. бу сказала ладна.

бу ни абиделась. бу вабще никагда ни абижаица

Я закрыла тетрадь пальцем на этой странице и посидела так. Потом открыла обратно.

васкрисенье. считала.

адин пад тумбачкой. два за батареей. три на падаконике снаружи. читыри в шкафу. пять пад ванай. шесть на кравати сзади. семь пад падаконикам снизу. восимь в углу за трубой. девить на плинтусе у парога. десить на зеркале. адинацать на палу пад кроватью.

адинацать. их двинацать. я знаю што двинацать.

считала три раза. каждый раз адинацать.

адной ни хватает и я ни знаю каторой

я папрасила папу пасчитать. он сказал сколка чиво. я сказала букавки.

он долга сматрел на миня и сказал иди спать.

он ни спрасил какие букавки

Семь лет, почерк уже почти ровный:

Бу теперь не говорит здраствуй. Бу говорит тихая бу.

Я спросила почему тихая. Оно не ответило.

Я целый день молчала и поняла.

И ниже, другими чернилами, видно что вернулась позже:

я думала это меня так зовут. а это оно про меня рассказывает

Я закрыла тетрадь.

Во дворе скрипели качели. Под этот скрип я снова обошла комнату, проверяя места из списка. Возле каждой надписи приседала или ложилась на пол. Только на полу и стало видно, насколько высоко теперь висит зеркало.

Электричества нет, свечей нет, телефон сел ещё в машине. Оставалось окно. Тут в августе светло до половины десятого, потом синеет двор, потом комната, потом остаётся прямоугольник окна и в нём фонарь у голубятни, который горит через раз, где-то контакт отходит. Минуту горит, пять не горит. Я к этому привыкла за один вечер и потом ловила себя что жду. Легла на кровать, на голые доски, куртку подстелила. Кровать короткая, детская, я в неё не помещаюсь. У меня от отца рост.

Спать не хотелось, и я стала считать.

Шкаф раз. Батарея между секциями два. Подоконник снаружи три, тот для которого висеть вниз головой. Подоконник снизу четыре. Дно тумбочки пять. Торец кровати шесть. Ванная изнутри семь. Труба в углу восемь. Плинтус у порога девять, я его нашла только сейчас, рукой, в темноте. Зеркало десять. Одиннадцатую нашла под кроватью, на полу, головой к стене. Я достала до неё, только прижав щёку к полу. Под кроватью было тесно; плечо упиралось в доску.

Одиннадцать.

Посчитала ещё раз в другом порядке. Одиннадцать. Потом вслух. Одиннадцать.

И когда я сказала вслух одиннадцать, в комнате очень тихо и очень спокойно сказали двенадцать.

Я втянула кисти под бёдра, как в палате. Голос был мой; я слышала его из-под кровати. Рот у меня оставался закрыт. Я осторожно разжала губы и потрогала языком передние зубы.

Одиннадцать так и осталось одиннадцать. Вставала два раза, лазила рукой за батарею и содрала костяшку об секцию, слазила под кровать и вылезла в пыли.

Потом сквозь стену пошёл звук.

Ровный, низкий, с дребезгом на одной ноте. Кто-то в соседней включил на ночь вентилятор.

Я лежала и слушала дребезг. Постепенно смогла вынуть руки из-под себя.

Я уснула. Утром разбудила тишина. Полежала, подождала, когда включат обратно. Не включили.

Тогда я встала и пошла на балкон.

В одной балконной раме сохранилось стекло. Другие были пустые; под ними лежали листья, набившиеся за годы. В углу стояло что-то накрытое пальто, драповое, тяжёлое от сырости.

Стащила.

Три вентилятора. Один на подставке, два настольных, зелёные, металлические, с сетчатыми решётками, таких давно не делают. На лопасти одного изнутри, там, где видно только если снять сетку, а я сняла, я уже почему-то знала, что надо снять,

ГРУСТНАЯ БУ

Двенадцать.

Села на пол среди листьев с этой сеткой в руках. Сошлось.

Утром пришла тётя Рита. Постучала, я открыла, и она стоит на площадке с банкой в авоське и молчит. Секунд пять. Я уже начала думать, что надо что-то сказать, а она сказала: ну здравствуй. Я сказала здравствуйте.

— Ты меня не помнишь.

— Не помню.

— Мне говорили. Я думала, врут.

Она вошла и поставила банку на стол, там был суп, я его потом ела два дня. Села. А я осталась стоять, потому что стул один и он уже под ней, и вот стоишь у себя дома как в гостях. Ключ она достала из кармана халата. Обычный, на верёвочке.

— Твой. Я его девять лет держу.

— Зачем?

— Ну а вдруг.

Мы помолчали. Она смотрела на стену с гвоздями, я на неё.

— Тёть Рит, а мама какая была?

Она поставила локти на стол и стала тереть переносицу.

— Да была какая-то женщина.

— А звали как?

— Бу, ну ты чего.

И встала, и пошла на кухню мыть руки, хотя руки у неё были чистые и она их уже мыла при мне минуту назад. Кран пошумел. Она вернулась и заговорила про расселение: нужно подать бумаги, иначе останусь ни с чем. Пока она говорила, я смотрела на её мокрые рукава. У левого манжета висела капля. Она так и не вытерла руки.

Перед уходом сказала: «Ты бы съездила куда-нибудь, а?» Посмотрела мимо меня, на дверцу детской. Я спросила, часто ли она здесь бывала.

— Была. Один раз.

— И что?

— И всё.

Дверь она придержала, чтобы не хлопнула.

В восьмую я попала в тот же день. На полях тетради рядом с цифрой 8 было написано: «паднять и талкнуть». Я подняла дверь за ручку. Нижний угол прошёл над порогом, и она открылась. Внутри было пусто. Я принюхалась: даже сыростью не пахло.

Обои были в тот же мелкий цветочек, что у меня под верхним слоем. На стене — пять светлых квадратов: четыре в ряд, один выше. Я записала цифру 5 на руке. Врач оставил мне ручку вместе с выпиской; она снова плохо писала по коже.

Пыль на полу лежала ровно везде, кроме одного места у стены под окном. Там она была примята. Длинным пятном, примерно с человека. Не с меня, покороче. Я померила своей рукой, как обои. Получилось где-то на ребёнка лет семи. Пыль такая садится годами.

Я легла в это пятно. Колени сами подтянулись к животу; правую руку положила под щёку. Так было удобно слушать лестницу. Я знала, что шаги отсюда слышны раньше, чем из-за двери.

Встала, когда заметила, что придерживаю рот свободной рукой.

К голубятне пошла через двор. Она стояла между домом и котельной, обшитая досками и кусками жести.

Дед был там. Сидел на ящике, курил в кулак. Когда я подошла, он сдвинулся на ящике, освобождая место. Я осталась стоять.

— Ага, — сказал дед.

— Здравствуйте.

— Ага.

Он смотрел прямо в лицо. Первый из здешних людей. От этого было так неудобно, что я стала смотреть на его ботинки, и вот тут до меня дошло, что я привыкла.

— Вернулась.

— Вернулась.

— Ну-ну.

Он покурил. Голуби ходили внутри и стучали. Спросила, знал ли он меня маленькой.

— Знал.

— И какая я была?

Он думал долго. Дольше, чем нужно на такой вопрос.

— Тихая.

Меня немного повело. Я стояла и держалась за доску, и надеялась, что он не заметил.

— А ещё?

— А ещё, — сказал он, — ты птицу держала слишком долго.