Пока ты дышишь рядом

От автора

Имена, места, точные сроки и часть обстоятельств в этой книге изменены. Некоторые бытовые сцены с собакой и один путевой эпизод придуманы, чтобы по книге нельзя было восстановить мою точную биографию. Суть пережитого, болезнь, нарушение моих границ и путь к восстановлению я не меняла.

Я начала эту книгу, потому что хорошо помню жизнь без будущего. Тогда день заканчивался — и это уже считалось удачей. Фраза «когда-нибудь станет легче» раздражала: я слышала её много раз и ни разу не понимала, что с ней делать.

Моя история не самая страшная. Я пишу это не для скромности. Сравнение чужих бед вообще мало кому помогает. Если человеку больно, ему нужна помощь, а не доказательство, что кому-то было ещё хуже.

Здесь я расскажу о болезни, которую долго принимали за лень, о страхе перед отцом, о пережитом насилии и депрессии. Расскажу о муже, который был рядом в самые тяжёлые годы. И, конечно, о Сириусе. Без него этой книги, возможно, не было бы.

Сириус не лечил меня и не мог заменить врача. Он просто приходил. Ложился рядом, дышал, иногда тяжело вздыхал, будто устал от всего вместе со мной. Ради него нужно было налить воду, найти поводок и открыть дверь. В дни, когда вся жизнь казалась слишком большой, этих трёх дел мне хватало.

Муж делал то, чего собака сделать не могла: разговаривал со мной, возил к врачам, приносил воду, разбирался с обычными делами. Мы оба уставали и иногда ссорились. Я хочу оставить в книге именно такую правду. Мы поддерживали друг друга живыми людьми, а не безупречными героями.

Я не заметила дня, когда началось восстановление. Сначала просто стала чуть дольше гулять. Потом однажды засмеялась и не успела испугаться собственного смеха. Позже купила вещь не на сейчас, а на будущее. Такие мелочи долго оставались незаметными, пока их не стало много.

Я пишу для того, кто сейчас не верит в перемены. У меня нет фразы, после которой сразу захочется жить. Есть только собственный опыт: лечение, время, помощь и множество обычных усилий постепенно сделали мою жизнь совсем другой.

Восстановление редко выглядит торжественно. Чаще это приём у врача, нормальный ужин, прогулка, сон, ещё одна попытка поговорить честно. В тот момент ни одно из этих действий не казалось победой. Теперь я вижу, из чего она сложилась.

Если вам нужно рассказать свою историю, я готова выслушать. Иногда человеку действительно становится легче уже от того, что его не перебили и не стали проверять на правдивость.

Это книга о пережитом и о любви. О собаке, которая сейчас спит рядом, пока я пишу. И о жизни, которую в самые тёмные годы я даже не умела представить.

Пролог

Сириусу давно пора было на улицу. Обычно к этому часу он начинал поглядывать на дверь, ходить за нами и всем своим видом напоминать, что собачьи дела не умеют ждать. В тот вечер он не двигался.

Во время паники комната теряла очертания. Я могла лежать на полу или сидеть, не замечая ни света за окном, ни времени. Страх разрастался, заслонял стены, мужа, собственное тело. И всё же одно я помню ясно: рядом ровно дышала собака.

Сириус ничего не знал о панических атаках и депрессии. Он не понимал, почему я не могу встать, и не искал правильных слов. Просто прижался ко мне и остался. Голод, прогулка, привычный распорядок отступили перед чем-то, что он уловил раньше меня.

Муж сидел рядом, говорил со мной и время от времени протягивал воду. Сириус молчал и прижимался боком. Я цеплялась то за голос, то за шерсть под ладонью. Так они помогали мне дождаться, пока приступ начнёт отступать.

Моя жизнь не рухнула в одну минуту. Она проседала годами. Болезнь принимали за лень, детское насилие долго оставалось воспоминанием без названия, близкие сомневались в моих словах. Дома приходилось ждать отцовского крика. Потом были вредные привычки, тяжёлый диагноз, операции, депрессия и страх, научившийся появляться без причины.

В такие часы я почти не чувствовала себя. Муж продолжал говорить, Сириус дышал возле лица, и эти два звука удерживали меня в комнате. Позже я поняла, что тоже оставалась там. Просто тогда добраться до себя одной было невозможно.

О собаке я мечтала с детства. Когда мы впервые увидели Сириуса, он бросился к мужу, запрыгал и возмутился так громко, словно не знакомился, а требовал объяснить наше опоздание. В тот день решение принял не разум. Маленький пёс с огромными лапами посмотрел на нас как на своих, и спорить с ним не хотелось.

Позже, во время приступов, он не совершал ничего, что принято называть подвигом. Он не мог отменить прошлое или пообещать будущее. Он ложился рядом. Иногда этого хватало, чтобы заметить следующий вдох, потом ещё один, а следом услышать голос мужа и почувствовать пол под рукой.

Он не торопил меня прийти в себя. Не обижался на молчание, не объяснял, что я должна мыслить разумнее. Его терпение не имело формулировки. Оно измерялось временем, которое пёс был готов провести рядом, забыв о собственных привычных делах.

Сначала я замечала только шерсть под пальцами. Потом слышала дыхание Сириуса, голос мужа, шум за окном. Комната понемногу возвращалась на место. Страх никуда не исчезал, но рядом с ним снова появлялось что-то ещё.

Поэтому эта книга прежде всего о присутствии. Иногда рядом с человеком нельзя сделать ничего великого. Можно остаться на полу, дождаться следующего вдоха и не уходить. Для меня это оказалось очень много.

Глава 1 Лучше бы тебя не было

Я не помню, сколько мне было лет. Детская память легко теряет даты и лица, зато бережёт фразы, которые взрослый человек отдал бы многое, чтобы забыть.

Я спряталась за закрытой дверью. В соседней комнате разговаривали родители, и голос отца долетел до меня ясно: без моего появления их жизнь была бы лучше.

Я не понимала взрослых причин и, наверное, половины разговора. Но смысл услышала безошибочно: без меня им было бы легче. После этого я долго жила с ощущением, что занимаю чужое место и должна оправдывать само своё существование.

Я была нежеланным ребёнком у очень молодых родителей. Теперь могу произнести это как биографический факт. Ребёнок не умеет смотреть с такого расстояния. Он не знает, что взрослые бывают испуганными, незрелыми и не готовыми к случившейся с ними жизни. Он слышит только: без тебя было бы легче.

Отец пил и бывал злым. В квартире все прислушивались к его голосу и шагам. Мать сама оказалась в положении, из которого не умела выбраться, и защитить меня не могла. Я искала безопасность там, где получалось: за дверью, в тишине, в комнате, из которой можно было не выходить.

Хорошие воспоминания о тех годах сохранились хуже. Светлое будто написали карандашом, а страх — чернилами. Я помню прогулки с подругой: мы подходили к собакам и просили разрешения их погладить. Все те псы слились в памяти в одну тёплую вереницу.

Собаки ничего не знали о моей семье. Им не нужно было решать, хороший ли я ребёнок и заслуживаю ли спокойного отношения. Можно было протянуть ладонь, почувствовать шерсть под пальцами и на несколько минут перестать угадывать настроение взрослых.

Наверное, тогда и возникла моя давняя мечта о собственной собаке. Я ещё не знала ни породы, ни имени, ни того, сколько труда потребует такой друг. Знала только ощущение рядом с животным: тебе не приходится доказывать право находиться здесь.

Сейчас наши отношения с родителями другие. Я намеренно не рассказываю здесь, как и когда они изменились. Мне важно только не делать вид, будто хорошее настоящее способно отменить детство. Оно не отменяет. Эти две части жизни просто существуют рядом.

Тогда же во мне поселилась мысль, что право на жизнь придётся заслуживать. Нужно быть удобной, полезной, сильной, не уставать и не создавать проблем. Это был долг без суммы и срока, поэтому выплатить его было невозможно.

Любая ошибка казалась подтверждением отцовских слов. Плохая оценка, усталость, слёзы, резкий ответ — всё превращалось в улику против моего существования. Вместо вопроса «что со мной происходит?» внутри звучал другой: «чем я снова всё испортила?»

Мне понадобились годы, чтобы перестать сдавать этот бесконечный экзамен. Я всё ещё болезненно переживаю ошибки, но уже знаю: плохой день не лишает меня права быть здесь.

Глава 2 В кого ты такая

Ленью и плохим характером удобно объяснять всё, чего взрослые не понимают. Ребёнок не встаёт с кровати, плохо учится, молчит — значит, не старается. Такое объяснение быстро прилипает и долго не требует проверки.

— В кого ты такая?

Я не знала. С раннего детства меня сопровождали боль в животе, расстройство пищеварения, усталость, апатия и туман в голове. Это не были редкие приступы. Таким был фон, на котором проходили школа, разговоры и попытки жить как остальные.

Усталость просыпалась раньше меня. Ночь не возвращала силы; утром казалось, что во сне я выполняла тяжёлую работу и теперь должна встать после неё. Лучше всего становилось лёжа, поэтому со стороны всё выглядело просто: ребёнок опять ничего не делает.

Я плохо училась. Внимание рассыпалось, мысли двигались медленно, на общение почти не оставалось энергии. Меня называли ленивой, плохой, замкнутой. Слова различались, смысл был один: причина находится во мне.

Постепенно я тоже в это поверила. Когда взрослые уверенно объясняют твоё состояние характером, трудно предположить, что они ошибаются. Проще решить, что другие видят в тебе очевидный изъян.

Замкнутость не была моей природой. Разговор, смех, ответ на вопрос — любое движение к людям требовало сил, которых почти не было. Апатия стирала разницу между «не хочу» и «не могу». Иногда равнодушной я казалась даже себе.

Родители водили меня по врачам. Были обследования, ожидание в коридорах и новые попытки найти причину. Мы возвращались без ответа, а симптомы оставались. Отсутствие диагноза окружающие принимали за доказательство здоровья.

Каждый неудачный поиск делал следующую жалобу менее убедительной. Если столько раз ничего не нашли, значит, наверное, искать уже нечего. Тело продолжало болеть, а я училась произносить «всё нормально» раньше, чем кто-то успевал спросить.

Логика получалась простой и жестокой. Врачи ничего не нашли, следовательно, я здорова. Здоровый человек может учиться и помогать. Если я не справлялась, виноватым оставался характер. Только самочувствие от этой логики не менялось.

Когда состояние длится столько, сколько себя помнишь, сравнивать его не с чем. Я не знала, сколько сил бывает у человека после сна и насколько ясными могут быть мысли. Считала происходящее своей неудачной разновидностью нормы, а позже подозревала у себя психическое заболевание.

Я смотрела на других и не понимала, откуда у них силы. Они просыпались, собирались, куда-то шли, ещё и разговаривали по дороге. Мне всё это казалось сложным навыком, которого я почему-то не получила.

Причину нашли уже во взрослой жизни, после новых обследований. Название болезни я здесь не привожу. Для этой истории важнее другое: болезнь была настоящей, хотя долгие годы её никто не видел.

Диагноз заставил заново перечитать прошлое. Усталость перестала доказывать слабую волю, апатия — равнодушие, спутанные мысли — испорченный характер. Всё это говорило тело, которому слишком долго не верили.

Лечение потребовало дисциплины и полностью изменило привычный быт. Первое время я злилась на правила и часто уставала от них сильнее, чем от самой болезни. Потом стало легче. Я вдруг заметила, что могу долго разговаривать, смеяться и интересоваться людьми, не расплачиваясь за это последними силами.

Перемены сначала пугали. Если мне становилось лучше от лечения, выходило, что значительная часть обвинений, которые я годами принимала за правду, была ошибкой. Нужно было учиться смотреть на себя без привычных ярлыков и заново отвечать на вопрос, какая я.

Болезнь напоминает о себе и сейчас. Иногда знакомая слабость возвращается, мысли путаются, и несколько дней приходится жить медленнее. Теперь я хотя бы понимаю, что происходит, и не превращаю плохое самочувствие в обвинение против самой себя.

Диагноз не вернул мне детство и не заставил окружающих задним числом понять всё правильно. Зато я перестала считать себя ленивой, плохой и замкнутой. Я всё это время болела.

Глава 3 Учиться опираться

В детстве я не думала об опоре как о человеке. Люди могли пообещать одно, а вечером вести себя совсем иначе. Стена и закрытая дверь были предсказуемее, поэтому им я доверяла охотнее.

Родители оставались вместе, а я росла в доме, где отец пил, мать была заложницей обстоятельств, и каждый приспосабливался к тревоге как умел. Я плохо помню попытки защитить меня; хорошо помню другое — защищённой я себя не чувствовала.

Для постоянного страха не нужны ежедневные катастрофы. Достаточно прислушиваться к интонациям, различать шаги в коридоре, замечать, как меняется воздух перед скандалом. Опасность может ничего не делать. Иногда ей достаточно быть возможной.

Я привыкла рассчитывать на вещи, которые не умеют передумывать. Стена останется стеной, стул выдержит меня сегодня так же, как вчера. С людьми такой уверенности не было, и я всё время искала признаки будущей беды.

В подростковые годы я решила, что рассчитывать следует прежде всего на себя. Это решение не сделало меня сильной. Оно сделало меня настороженной: если я не замечу угрозу первой, никто не успеет меня защитить.

В семье всё же были люди, рядом с которыми можно было расслабиться. Они не спасали меня эффектными поступками. Просто были добры и предсказуемы, и от этого рядом с ними становилось тихо. Потом я потеряла их, и депрессия стала глубже. Мне показалось, что любая опора выдаётся ненадолго и однажды всё равно исчезает.

Из родительского дома я ушла, когда оставаться там стало невозможно. В тот период рядом оказался человек, который позже стал моим мужем. Мы оба были очень молоды и мало что знали о совместной жизни, зато он не пытался отправить меня обратно.

Он не обещал исправить моё детство. У него вообще не было больших речей. Он дал мне место рядом с собой и время привыкнуть к мысли, что разговор иногда заканчивается просто разговором. Его близкие приняли меня тепло, хотя легко не было никому.

Позже в моей жизни появились другие люди, с которыми можно было говорить откровенно. Потом появился Сириус. С ним всё было ещё проще: если я могла идти, он шёл рядом; если не могла, ложился возле меня и ждал.

Я долго принимала поддержку как долг. Любое доброе действие хотелось немедленно оплатить послушанием, хорошим настроением или собственной полезностью. Муж понемногу учил меня другому: помощь можно принять, не отдавая взамен право на слабость. Иногда человеку действительно помогают просто потому, что он дорог.

Доверие собиралось медленно. Меня выслушали сегодня, не ушли после трудного разговора, на следующий день позвонили снова. Из таких повторений я и узнала, что на человека иногда можно опереться.

Однажды я долго сидела на кухонном полу и смотрела в одну точку. Сириус принёс мяч, подождал, потом унёс его и вернулся с носком. Не знаю, собирался ли он меня утешать или просто перебирал способы начать игру. На носке я всё-таки рассмеялась и смогла подняться.

Со временем слово «опора» перестало означать, что кто-то обязан вынести за меня всю жизнь. Мне было достаточно знать, что можно сказать правду и не спорить потом о том, имею ли я право так чувствовать.

Я слишком рано решила, что сильный человек всё делает один. Теперь учусь принимать помощь без стыда и оставаться рядом, когда трудно уже не мне. Получается не всегда, но получается всё чаще.

Глава 4 Безымянное воспоминание

Долгое время это воспоминание существовало без начала и конца. От него оставались темнота, взрослый голос и несколько слов, произнесённых так буднично, будто ничего страшного не происходило. Между отдельными картинами лежали провалы. Я всматривалась в них и всякий раз решала, что памяти нельзя доверять.

Это случилось в детстве, в знакомом месте, где мне полагалось быть в безопасности. Вокруг находились взрослые, занимавшиеся своими делами. Один из них позвал меня за собой. Я пошла, потому что ребёнок идёт, когда его зовут. Взрослые знают дорогу, правила и правильные ответы. Так мне тогда казалось.

Комната была тёмной. Я не помню её целиком: ни мебели, ни окон, ни того, как туда проникал свет. Память сохранила не обстановку, а ощущение, будто мир внезапно уменьшился до голоса рядом и невозможности понять, чего от меня хотят.

Он прикоснулся ко мне так, как взрослый никогда не должен прикасаться к ребёнку. Я не умела назвать ни его поступок, ни собственное оцепенение. Только чувствовала, что привычные правила перестали работать. Мне говорили слушаться старших, быть вежливой и не устраивать сцен. Никто не объяснял, что делать, если сам взрослый превращает эти правила в ловушку.

Я не сказала «нет». В том возрасте это слово ещё не казалось чем-то, что можно поставить между собой и взрослым человеком. Я не сопротивлялась так, как сопротивляются героини в кино. Стояла, молчала и ждала, когда мне снова позволят вернуться в понятный мир.

Молчание ребёнка легко принять за отсутствие воли, если смотреть на него глазами взрослого. Но тогда во мне не было согласия. Было лишь непонимание, настолько большое, что оно заняло всё место, где позднее появятся страх, отвращение и гнев.

Я помню отдельные слова. Они звучали почти ласково, и именно поэтому много лет причиняли особенную боль. Опасность в детских историях должна рычать, хлопать дверями, иметь страшное лицо. Здесь она говорила обычным голосом человека, которого знали другие.

Когда всё закончилось, я вернулась туда, где меня искали. На меня сердились за исчезновение. Взрослые спрашивали, где я была, но я не знала, каким ответом можно объяснить то, для чего у меня не существовало слов. Через несколько минут день снова стал обычным.

Это обыкновенное продолжение запомнилось почти страшнее комнаты. Кто-то говорил, кто-то шёл по своим делам, меня куда-то звали. Мир не остановился. Значит, решила детская часть меня, ничего особенного не произошло. Если бы произошло, взрослые обязательно заметили бы.

Ребёнок верит порядку, который создают другие. Если никто не бросился на помощь, не назвал поступок неправильным и не спросил, почему я замолчала, оставалось предположить, что так бывает. Этот вывод не сложился в ясную мысль. Он поселился в теле: в привычке замирать, терпеть и сомневаться в собственном испуге.

Особенно трудно было оттого, что опасность пришла со знакомым лицом. Я продолжала видеть этого человека. Иногда старалась не оставаться рядом, отвечала грубо, отступала раньше, чем понимала причину. Окружающим моя неприязнь казалась капризом. Мне — тоже.

Тело узнало его раньше памяти. Внутри возникало холодное, бессловесное желание уйти. Я злилась на себя за эту реакцию, потому что не могла её объяснить. Вежливость требовали от меня, а память молчала. Мне казалось, что плохой в этой сцене снова оказываюсь я.

С годами воспоминание не становилось яснее по заказу. Оно всплывало случайно: от интонации, темноты, слишком близкого движения. Я могла не видеть никакой связи, но настроение портилось, плечи напрягались, хотелось немедленно открыть дверь или отойти к другим людям.

Теперь я знаю, что память не обязана хранить травмирующее событие как аккуратно снятый фильм. Она может оставить запах, звук, телесную реакцию и несколько обрывков. Отсутствие подробной записи не превращает пережитое в выдумку.

Тогда я этого не знала. Мне хотелось получить доказательство, которое можно положить на стол и рассмотреть при свете. Дату, последовательность, точную фразу. Вместо этого у меня были тёмная комната и страх, появлявшийся раньше мысли.

Я судила маленькую себя по правилам взрослого человека. Почему не убежала? Почему ничего не рассказала? Почему пошла за ним? Каждым вопросом я как будто снова передавала ответственность ребёнку, который даже не понимал, что имеет право защищаться.

Мне понадобилось много времени, чтобы ответить иначе. Я пошла, потому что доверяла взрослым. Я замерла, потому что испугалась и не понимала происходящего. Я молчала, потому что не знала слов. Ни одно из этих действий не делало меня виноватой.

Вина принадлежала тому, кто был старше, сильнее и понимал смысл собственных действий. Моё непонимание не делило её между нами. Я была ребёнком. Этой фразы оказалось трудно поверить, хотя она была самой простой правдой во всей истории.

Теперь, вспоминая ту комнату, я стараюсь не заставлять девочку снова проходить через неё. Мне не нужно восстанавливать каждую секунду, чтобы признать её страх. Достаточно подойти к ней в памяти, открыть дверь и сказать то, чего она тогда не услышала: ты можешь уйти. Я тебе верю.

У воспоминания по-прежнему нет многих подробностей. Я больше не допрашиваю себя из-за них. Оно остаётся безымянным не потому, что случившееся было незначительным, а потому, что я выбираю не отдавать ему больше слов, чем могу вынести.

Глава 5 Когда память заговорила

Когда я всё поняла, легче не стало. Наоборот, воспоминание, которое раньше существовало отдельными обрывками, внезапно оказалось частью моей жизни. Спрятать его обратно уже не получалось.

В подростковом возрасте я вдруг связала разрозненные фрагменты и поняла, что сделал тот взрослый. Первыми пришли ненависть, злость и отвращение. Теперь я умела сопротивляться, но помочь маленькой девочке из прошлого уже не могла. Необратимость казалась отдельной жестокостью.

Я рассказала близким и услышала сомнение. Меня попросили быть уверенной: последствия правды могли оказаться тяжёлыми для семьи. В тот момент разговор ушёл от того, что сделали со мной, к тому, что теперь почувствуют взрослые.

После этого я начала уговаривать себя, что ошиблась. Возможно, перепутала, додумала, неправильно поняла детское воспоминание. Каждая такая версия давала короткую передышку. Если ничего не было, не нужно было решать, как жить с этим дальше.

Сомнение близких оказалось отдельной травмой. Я наконец нашла слова, но вместо поддержки получила ещё одну причину молчать. Долгое время я считала, что моя правда опасна для всех, кроме человека, который причинил мне вред.

Цена у этого облегчения была высокой. Чтобы сохранить мир вокруг, пришлось объявить ненадёжной себя. Я уже привыкла считать, что слишком остро реагирую и неправильно чувствую, поэтому недоверие к памяти легко присоединилось к остальным обвинениям.

Я пыталась рассматривать прошлое будто чужое дело: искала доказательства, проверяла каждую деталь, требовала от ребёнка невозможной точности. Ни одному близкому человеку я не предъявила бы таких жестоких требований. К себе предъявляла.

Внутри шёл бесконечный разбор. Я вспоминала, сомневалась, снова вспоминала и каждый раз судила ребёнка строже, чем взрослого. Только спустя годы я смогла назвать очевидное: ответственность была на нём.

После осознания изменилось и отношение к телу. Долгое время оно казалось местом, где однажды нарушили мои границы, а я не смогла этому помешать. Я не берегла его и почти не чувствовала его ценности. Позже пришлось учиться простой мысли: чужой поступок ничего не сообщил обо мне — ни о моей чистоте, ни о достоинстве, ни о праве быть любимой.

Отсюда выросло равнодушие к собственной безопасности. Мне было проще вынести боль, чем признать, что тело заслуживает защиты. Проще использовать его как инструмент, чем услышать живую часть себя, которая всё ещё боялась и ждала помощи.

Понять это разумом оказалось легче, чем почувствовать. Чужой поступок не делал меня плохой, не определял мою ценность и не писал моё будущее. Но старые мысли возвращались, и каждый раз приходилось отделять себя от того, что со мной сделали.

Случившееся осталось частью моей биографии, но не получило права занять её целиком. Во мне были любовь, злость, любопытство, выбор и способность заботиться. Всё это принадлежало мне.

Глава 6 Я уже сильнее

Страх и гнев долго жили во мне вместе. В детстве я прислушивалась к голосам за стеной и заранее угадывала настроение отца. В подростковом возрасте к этому добавился собственный голос. Я стала отвечать.

Чаще всего мы кричали друг на друга. До драки доходило редко, хотя сама возможность уже не казалась невозможной. Отец пил, и конкретный повод очередного скандала быстро терял смысл. Им мог стать любой пустяк.

Я росла. И однажды поняла, что уже не настолько беспомощна, какой была в детстве. Не уверена, можно ли назвать это настоящей силой. Я не стала спокойнее, мудрее или свободнее. Не научилась разрешать конфликты и не перестала зависеть от атмосферы дома. Я просто обнаружила, что способна дать отпор.

— Я уже сильнее.

Не помню, произносила ли я эту фразу вслух. Скорее всего, нет. Она существовала внутри — не как уверенность в победе, а как отказ снова становиться маленьким ребёнком, которому остаётся только спрятаться и ждать. Я защищала преимущественно себя. В памяти сохранился лишь один случай, когда я пыталась защитить мать, но от него не осталось целой сцены. Мне самой не хватало чувства безопасности, и справляться за двоих я не умела.

После ссор я не чувствовала себя победительницей. Гнев оставался во мне надолго, и со временем я стала резче даже там, где никто не собирался нападать. Я умела защищаться, но почти всегда делала это заранее.

Опасная жизнь научила меня опасным способам быть сильной. Я повышала голос раньше, чем разбиралась в ситуации, и принимала несогласие за угрозу. Отбиться я могла. Расслабиться рядом с людьми — ещё нет.

Я думала, что взросление само освободит меня от прошлого. Нужно только стать старше и уйти из того дома. Но страх переехал вместе со мной. Я могла находиться в безопасности и всё равно ждать крика.

Злость помогала мне не отступать, но не объясняла, куда идти дальше. Гораздо позже Сириус показал мне другую форму силы. Он не шумел и ничего не доказывал. Просто оставался рядом столько, сколько требовалось.

Тогда я ещё не умела так. Я сопротивлялась, злилась и не давала снова обращаться со мной как с беспомощным ребёнком. Это была сила. Свободой она стала намного позже.

Глава 7 По наклонной

Я не заметила, когда жизнь пошла под уклон. Сначала просто стало труднее вставать, разговаривать, делать обычные вещи. Потом исчезло желание останавливаться и разбираться, куда я вообще иду.

После нескольких тяжёлых потерь уклон стал круче. Я и раньше жила с усталостью, семейным страхом и воспоминанием о насилии, которому только начинала находить слова. Горе легло поверх этого, и ощущение надёжности окончательно исчезло.

Депрессия вошла в самые обычные дела. Утром я открывала глаза и сразу уставала от предстоящего дня. Ночью удавалось ненадолго отключиться, а утром нужно было опять двигаться, отвечать людям и делать вид, что происходящее имеет смысл.

Мне не хотелось ничего. Даже желание выздороветь требует сил и представления о том, ради чего стоит выздоравливать. У меня не было ни того, ни другого.

Мысли о самоубийстве появлялись часто. Иногда они звучали тише, иногда занимали почти весь день. Мне казалось, что смерть прекратит необходимость постоянно держать себя в руках. От повторения эта мысль становилась привычной, а значит, ещё более опасной.

Я причиняла себе вред и однажды оказалась слишком близко к смерти. Подробностей здесь не будет. Они ничего не объяснят и никому не помогут. Я скажу только, что боль, с которой я не умела обращаться, обращалась с моим телом вместо меня.

Я не берегла себя, потому что почти не чувствовала собственной ценности. Тело болело, хранило память о чужом прикосновении и казалось неисправной вещью, которую можно наказывать за всё сразу.

Вредные привычки на короткое время приглушали напряжение, помогали уснуть и ослабить контроль. Они не решали ни одной проблемы; утром всё возвращалось, иногда с новым стыдом.

Со стороны всё выглядело как набор подростковых проблем: плохая учёба, вспышки злости, странные знакомства, равнодушие. За помощью я всё-таки обратилась, но первая встреча со специалистом оказалась поверхностной. После неё мне стало ещё труднее говорить о себе.

Я решила, что меня всё равно не поймут, и снова закрылась. Будущий муж оказался единственным человеком, который заметил за моим поведением не испорченный характер, а боль. Он не спас меня от депрессии. Он просто не отвернулся.

Даже это поначалу пугало. Я ждала, что помощь закончится или за неё потребуют расплаты. Точного дна я не помню. Когда плохо почти всегда, отдельные дни перестают различаться.

Сейчас я смотрю на себя-подростка без гордости и без ненависти. Та девочка выбирала опасные способы пережить то, с чем не умела справляться. Она ошибалась и вредила себе. И всё-таки дожила до жизни, о которой тогда ничего не знала.

Я не знала, что впереди будут спокойный дом, любимый человек и собака, чьё дыхание однажды станет возвращать меня в реальность.

Она не представляла спокойного дома, хорошего врача, человека рядом и собаку возле кровати. Не знала, что после неудачного обращения за помощью можно попробовать ещё раз. Она просто прожила следующий день. Потом ещё один.

Позже рядом лёг Сириус. Я не горжусь тем, как выживала, но больше не ненавижу себя за это.

Глава 8 Дом без страха

Первым настоящим домом стали для меня люди, рядом с которыми не приходилось угадывать приближение скандала. Мы уставали, спорили и обижались, но я постепенно заметила: после этого никто не превращается в угрозу.

С будущим мужем мы познакомились очень молодыми. Мне запомнились его острый ум и отношение к семье: близкие занимали в его жизни не почётное место на словах, а настоящее место в каждом дне. Для меня это было почти новым языком.

Он сразу увидел непростую сторону моего характера. Я могла вспыхнуть, замкнуться, повести себя как трудный подросток, хотя уже отчаянно хотела спокойствия. Он не романтизировал мои реакции и не делал вид, будто всё понимает. Просто оставался рядом, разговаривал и помогал.

Из родительского дома я ушла в тяжёлый период и оказалась среди почти незнакомых людей. Первое время ждала, что их доброжелательность закончится. Проходили дни, а она всё не заканчивалась.

Привыкали ко мне тоже не сразу. Мы учились жить рядом, иногда раздражали друг друга, потом разговаривали и мирились. В какой-то момент я перестала считать этот дом временным. Когда именно это случилось, не помню.

В том доме жили собаки, и рядом с ними я сразу чувствовала себя свободнее. Можно было выйти на прогулку, заняться поводком, присесть возле тёплого бока. Пока разговор с людьми ещё требовал осторожности, с животными всё было яснее: они отвечали на внимание вниманием.

Меня поражали самые простые вещи. Можно было не согласиться и после этого спокойно ужинать. Можно было громко засмеяться, закрыть дверь или оставить чашку не там — и ничего страшного не происходило.

Поначалу я всё равно ждала подвоха. Тишина напоминала паузу перед скандалом, забота казалась авансом. Мне потребовалось много одинаковых спокойных дней, чтобы перестать готовиться к расплате.

Я могла вспыхнуть из-за обычного несогласия или закрыться после безобидной фразы. Близкие тоже ошибались, но потом возвращались к разговору. Именно это возвращение убедило меня сильнее любых обещаний.

Семьёй мы стали задолго до формальностей. Для меня это слово означает людей, которые видели друг друга уставшими, сердитыми и растерянными, но продолжили строить общий дом.

Муж видел и мою радость, и тяжёлые периоды. Его поддержка не была безграничным терпением героя из книги. Мы оба уставали, спорили, не сразу понимали друг друга. Ценность была в том, что после ошибки можно поговорить и попробовать ещё раз.

Наша повседневность далека от идеальной картинки. Мы спорим из-за мелочей, устаём, иногда говорим резче, чем хотели. Разница в том, что спор больше не означает катастрофу. Раздражение проходит, а близость остаётся.

Со временем я перестала быть в этой семье только той, кого поддерживают. Я тоже училась слушать, заботиться и замечать, когда трудно мужу. Наш дом строился вокруг нас обоих, а не вокруг моей болезни.

Когда-то я пряталась от людей за закрытой дверью. Теперь рядом со мной люди, перед которыми её можно оставить открытой.

Глава 9 Есть ли смысл сражаться

В какой-то момент обследования дали ответ, которого я боялась. Название болезни звучало страшно. Я оставляю его за пределами книги: для читателя важнее не диагноз, а то, что последовало за ним. Врачи говорили о лечении, а я слышала только слово «болезнь».

Мне показалось, что жизнь закончилась. Не когда-нибудь в далёком будущем, а прямо здесь, в кабинете, под ровным белым светом. До этой минуты существовали хотя бы неопределённые планы. После неё осталось только слово, от которого холодели ладони.

Лечение началось вовремя, но пошло сложнее, чем ожидалось. Возникли осложнения, потребовались новые вмешательства. То, что должно было закончиться быстро, превратилось в длинный повторяющийся период.

Позже я научилась спокойно говорить о благоприятном прогнозе. Тогда никакие хорошие формулировки не помогали. Я видела больничный свет, слышала шаги за дверью и ждала решения врачей.

После каждого вмешательства мы надеялись, что оно последнее. Потом врачи находили новую причину продолжить. Подготовка, наркоз, пробуждение и ожидание смешались в памяти, поэтому точное количество я давно не называю.

Между больницами шли обычные дни, но я не умела жить ими. Они казались короткой передышкой, в которую нужно восстановиться, сделать срочные дела и снова собраться.

Перед наркозом особенно страшно отдавать тело чужим людям и понимать, что дальше ты ничего не контролируешь. Я знала, зачем нужно лечение, и всё равно каждый раз думала, что могу не проснуться.

После пробуждения победы не было. Возвращались слабость и вопрос: получилось ли на этот раз, станет ли тело заживать правильно, не придётся ли снова проходить по тому же коридору.

Хуже всего было ждать. Лежишь, прислушиваешься к телу, смотришь на лица врачей и пытаешься угадать ответ до того, как его произнесут. В такие минуты я снова становилась ребёнком, который по интонации определяет, ждать ли беды.

С собой я обращалась как с техникой, которую нужно скорее вернуть в работу. Болит — потерпи. После операции — встань. Появилось осложнение — снова лечись. Мысль о том, что мне можно сочувствовать, почти не приходила.

К телу я обращалась языком требований. Оно должно было зажить, выдержать, не мешать, позволить мне вернуться к делам. Благодарить его за то, что оно снова проснулось после наркоза, мне не приходило в голову. Я видела только поломки.

Депрессия была со мной и до болезни. Теперь к ней добавились больницы и постоянное ожидание плохих новостей. Муж и близкие поддерживали меня, я соглашалась на лечение, но всё чаще спрашивала себя, останется ли после него хоть какая-то жизнь.

Я мечтала об утре без проверки тела и о дне, который не нужно делить на «до врача» и «после врача». Прогноз мог быть хорошим, но жить приходилось не прогнозом, а очередным осложнением.

Надежды я тогда почти не чувствовала. Делала то, что требовалось: проходила обследование, соглашалась на лечение, возвращалась домой, ждала. Сейчас это похоже на борьбу. Тогда это было просто расписанием.

Муж занимался бытом, слушал мои страхи и напоминал, что за дверями больницы существует другая жизнь. Я не всегда могла в неё поверить, но хотя бы знала, куда возвращаться.

На очередное вмешательство я шла потому, что другого разумного шага не было. Никакой уверенности в счастливом исходе я не чувствовала. Только позже поняла: иногда надежда выглядит именно так — человек боится и всё равно приходит лечиться.

После каждого наркоза я открывала глаза. Позже дома появился Сириус, и возвращение обрело вполне конкретный смысл.

Глава 10 Холод перед забвением

Перед каждой операцией больше всего я боялась не боли. Боль можно было представить, измерить, описать врачу. Страшнее было исчезновение — та минута, когда нужно согласиться перестать следить за миром и доверить кому-то собственное дыхание.

До операционной всегда существовал коридор. Я помню его не как точное место, а как повторяющееся ожидание: свет, колёса каталки, холод под тонкой тканью и слишком ясное понимание, что назад сейчас не повернуть.