Вскрытие

Глава

Предисловие переводчика

Георг Хайм (1887–1912) пробыл на этой земле всего двадцать четыре года, но успел стать одним из ярчайших и самых бескомпромиссных голосов раннего немецкого экспрессионизма. Его проза — это не уютное чтиво, а оглушительный всплеск чистой эмоции, плотный визуальный ряд и отчаянный бунт против серости обывательского мира.

Новелла «Вскрытие» (Die Sektion), написанная в 1911 году, занимает в наследии автора особое место. На первый взгляд перед нами разворачивается холодный, рутинный эпизод: анатомический театр, двое врачей, скальпели и тело безымянного юноши. Однако под пером Хайма медицина уступает место поэзии. Там, где научный взгляд фиксирует лишь мертвую ткань, автор с болезненной чуткостью находит завораживающее, почти сакральное торжество материи. Наблюдая за механической работой прозекторов, мы сталкиваемся с удивительным контрастом: равнодушие внешнего мира разбивается о неземной свет и красоту, угасающую в мертвых глазах.

Сегодня этот текст невозможно читать без мистического содрогания. Новелла о мертвом юноше была опубликована в составе посмертного сборника «Вор» (Der Dieb, 1913) — уже после того, как сам Георг Хайм трагически погиб в январе 1912 года, провалившись под лед во время катания на коньках. «Вскрытие» стало его сбывшимся пророчеством, эпитафией самому себе и манифестом эстетики «тёмного романтизма».

Работая над этим новым переводом, я стремился сохранить уникальный ритм хаймовской прозы: её чеканную графичность, контрастную палитру и плотный, почти ощутимый физически язык. Это попытка донести до современного читателя оригинальную экспрессию текста без сглаживания углов и излишней адаптации.

Перед вами короткое, но глубокое погружение в запредельное — туда, где граница между бытием и небытием окончательно стирается.

Вскрытие

Мертвец лежал один, абсолютно голый, на белом столе в огромном зале — в этой гнетущей белизне, в жестокой будничности операционной, где, казалось, всё еще трепетали отзвуки бесконечных мук.

Полуденное солнце заливало его тело, пробуждая на лбу трупные пятна; оно колдовало над его нагим животом, выкрашивая его в светло-зеленый цвет и раздувая, точно огромный бурдюк с водой.

Его плоть походила на исполинскую, переливающуюся яркими красками чашечку цветка — на загадочное растение из индийских джунглей, которое кто-то боязливо возложил перед алтарем смерти.

Пышный красный и синий цвет проступал вдоль его бедер, а под самым пупком от зноя медленно расходилась, точно красная пахотная борозда, большая рана, источавшая омерзительное зловоние.