Руслан Князев
Пустырь за «Красным & Белым»

Повесть

В 2020-х слово «депрессивный регион» звучит почти как комплимент. Раньше такие города называли моногородами, но монозавод закрыли ещё в 2014-м, и теперь это просто город-призрак, залитый неестественно ярким светодиодным светом. Свет этот – единственное, на что у местной администрации хватило денег: слепящие холодные прожекторы на центральной площади, которые не столько разгоняют тьму, сколько выбеливают всё, превращая реальность в передержанный фотоснимок.

Денис, тридцатипятилетний фрилансер из Москвы. Он приехал сюда на похороны матери. Мать умерла неделю назад в своей квартире, и соседи нашли её только на третий день по запаху и вою её той-терьера Жужи, который к тому моменту успел съесть все обои в прихожей. Денис ехал скорым поездом, но на саму церемонию опоздал: сначала поезд стоял четыре часа из-за технической неисправности, потом автобус до города ждал два с половиной. Когда он добрался, на кладбище уже никого не было – только свежая могила, крышка гроба, забросанная мёрзлыми георгинами с бабкиного палисадника.

Денис поселился в пустой маминой квартире. Надо было разобрать вещи, продать хрущёвку за бесценок или просто сжечь документы и уехать обратно в мир курьерской доставки и ипотеки. В Москве оставалась девушка, которая «устала ждать», и работа, где ему платили ровно столько, чтобы он не умер, но и не жил. Здесь, в родном городе, у него не осталось ничего, кроме давящей тишины панельных пятиэтажек и въевшегося в стены запаха корвалола.

В тот вечер он вышел из дома около десяти. Соседка, которая приютила собаку мамы, сказала, что Жужа странная: она перестала есть, только смотрит в одну точку и иногда начинает выть низким, утробным звуком, который больше подошёл бы овчарке. А ещё Жужа постоянно рвалась на пустырь за магазином «Красное&Белое». Денис подумал, что нужно забрать собаку, но сначала просто пройтись. Квартира душила его, здесь пахло матерью: лекарствами, старостью и сухими духами «Красная Москва», которыми она душилась только по праздникам, но флакон простоял на трюмо тридцать лет, и запах въелся в дерево.

На улице было минус семь. Снег не выпал, но земля схватилась коркой льда, и каждый шаг отдавался хрустом, похожим на переломанные кости. Город был освещён не полностью: слева – слепящее пятно рекламы «Сбера», справа – кромешная тьма, в которой угадывались силуэты заколоченных ларьков. Когда-то здесь кипела жизнь, пусть и убогая, провинциальная, но жизнь. Теперь только «КБ» работал до одиннадцати, выбрасывая на морозный воздух синюшных мужчин в трениках, которые молча расходились по подъездам, не глядя друг на друга.

Денис свернул в арку между домами, сокращая путь. И тут он увидел её.

Собака стояла ровно посередине арки, залитая оранжевым светом одинокой лампочки под козырьком. Это была не дворняга. С первого взгляда – крупная немецкая овчарка, но что-то в её пропорциях было неестественным. Передние лапы казались чуть длиннее задних, из-за чего силуэт напоминал гиену. Шерсть была неестественно чистой, лоснящейся, как будто её каждый день мыли с кондиционером. И эта чистота пугала сильнее, чем если бы собака была грязной. От неё веяло ухоженностью, которая противоречила всему этому городу, всем этим облезлым подъездам и ржавым качелям.

Собака стояла абсолютно неподвижно. Не рычала, не скалилась, а просто смотрела. И в этом взгляде не было даже того примитивного любопытства, с которым звери обычно встречают человека. Там было что-то, что Денис сначала принял за скуку. Смертельную, вселенскую скуку существа, которое уже очень давно ждёт и устало ждать.