# Шелк и порох

Литта Лински

Франция, охваченная огнем революции и якобинского террора. Опальная аристократка Эмильенна де Ноалье сначала попадает в тюрьму, а потом оказывается пленницей беспринципного якобинца. Но так ли беззащитна жертвенная принцесса в лапах страшного дракона? Роман о том, как на почве ненависти рождаются понимание, дружба и любовь. О том, как два бесконечно разных человека, пройдя множество опасностей и приключений, становятся близки, постепенно меняясь под влиянием друг друга, но до конца оставаясь собой.

© Литта Лински, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

## Часть первая

> Посвящается моей сестре Алисе, без которой эта книга никогда бы не появилась на свет.

Париж, август 1793

### Глава 1

Старое, мрачное, величественное здание тюрьмы Консьержери на берегах Сены приковывало к себе взгляд и кого угодно заставляло задуматься о бренности жизни и переменчивости судьбы. Но Арман де Ламерти взирал на средневековый бастион без малейшего трепета, совершенно спокойно и даже с какой-то усталой скукой. В последние месяцы он ходил сюда, как ходит на службу какой-нибудь мелкий клерк, и испытывал по этому поводу схожие эмоции. Это была рутина, пусть и не лишенная полезности.

С тех пор как Арман стал членом революционного комитета, он многое повидал. Люди, отправляемые на гильотину, не нарушали его покоя, не лишали сна и аппетита. Он не испытывал к ним ни ненависти, ни жалости. Ему было все равно. Но вот что было ему далеко не безразлично, так это состояния несчастных, ценой которых они могли купить себе жизнь. Именно этим и занимались комиссии по реквизициям, в состав которых Арман попадал довольно часто: предлагали арестованным аристократам избежать гильотины, отдав в собственность революционного комитета то, чего революции не удалось лишить их до этого. Если в начале смутного времени у кого-то, как у самого Армана, хватило ума поместить свои состояния или хотя бы их часть в банки других государств, то задачей реквизиционной комиссии было уговорить заключенных передать все «в дар» на благо республики. Те, кто соглашался, получали жизнь, но лишались всего. Иные же предпочитали сохранить свои состояния для наследников.

Надо сказать, что Арман занимался реквизициями отнюдь не в интересах республики, а исключительно в своих собственных. С тысяча семьсот девяносто первого года его и так немалое состояние увеличилось практически вдвое за счет имуществ осужденных. Поначалу посещения тюрем его даже занимали. Тонкий знаток человеческой натуры, он с любопытством наблюдал, как борются в обреченных два могущественнейших инстинкта – жажда жить и любовь к собственности. Но потом это наскучило, и реквизиции стали рутиной.

– А вот и он! – услышал Арман и обернулся.

К нему быстрым шагом шли двое. Первый – молодой человек приятной наружности, в чертах которого читалась принадлежность к аристократии. Второй был антиподом своего спутника: грубые черты, злобное, лишенное мысли выражение лица, огромный рост и крепкое сложение сразу выдавали в нем наследственного простолюдина.

– Надо же! – ухмыльнулся здоровяк. – Видать, и впрямь прошли времена, когда знать валялась в постелях до вечера. Нынче на ногах раньше нас, грешных. Давно нас поджидаете, гражданин Ламерти?

Арман с презрением окинул его взглядом. Как же он ненавидел этого ублюдка! Хотя бы потому пора бросать все, что приходится выслушивать речи таких, как Парсен. Ничтожество! Башмачник, которому раньше Арман ни за что не доверил бы лакировку своих туфель, позволял себе подобный тон в разговоре с тем, чей плевок в его сторону был бы честью.

– Вы что-то задержались сегодня, Жерар. – Арман намеренно обратился лишь к молодому человеку.

– Ты прав, извини, что заставили ждать. – Юноша улыбнулся. Его приятная улыбка должна была стать залогом примирения между Арманом и Парсеном.

Все трое торопливо прошли в ворота тюрьмы, пересекли двор, миновали тюремные коридоры и оказались у дверей жандармской приемной. Арман первым распахнул дверь и обвел скучающим взглядом собравшихся там людей. Несчастные аристократы, чей облик нес печать лишений и душевных страданий, и – в противоположность им – сытые, по большей части тупые лица жандармов. Все как обычно.

Нет, не все! Глаза Армана вдруг остановились на женском лице. Единственная среди мужчин женщина, а точнее юная девушка, невольно приковывала к себе взгляд.

– Какая красавица! – услышал Арман за спиной тихое восклицание Фабри.

Заключенная и правда была чудо как хороша. Она была слишком худа, бледна, платье ее и волосы находились в беспорядке, который, несмотря на все усилия обладательницы, невозможно было скрыть. И все же эти недостатки лишь оттеняли природную красоту. Девушка была невысокого роста, великолепно сложена, что было очевидно вопреки худобе, имела идеальный овал лица, прелестно очерченные губы, не потерявшие нежно-розового цвета. Светлые с золотистым отливом локоны были распущены и струились водопадом по плечам и спине из-за невозможности в условиях тюремной жизни укладывать их в замысловатые прически. Но больше всего поражали ее глаза. В обрамлении темных пушистых ресниц они сверкали глубокой голубизной горного озера. Девушка была прекрасна!

Арман считался знатоком и ценителем дамской красоты, а потому с удовольствием любовался юной заключенной. Ей же (это читалось в выражении лица) были крайне неприятны любопытные и откровенные мужские взгляды.

– Ох, какая лапочка! – Парсен тоже заметил ее. – Ты моя, красавица!

Омерзение, возникшее на лице девушки и остальных заключенных, его не смутило – скорее раззадорило.

– Что скривилась? Неужто тебе не по нраву любезности настоящего мужчины? Привыкай, милочка, потому что я тебя забираю. Ты выйдешь из тюрьмы – и вовсе не на гильотину. Причем это не будет стоить тебе ни единого экю[1], в отличие от остальных присутствующих. Я забираю ее! – обратился Парсен к жандармам и своим товарищам по комиссии.

Живое лицо девушки, на котором легко читалась смена чувств, изображало крайний ужас.

– Не так быстро, Парсен, – спокойно прервал разглагольствования бывшего башмачника Арман. – Девушка пойдет со мной.

– Это еще почему? Я первый решил ее реквизировать! – Парсен грубо расхохотался собственной шутке.

– Потому что я председатель реквизиционной комиссии, гражданин Парсен. Надеюсь, вы об этом не забыли?

– Я хочу забрать девчонку! Прошли времена, когда знать заправляла и указывала нам наше место. Теперь место знати здесь! – Парсен указал на скамьи, где сидели заключенные, но тут же осекся. В составе комиссии было двое бывших аристократов против него одного – выходца из народа. И если с Арманом его связывала давняя антипатия, порой перераставшая в открытые ссоры, то с Жераром де Фабри Парсен обычно пребывал в довольно мирных отношениях, чему, впрочем, способствовал гораздо более незлобивый, веселый характер Фабри, чем сдержанность или симпатия самого Парсена.

– Девушка пойдет со мной, – повторил Арман. – Это официальное решение председателя реквизиционной комиссии. Можете оспорить его на очередном заседании комитета, гражданин Парсен. Но не советую. Едва ли за этой малюткой числится большое состояние, а жажда отправить ее на эшафот вряд ли будет в членах комитета слишком сильна. В любом случае я обращу внимание комитета на тот факт, что изначально вы сами планировали поступить с девицей так, как поступил я, и гражданин Фабри это подтвердит.

Парсен понял, что проиграл. В изворотливости ума он бесконечно уступал Арману. Кроме того, Арман изучал право в Сорбонне, а потому был весьма сведущ во всяких юридических ухищрениях.

– Итак, – обратился Арман к начальнику жандармов, – девицу я забираю. Предайте мне ее документы, будьте добры.

– Да что же это такое! – не выдержав, подал голос пожилой мужчина из числа заключенных. – Вы словно работорговцы на невольничьем рынке. Вы говорите о человеке! Как можно забрать ее, словно собственность или рабыню?! Опомнитесь! Неужто в вас не осталось ничего человеческого?

– И кто у нас заговорил о человечности? – Арман сверился с папкой досье, составленных на каждого заключенного. – Месье де Контильяк… Не сомневаюсь, что вам хорошо знакома атмосфера невольничьих рынков. Ваши плантации в Новом Свете наверняка нуждаются в постоянном притоке рабов и рабынь, и если не вы лично, то ваш управляющий постоянно покупает тех, кого можно назвать человеком, как и эту девицу. Почему же вас так возмущают наши действия? – Арман поморщился от слова «наши», которое вынужден был употребить, невольно поставив себя на одну доску с Парсеном. – Или то, что можно в Гватемале, никак не допустимо в Париже?

Во время перепалки девушка смотрела в основном на Армана, и на ее подвижном лице сменялись выражения страдания и робкой надежды. Она пыталась понять, что за человек председатель комиссии и какая участь ее ожидает. Вне всяких сомнений, не могло быть ничего ужаснее Парсена, но что таит в себе этот, другой?

Арман тем временем обратился к соратникам:

– Надеюсь, господа, что ваша обида, вызванная моим произволом, чуть поутихнет, если я откажусь принимать дальнейшее участие в сегодняшних реквизициях и, соответственно, не буду претендовать на долю, которую вы сможете поделить на двоих. А я, с вашего позволения, покину вас, лишив заодно прелестного общества юной мадемуазель.

С этими словами Арман подошел к девушке, бесцеремонно взял ее за руку и потащил к выходу.

– Пойдем, моя красавица! – бросил он ей на ходу.

Надежда больше не освещала прелестное личико. Перед тем как выйти из зала, она в последний раз с тоской посмотрела на друзей по несчастью и прошептала:

– Прощайте! Да хранит нас всех Пресвятая Дева!

Потом несчастная перевела взгляд на человека, который практически тащил ее по коридору. Увы, у нее не осталось ни малейших сомнений насчет уготованной ей участи.

### Глава 2

Во время поездки в открытом экипаже Эмильенна де Ноалье (именно это имя носила девушка, ставшая яблоком раздора между членами реквизиционной комиссии) украдкой бросала взгляды на своего спутника. Арман де Ламерти был хорош собой: высокий, худощавого, но мужественного сложения, с классически утонченными чертами лица. Голубые, насмешливо прищуренные глаза холодны как лед. Он не признавал париков, а потому собирал свои длинные светло-русые волосы в хвост. Несколько прядей, выбиваясь из его прически с искусственной небрежностью, подчеркивали скулы и идеально прямой нос. Красота Армана была подобна красоте статуи, лишенной человеческого тепла. На идеальном лице читались в зависимости от обстоятельств равнодушие, презрение ко всему миру или насмешка.

Заметив интерес спутницы к своей персоне, Арман заговорил:

– Однако ж, мадемуазель, за все время нашего знакомства вы не проронили ни слова. Что вы обо всем этом думаете? – В его голосе слышалась неприкрытая насмешка.

– Будто для вас имеет хоть какое-нибудь значение, что я думаю!

Холодность и высокомерие, которые Эмильенна вложила в свои слова, а также само содержание ее ответа удивили Армана.

– Не слишком ли дерзко ты отвечаешь, малютка? В твоем положении я бы не позволял себе подобного тона.

– Будь мой тон предельно учтив, вряд ли он изменит мое положение, – ответила Эмильенна.

– Соглашусь. И все же будь повежливей. Ты должна быть мне благодарна: я спас тебя от гильотины.

– Я испытывала бы к вам бо́льшую благодарность, отправь вы меня туда! – В ее голосе прозвучала неподдельная искренность.

– Даже так? – Арман удивленно изогнул бровь и задумался, надолго замолчав.

Дорога до особняка Ламерти, располагавшегося на острове Сите, заняла не более получаса. Выходя из экипажа, Арман с насмешливой галантностью подал Эмильенне руку, на которую та оперлась с таким высокомерием, будто принимала помощь от слуги.

«Ну-ну, – подумал Арман. – Оказывается, месяцы тюрьмы не сбили с тебя спесь. Что ж, мне будет достаточно для этого пары дней, а то и пары часов. Ты у меня быстро поймешь, чего теперь стоит твоя гордость!»

Войдя в дом, Арман обратился к встречающему их слуге:

– Люсьен, проводи мою гостью, ей надо привести себя в порядок. И окажи ей помощь с ее гардеробом, насколько это вообще возможно.

Затем он повернулся к девушке:

– Вечером, мадемуазель, я жду вас к ужину.

Люсьен, мужчина лет тридцати с небольшим, исполнял большинство обязанностей по дому ввиду того, что многочисленные слуги разбежались, предпочтя получать по три франка ежедневно за «работу» в комитетах, чем исполнять прихоти взбалмошного, вспыльчивого хозяина. Чернь пьянило ощущение равенства и свободы. Но Люсьена Обера не так-то легко было сманить из особняка Ламерти. Ни три франка, ни тридцать не заменили бы ему доверительных отношений с господином. Будучи несколькими годами старше Армана, с детских лет он был его наперсником в тех делах и забавах, в которых возможно участвовать человеку его звания. Люсьен отлично знал нрав своего хозяина, не раз попадал под горячую руку, но его преданность Арману была безмерной. То был верный пес, готовый ради хозяина на любое преступление. Вот и сейчас, увидев бледную красивую девицу с тоской в глазах, Люсьен сразу догадался, какого рода эта «гостья». Но ни капли жалости не отразилось на его лице, а голос вышколенного слуги был предельно почтителен.

– Пройдемте, мадемуазель!

Он проводил Эмильенну в ванную комнату, попросил оставить платье у дверей и исчез.

Эмильенна пребывала в полнейшем замешательстве. Она умирала от желания принять ванну, чего так долго была лишена в тюрьме, и в то же время мысль о том, чтобы раздеться в доме, где находятся двое незнакомых мужчин, приводила ее в ужас. В конце концов чистоплотность победила стыдливость, и, положившись на благородство (которое трудно было предположить в обитателях дома), она разделась и с чувством невыразимого блаженства погрузилась в горячую воду. Сначала она планировала вымыться как можно быстрее, но возможность наконец-то позаботиться о себе – насладиться ароматной водой с лавандой, вымыть каждую прядь волос, которые уже не первую неделю казались ей грязной соломой, выстирать свое белье, вновь почувствовать себя женщиной – заставила ее позабыть и о времени, и об опасности.

Когда же Эмильенна наконец вытерлась пушистым полотенцем и обернулась в него, став похожей на античную статую, то за дверью ванной нашла свою одежду, вычищенную Люсьеном так хорошо, как только было возможно в столь короткий срок. Она оделась, с тоской посмотрела на свои волосы, которые в отсутствие шпилек совершенно не представлялось возможным собрать хотя бы в простейшую прическу, и села у окна, размышляя о переменах в своей жизни.

Через некоторое время в дверь деликатно постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Господин просит вас к ужину.

Эмильенна ничего не сказала, но последовала за слугой. Ужинать в обществе надменного и недоброго хозяина особняка ей вовсе не хотелось, но накалять атмосферу по пустякам тоже было неразумно.

Арман ждал в роскошно отделанной столовой, стоя лицом к окну. Когда Эмильенна вошла в комнату, он медленно обернулся. При взгляде на девушку на его обычно бесстрастном лице отразилось явное удовольствие.

– Вам идет быть чистой, моя милая, – обратился он к ней, как только Люсьен покинул комнату.

Эмильенна промолчала, предпочтя оставить без ответа сомнительный комплимент.

Арман жестом указал на прекрасно сервированный стол:

– Присаживайтесь, составьте мне компанию.

В обращении к Эмильенне он постоянно переплетал фамильярное «ты» и вежливое «вы». Впрочем, даже в наиболее почтительных фразах всегда слышалась насмешка, а выражения вроде «моя милая» или «красавица моя» звучали в его устах и вовсе беззастенчиво. Эмильенна дала себе слово не замечать ни грубости, ни нарочитой почтительности, однако на предложение сесть за стол она не двинулась с места.

– Благодарю вас, я не голодна.

– Неужели? Значит, в тюрьмах кормят гораздо лучше, чем принято считать, если после столь долгого заключения вас не соблазняет мой скромный стол. – Арман откровенно издевался.

– Ваш стол отнюдь не скромен, в отличие от тюремного, и все же я не стану есть.

– Как вам будет угодно. Видно, гордость в вас сильнее голода. Тем лучше. Раз вы не хотите есть, можно сразу перейти к следующей части нашего знакомства. Кстати, как вас зовут, принцесса?

– Вы забрали из тюрьмы мои документы, – ответила Эмильенна.

– Я задал тебе вопрос, девочка, и хочу услышать на него ответ. У меня есть дела поважнее, чем разбираться в твоих документах. Так как твое имя?

– Эмильенна де Ноалье.

– Чрезвычайно рад знакомству, мадемуазель де Ноалье. Арман де Ламерти, к вашим услугам. Вы догадываетесь, с какой целью я пригласил вас в свой дом?

– Это сложно назвать приглашением. О ваших же целях лучше судить вам.

– Тогда ставлю вас в известность, что вам уготовлена роль моей любовницы, – жестко отрезал Арман. – Это плата за то, что я спас вам жизнь.

– Я не хочу платить за то, что мне не нужно! Если вам так хотелось совершить благородный поступок, лучше бы дали мне умереть. Смерть для меня много привлекательнее, чем роль вашей любовницы, – с жаром воскликнула Эмильенна.

– Боюсь, у тебя нет выбора. – Арман отвернулся к окну и уставился на неторопливые воды Сены.

– Выбор всегда есть! – Эмильенна приблизилась к столу, взяла нож и спрятала его в складках широкой юбки. Она не представляла, что будет с ним делать, но так было хоть немного спокойнее. Словно от нее и вправду что-то зависело.

Арман обернулся.

– Мне жаль, но сегодня выбор делаю я! – Он направился к ней неторопливо, с осознанием своей силы и власти. Эмильенна молниеносно оказалась на другом конце комнаты и выхватила нож.

– О, у нашего ангелочка, оказывается, есть зубки! – Арман от души забавлялся. – Не балуйся столовыми приборами, малютка. Если ты действительно решила меня убить, то лучше возьми пистолет. У меня есть. Принести? Я счел бы себя безмерно оскорбленным, если бы причиной моей смерти послужило банальное, заурядное столовое серебро.

– Не стоит беспокоиться. Я не планирую вас убивать.

– Значит, себя? А как же смертный грех? Как же Пресвятая Дева? Боюсь, она не одобрит подобного самоуправства.

– Она поймет! Должна понять. – В голосе Эмильенны сквозило сомнение и отчаяние.

– Ну что же, тебе лучше знать божественное мнение на этот счет. Я, знаешь ли, не слишком сведущ в теологии. Так что не буду тебе мешать. Напротив, с удовольствием полюбуюсь. Только, будь добра, постарайся упасть на спину, чтобы Люсьен успел убрать твой труп до того, как кровь испачкает ковер, и бросить в Сену. Он мне дорог, знаешь ли.

– Кто? – Вопрос вырвался сам собой. Разум Эмильенны отказывался постигать происходящее.

– Не «кто, а «что», – спокойно поправил Арман. – Мой ковер, разумеется. Я им очень дорожу. Люсьен и уж тем более ваше мертвое тело не столь ценны для меня.

Эмильенна отчаянно пыталась найти смысл в этом трагическом фарсе. Он смеется! Он забавляется! Считает ее смерть прекрасным поводом поупражняться в остроумии! А впрочем, почему бы и нет? Почему бы ему не смеяться? Кто она для него, чтобы он сожалел о ней? Этот человек спокойно отправлял других на эшафот. Почему же должен отступать от задуманного, чтобы не дать ей умереть? Надо быть мужественной и пройти все до конца. Не показать ему, как ей больно и страшно.

Выдавив из себя принужденную улыбку, Эмильенна ответила холодным тоном:

– Может быть, позволите мне умереть в другой комнате, где нет ковров подобной ценности? Или прикажете самостоятельно броситься в Сену, дабы поберечь ковры и не затруднять Люсьена?

– А ты молодец! Смелая! – В голосе Армана послышалось неподдельное восхищение. Он не ожидал, что Эмильенна способна поддержать шутку в подобной ситуации.

За шутливым разговором он подходил к ней все ближе, а замешательство и попытки понять его поведение не позволили ей заметить тактический маневр. Очнулась она, когда Арман подошел вплотную и, резко схватив руку, сжимающую нож, спокойно вывернул тонкое запястье. Вскрикнув от острой боли, Эмильенна выронила нож, а Арман отшвырнул его ногой в другой угол комнаты.

– Вот и все, моя прелесть. Игры закончены. Не для того я боролся с Парсеном, чтобы ты в первый же день заколола себя ножом, как героиня пошлого романа. У меня на тебя совсем другие виды.

Арман схватил Эмильенну за плечи и грубо привлек к себе. На секунду ей удалось вырваться, и их взгляды встретились. И такая бесконечная боль, такое отчаяние было в голубых глазах бедной пленницы, что даже равнодушный к чужому горю Арман почувствовал что-то похожее на укол совести.

Воспользовавшись его замешательством, Эмильенна в отчаянии прошептала:

– Ну неужели нужно падать так низко? Многие женщины мечтали бы о вашей любви, я уверена! Зачем вам унижаться, вырывая любовь силой у той, кто вас ненавидит?

Жалость, которую было испытал к своей жертве Арман, после этих слов мгновенно сменилась неистовым гневом. Он оттолкнул Эмильенну от себя и наотмашь ударил по обеим щекам.

– Ах ты, маленькая дрянь! Кто ты такая, чтобы учить меня? Ты будешь решать, что меня унижает, а что нет?! Самонадеянная тварь! – И он еще раз ударил ее по лицу.

Эмильенна даже не приложила рук к покрасневшим щекам. Она стояла, гордо вскинув подбородок, и смотрела прямо в глаза своему мучителю. Пусть он сильнее, она не склонит голову, не опустит взгляд, не даст ни единой слезе блеснуть в глазах.

Арман продолжал буравить ее злым взглядом, потом схватил, забросил на плечо и понес по лестнице. Эмильенну парализовал ужас, она не могла пошевелиться, когда Арман открыл дверь и швырнул ее на софу, лишь зажмурила глаза и мечтала только об одном – умереть сию же секунду!

Каково же было ее удивление, когда она услышала удаляющиеся шаги! Затем дверь хлопнула с такой силой, что на люстре жалобно зазвенели хрустальные подвески.

Арман вернулся в столовую, налил себе коньяка и попытался успокоиться. Его бешенство объяснялось просто. Хоть и противно было себе признаваться, но девица права: это унизительно. Унизительно внушать женщине отвращение и, несмотря на это, добиваться ее, пусть даже силой. Он надолго задумался. Постепенно злое выражение лица уступило место улыбке – правда, далеко не доброй.

Он больше ее не тронет. По крайней мере, постарается. Но она еще пожалеет. Сегодняшний вечер покажется ей раем по сравнению с тем, что последует дальше. Он заставит эту дерзкую девицу влюбиться в него без памяти, а когда она полюбит, он, получив то, чего добивался, вышвырнет ее отсюда, подарив Парсену. Вот тогда взбалмошная гордячка сполна познает, что такое унижение! Пусть читает свои душеспасительные наставления этой плебейской скотине.

Придумав план, Арман полностью расслабился и решил проведать свою пленницу. Когда он открыл дверь в комнату, где оставил Эмильенну, глазам его предстала удивительная картина: забравшись в кресло, измученная тревогами и борьбой девушка забылась беспокойным сном. Во сне она обнимала колени, склонив на них голову, а золотистые волосы окутывали ее хрупкую фигурку, словно плащом. Арман невольно залюбовался. Надо быть очень смелой или иметь очень чистую совесть, чтобы уснуть в доме своего врага.

Перед тем как покинуть комнату, Арман снял с софы непонятно зачем брошенное там покрывало и накинул его на Эмильенну.

– Видно, ты и впрямь надеешься на помощь ангелов, раз заснула в логове дьявола, – почти беззвучно прошептал он. – Ну что же, спи пока.

### Глава 3

Эмильенна проснулась поздно. Пробуждение принесло гамму неприятных эмоций и ощущений: все тело ныло после ночи, проведенной в кресле. Но это было ничто по сравнению с тем, какой кошмар творился в душе и в мыслях. Минут десять она упрямо не хотела открывать глаза, словно за плотно сомкнутыми веками можно было спрятаться от реальности.

Ей вспомнилось, что так же ужасны были пробуждения в первые дни тюремного заключения. Пока не откроешь глаза, можно верить в чудо, игнорируя все другие чувства и воспоминания. Можно надеяться, что проснешься в своей постели и все окажется не более чем миражом. Но реальность всякий раз брала верх над хрупкой мечтой. Недели через полторы Эмильенна сдалась, окончательно поверила в то, что тюрьма и есть ее новая жизнь, и постаралась смириться с этим. Могла ли бедняжка вообразить, что в этом мире есть место, проснувшись в котором она будет мечтать о пробуждении в тюрьме?

Поняв, что сидеть весь день с закрытыми глазами невозможно, Эмильенна прочитала молитву, вложив в нее последнюю надежду, и наконец открыла глаза. Увы, все было как накануне. Разве что она была укрыта бархатным покрывалом, до этого вроде бы лежавшим на софе. Надо заметить, что Эмильенна предпочла софе кресло, надеясь, что так будет проще не уснуть, поскольку спать она не планировала вовсе. Однако душевная и физическая усталость оказались сильнее принятого решения – и неудобное кресло не стало тому помехой.

Откуда покрывало? Эмильенна точно помнила, что не притрагивалась к нему. Неужели Люсьен позаботился о комфорте гостьи – точнее, пленницы – своего хозяина? Может, и этому вышколенному слуге негодяя не чуждо хоть что-то человеческое? Или так выражается забота о собственности господина?

Долго размышлять о мотивах, сподвигших Люсьена оказать ей сию маленькую услугу, Эмильенна не стала. Дойдя до двери комнаты, она приоткрыла ее и выглянула в коридор.

В коридоре, на лестнице, да и во всем доме стояла тишина. Но это было ожидаемо, если учесть, что в особняке жили лишь два человека, да еще такие, у которых найдется не так уж и много поводов и общих тем для разговоров.

Люсьен не замедлил появиться на лестнице, услышав скрип открываемой двери, пусть Эмильенна и старалась произвести как можно меньше шума.

– Доброе утро, мадемуазель. Угодно ли пожаловать к завтраку? Господина нет дома, но он просил позаботиться о том, чтобы вы чувствовали себя как можно комфортней.

Видимо, Эмильенна так страстно желала, чтобы Армана де Ламерти не было дома, что на этот раз судьба решила пойти ей навстречу.

– Благодарю.

Эмильенна задумалась, какую линию поведения выгоднее выбрать с Люсьеном. Можно быть холодной и высокомерной, показывая, что жалкий слуга презренного Ламерти не стоит и взгляда в свою сторону. С другой стороны, если изображать дружелюбие, быть может, со временем удастся сделать его своим союзником, хоть надежда на это весьма призрачна. В итоге она разумно выбрала золотую середину: тон спокойный, исполненный собственного достоинства, не заискивающий перед слугой и не унижающий его.

– Благодарю, – повторила она. – Я спущусь. – Задумалась и добавила: – Возможно. В этом доме есть библиотека?

– У месье де Ламерти одна из лучших библиотек в городе, не хуже Сорбонны!

Тут слуга явно погрешил против истины, но невольно, поскольку свято верил в то, что говорил. У семьи Ламерти, у его обожаемого хозяина все самое лучшее! И эта красавица, которую он удостоил чести стать его очередной любовницей, еще одно тому подтверждение. Арман де Ламерти не станет ни в чем довольствоваться вторым сортом!

– Могу я воспользоваться этой потрясающей библиотекой?

– Мне жаль, мадемуазель, но я не могу ответить на вашу просьбу, пока не получу на то указаний месье Армана. Я не волен распоряжаться в его доме.

– Что ж, надеюсь, я могу из окон особняка наблюдать Сену и Собор без дополнительного соизволения высокочтимого месье де Ламерти? – язвительно поинтересовалась она.

– О да, безусловно, мадемуазель. – Голос Люсьена остался совершенно бесстрастным. Если он и уловил сарказм, то не счел нужным это обнаружить.

Эмильенна привела себя в порядок и задумалась над тем, стоит ли завтрак, любезно предложенный Люсьеном, ее внимания. Есть хотелось ужасно. В то же время вкусить хлеб в доме врага претило ее гордости и противоречило принципам. Кроме того, отказавшись от еды, можно было медленно угаснуть, не отягчая совесть грехом самоубийства.

Размышления, путем которых Эмильенна пришла к столь казуистичному выводу, были довольно оригинальны. Несмотря на юный возраст, ей были не чужды некоторые иезуитские черты: когда ей требовалось извинить в собственных глазах какой-либо неблаговидный поступок, противоречащий христианским догмам, она путем сложных умозаключений находила сему поступку оправдания. Так и в этот раз, решив уморить себя голодом, Эмильенна рассуждала примерно следующим образом: «Смерть от голода наступает не сразу. У Господа будет время решить, как поступить со мной. Может быть, за эти дни Он укажет мне путь к свободе и чудесным своим вмешательством выведет из этой тюрьмы, которая стократ хуже предыдущей». Да, пусть Господь и Матерь Божия решат ее участь, она лишь покажет им, как жаждет умереть.

Порешив таким образом, Эмильенна осталась в своей комнате. В тюрьме она приобрела привычку не тяготиться вынужденным досугом и в отсутствие других развлечений предавалась размышлениям и молитвам. Она могла часами сидеть на месте, уставившись в одну точку. Живая, беззаботная, подвижная в прошлой жизни, за последнее время Эмильенна развила в своей душе созерцательное начало. И это помогло ей, в отличие от многих товарищей по несчастью, не терзаться еще и скукой. Решив не выходить из комнаты, пока это возможно, она взобралась на широкий подоконник, отгородилась тяжелой бархатной портьерой от вида ненавистной ей комнаты и перевела взгляд на предметы, в любом положении милые ее сердцу.

За окном был мрачный и прекрасный Нотр-Дам, тяжелое серое небо, отражавшееся в свинцовых водах Сены, улицы, дома, деревья, люди. За окном был Париж! Город любимый и ненавидимый одновременно. Любимый за свое совершенство и ненавидимый за кровавые ужасы, колыбелью которых стал. Эмильенна и в Консьержери целые часы могла завороженно смотреть в окно, здесь же ее взгляду открылся новый вид – хоть какое-то разнообразие, за которое надо быть благодарной.

Однако сейчас все способствовало лишь усилению тоски и отчаяния, охвативших ее. Сколько она ни твердила себе о смирении, о покорности воле Божией, о том, что скоро все закончится и душа ее покинет эту обитель скорби и страха, спокойствие не приходило. Это в тюрьме можно было утешаться воспоминаниями о первых христианских мучениках, сравнивать свою долю с их, находя в сих сравнениях поддержку и какую-то тяжелую, грустную, но светлую радость смирения. Здесь же, во власти ужасного человека, которому чужды нравственность и сострадание, душа Эмильенны не могла найти утешение и опору ни в чем.

Пасмурный августовский день только добавлял тоски. Хотя, будь он солнечным, мука была бы еще невыносимее: страшно видеть равнодушное ликование природы, когда твоя жизнь подходит к концу, когда все, что ты любил, навеки отнято. Как можно созерцать солнечные блики, играющие на волнах реки, любоваться розами у Собора, ослепительно голубым небом, когда между этими мгновениями и самым страшным кошмаром твоей жизни стоит лишь несколько часов? Эмильенна была почти уверена, что, вернувшись, Арман возобновит свои домогательства. Так что лучше уж серый тоскливый день, который полностью отражает ее настроение.

В таких невеселых думах Эмильенна пребывала до тех пор, пока звук отворяемой двери и голоса внизу не оповестили ее, что время отсрочки истекло. Арман де Ламерти вернулся.

### Глава 4

В дверь постучали. На пороге стоял Люсьен.

– Будьте любезны, пожалуйте к ужину, мадемуазель. Месье де Ламерти ждет вас.

– Я не голодна, и мне нездоровится. Передай своему хозяину, пусть ужинает один.

Никакие силы мира не могли заставить Эмильенну спустится к нему после вчерашнего.

Люсьен ушел. Минут через пять стук повторился и на этот раз был более настойчив. Наверняка Ламерти требует, чтобы Люсьен привел ее.

Готовая к новому штурму, Эмильенна открыла дверь и столкнулась лицом к лицу с Арманом.

– Произошло досадное недоразумение, мадемуазель. – Опять этот издевательски-почтительный тон. – Вы неправильно поняли моего слугу, либо он неправильно донес до вас мое пожелание.

– Люсьена не в чем упрекнуть, он передал мне ваше приглашение к ужину. Я отказалась. – Эмильенна старалась сохранять самообладание. Главное, чтобы голос не дрожал и сердце не билось так неистово.

– Вы до сих пор не поняли меня. Недоразумение произошло оттого, что вы неверно истолковали суть моего приглашения. Это не была просьба, которую можно отклонить или принять, это был приказ. И прошу в дальнейшем воспринимать все мои распоряжения именно так. – Тон Армана был спокоен, но в глазах читалась нарастающее раздражение.

– То есть вы приказываете мне спуститься к ужину?

– Именно!

– Хорошо, я спущусь через несколько минут.

– Нет уж, раз я составил себе труд подняться за вами, вы пойдете со мной. И прямо сейчас. Не хочу, чтобы мне испортили аппетит известием, что вы прыгнули в Сену из окна своей комнаты, пока я ожидал вашего появления, – заявил Арман и подал Эмильенне руку, на которую та была вынуждена опереться, дабы не раздражать лишний раз своего мучителя.

– Не стоит беспокоиться о Сене. Я не смогла бы прыгнуть при всем желании. Окно в комнате не открывается.

– Значит, вы пробовали его открыть? – В вопросе слышался неприкрытый интерес.

– Значит, вы пробовали его закрыть! – сделала вывод Эмильенна.

– О нет, я, честно говоря, не подумал об этом, хотя стоило. Вероятно, просто замок старый. В этой комнате мало кто бывает – и окна не открывались уже много лет.

Арман замолчал. Эмильенна тоже не стремилась поддержать разговор.

Зайдя в столовую, Арман обернулся к своей спутнице:

– И вот еще что: Люсьен доложил мне, что вы отказались от завтрака. Вчера вы тоже, помнится, побрезговали моим столом. Так вот, с этого момента я приказываю вам не только составлять мне компанию за столом, но и есть. – Помолчав, он добавил: – Не думайте, что я не понимаю мотивов, по которым вы отказываетесь от вкушения пищи в моем доме и в моем обществе. Очевидно, вы твердо решили себя уморить. При всем понимании того, что вами движет, не могу сказать, что для меня ваши мотивы и принципы хоть что-то значат. Я хочу, чтобы вы ели, – и вы будете есть!

– Вас так беспокоит, что я себя уморю?

– Нет, меня беспокоит исключительно ваш внешний вид. Вы, разумеется, и так сказочно хороши, моя милая, но если убрать худобу и бледность, то… – Арман мечтательно прикрыл глаза.

– А если я все же пренебрегу вашим эстетическим наслаждением и откажусь есть?

– Вы уже видели меня в дурном настроении. Не думаю, что вам захочется стать причиной моего гнева снова, тем более так скоро.

Да уж, гнев Армана Эмильенна помнила хорошо! Она задумалась. На одной чаше весов была гордость, надежда на скорую смерть и избавление, а на другой – воспоминания о тяжелых пощечинах, грязных ругательствах, бешеных глазах и перекошенном лице. Возможно, она бы и осмелилась проявить твердость, но блюда на столе выглядели столь маняще, а она была так голодна! Увы, и самым сильным натурам иногда не чужды простые человеческие слабости.

Смирившись с тем, что, отступая от своего решения, она уступает насилию, Эмильенна села за стол и приступила к ужину. Ах, какое же это было наслаждение! Конечно, аристократка до мозга костей, Эмильенна не позволила себе жадно наброситься на еду и всячески старалась не терять достоинство. Но по лихорадочному блеску в глазах, по тщательно, но тщетно скрываемой торопливости движений Арман понял, насколько его пленница была голодна и как непросто дался ей отказ от пищи. Глядя на нее, он улыбнулся про себя. Если он хочет приручить эту строптивую, гордую девчонку, то сначала нужно ее накормить и научить есть из его рук.

Утолив первый голод, Эмильенна попыталась растянуть оставшуюся часть ужина, поскольку надежды на то, что после ей позволят остаться в одиночестве и вернуться в свою комнату, практически не было.

Так и случилось. Покончив с кофе, Арман обратился к Эмильенне с довольно неожиданным вопросом:

– Вы играете в шахматы? Не откажетесь от партии?

Она могла ожидать чего угодно, только не такого предложения.

– А я могу отказаться? – осведомилась Эмильенна с сарказмом.

– Пожалуй, нет, – подтвердил ее догадку Арман. – Даже если вы не знакомы с этой древней и увлекательнейшей игрой. Я вас научу.

– Я играю в шахматы, – с достоинством ответила Эмильенна.

– Вот и прекрасно! Пройдемте в библиотеку.

– Кстати, о библиотеке. Ваш слуга отказал мне в просьбе ею воспользоваться, ссылаясь на то, что не получил ваших указаний на сей счет.

– Люсьен очень исполнительный и знает, что я не потерплю самоуправства в своем доме, потому никогда и не действует по своему разумению без моих распоряжений. Это хорошая черта в слуге. Впрочем, я буду рад предложить вам свои книги.

– Благодарю. За неимением возможности броситься в Сену или уморить себя голодом я найду хоть какое-то развлечение.

В ироничности Эмильенна не уступала Арману и, взяв с него пример, издевалась над своими несчастьями.

– Конечно, хотя по насыщенности эта забава явно уступает двум вышеупомянутым.

В такой изящной словесной пикировке они достигли библиотеки, которая и впрямь была хороша. Полки, уставленные потертыми и новыми томами, уходили под потолок, мебель была массивная, внушительная, старинная, но притом очень удобная. К концу дня выглянуло солнце, и теперь его предзакатные лучи заливали комнату через высокие окна мягким золотистым светом, в лучах которого была видна каждая пылинка.

Эмильенне стало хорошо и спокойно. Если в комнате, где провела ночь, она ощущала себя пленницей, то здесь и впрямь на мгновение почувствовала себя гостьей любезного хозяина. Пока Арман расставлял изящные резные фигуры на доске, Эмильенна попыталась обдумать его поведение. Неужто это он вчера бил ее по щекам и мучил? Разве могли вчерашнее чудовище и сегодняшний галантный франт быть одним и тем же человеком? Видимо, он раб своего настроения. В любом случае перемена, произошедшая с Арманом, была ей на руку, если только это не хитрая игра или маска, за которой он скрывал свои искренние намерения.

В шахматы оба играли отлично и были так сосредоточены на ходе игры, что поначалу почти не разговаривали друг с другом. Выиграв первую партию, Арман, не скрывая удивления, обратился к Эмильенне:

– А вы превосходно играете!

– Меня учил мой дядя, – с достоинством и оттенком нежности в голосе ответила та.

Начиная вторую партию, Арман завел разговор о семье Эмильенны.

– В ваших сопроводительных документах написано, что вы проживали с дядей и тетей де Лонтиньяк. Так?

– Да, – подтвердила Эмильенна, всем своим видом показывая, что не хочет отрываться от изучения положения фигур на доске. Меньше всего ей хотелось обсуждать свою семью с этим человеком.

Но Арман был не склонен отступать.

– А что случилось с вашими родителями? Они умерли? – Неожиданно в голосе его появилась какая-то мягкость, кому-то мог даже почудиться намек на сострадание.

– Вовсе нет! Почему вы так решили? – испуганно воскликнула Эмильенна.

– Но вы жили у родных.

– Все потому, что шесть лет назад дела на наших плантациях в Новом Свете потребовали личного присутствия отца, а мама ни за что не хотела его оставлять одного и отправилась с ним. Они никогда не смогли бы расстаться.

Нежность в голосе Эмильенны сказала Арману о дочерних чувствах его пленницы больше слов.

– А вас родители предпочли оставить в Париже?

– Да, хотя мне в ту пору было трудно с этим смириться. Но мне было всего двенадцать лет, в Сан-Доминго тяжелый для европейца климат. Кроме того, родители хотели, чтобы я получила достойное образование. Привыкнув к разлуке, я поняла, что они правы, тем более мне хорошо было у дяди с тетей. – Эмильенна вздохнула. – Сейчас я вновь бесконечно жалею о том, что родители не увезли меня.

– Странно, что вы в сопровождении родственников не покинули Францию в восемьдесят девятом или хотя бы в девяносто первом году и не присоединились к отцу с матерью.

– В восемьдесят девятом дядя считал, что все несерьезно и ненадолго. В девяносто первом решил оправить нас с тетушкой, сам же был твердо намерен остаться, чтобы не отдать свою собственность в руки таких, как вы.

– Почему вы с теткой остались? – Арман никак не отреагировал на выпад в свой адрес.

– Тетя Агнесса серьезно заболела. Состояние ее здоровья не позволяло и помыслить о путешествии, а отпустить одну девушку шестнадцати лет было тогда немыслимо.

– Теперь это кажется намного разумнее, – заметил Арман.

– Да. Но все равно я не оставила бы больную тетушку. Дядя был слишком занят отстаиванием положения и собственности семьи де Лонтиньяк. В начале этого года тетя Агнесса поправилась, да и дядюшка решился наконец покинуть Париж, но осуществить планы ему не удалось. Он попал в тюрьму! Тетушка месяцами обивала пороги судов и комитетов, мы с ней носили в тюрьму провизию и поддерживали несчастного дядю Этьена как могли. Конец истории вам известен: четыре недели назад в наш дом ворвались представители Комитета общественного спасения – и мы также оказались арестованными. Но самое ужасное, что нас разлучили. Я не знаю, где тетушка, она, должно быть, не знает, где я. Да оно и к лучшему, пожалуй. А бедный дядя не знает, где мы обе и что с нами сталось. – Эмильенна закончила свое нехитрое повествование и вернулась глазами к шахматному столу.

– Агнесса де Лонтиньяк, – пробормотал Арман задумчиво и передвинул своего коня.

Эта партия получилось более напряженной, чем прошлая. Изо всех сил стараясь отвлечься от ранивших душу чувств и не показать врагу своей боли, Эмильенна с удвоенным рвением отдалась поединку. На этот раз выиграла она. Поздравив ее с победой и еще раз поразившись мастерству игры, Арман неожиданно пожелал ей спокойной ночи и откланялся.

Оставшись одна в полумраке библиотеки (свечей еще не зажигали), Эмильенна немало удивилась неожиданной снисходительности человека, которому волею судьбы была отдана в полную власть. Ничем, кроме божественного вмешательства и заступничества Пресвятой Девы, она не могла объяснить своего нынешнего положения.

Когда же Люсьен проводил ее в комнату, то, упав на колени, она стала истово молиться и благодарить Бога за то, что Он уберег ее от казавшихся неизбежными опасностей.

### Глава 5

Несмотря на то что вечер сложился куда лучше предыдущего, ночь Эмильенна провела просто ужасно. Даже в тюрьме ей спалось лучше, чем на жесткой, узкой, причудливым образом изогнутой софе. Возможно, этот предмет мебели был красив и изыскан, вполне вероятно также, что на нем было удобно сидеть, но для сна он совершенно не годился. Испытывая настоящие муки, Эмильенна ворочалась всю ночь и заснула лишь под утро.

Но выспаться ей так и не удалось, сон был прерван стуком в дверь и неизменным Люсьеном со столь же неизменным приглашением пожаловать к завтраку. На этот раз Эмильенна не осмелилась отказаться, понимая, что битва все равно проиграна: идея уморить себя голодом потерпела полнейший провал.

Завтрак прошел отлично, несмотря на то что все тело ныло после ночи, проведенной на неудобном ложе. Основным достоинством завтрака, по мнению Эмильенны, был не отменный вкус блюд и не безупречная сервировка, а отсутствие хозяина дома. Арман опять отбыл по делам, что не могло не радовать. Пусть в хорошем настроении он много приятнее себя самого в гневе, но у него над ней была полная власть, а это в любом случае невыносимо. А вот без него жизнь была вполне сносной.

Насытившись и придя в хорошее расположение духа, Эмильенна отправилась в библиотеку, где сначала с упоением рылась в книгах, категорически отвергнув помощь Люсьена, затем долго и с удовольствием читала выбранный том, забравшись с ногами в глубокое кресло. Заинтересованная сюжетом, она так увлеклась, что не заметила бесшумного появления Люсьена. Вздрогнув, она моментально опустила ноги с кресла, но слуга сделал вид, что не заметил вольного поведения гостьи.

– Мадемуазель, мне необходимо отойти по хозяйственным делам. Вам придется остаться в доме одной.

– Я не заблужусь в коридорах и не собираюсь заглядывать в закрытые комнаты, где хранятся страшные древние семейные тайны, если ты этого опасаешься.

– Что вы, мне бы это и в голову не пришло, – невозмутимо ответил Люсьен. Ирония в словах Эмильенны прошла абсолютно незамеченной.

Хотя она и понимала, что слуга не лучший ценитель хорошей шутки, но была от природы остра на язык и порой не могла удержаться. Впрочем, родня ее и друзья к этому привыкли и лишь умилялись остроумию. Даже в тюрьме Эмильенна находила повод для шуток – в первую очередь, касательно своего бедственного положения.

Люсьен ушел, и Эмильенна осталась одна. Выждав минут десять, она, разумеется, побежала к входной двери. Надежда на то, что ее оставили открытой, была ничтожна, и все же это была надежда. И кто бы на ее месте не проверил? Но, как и ожидалось, дверь была заперта. Массивные створки резного дерева оказались неприступны и равнодушны.

Разозлившись от неудачи, пусть и ожидаемой, Эмильенна решила отомстить хозяину как могла. Несмотря на обещание не заглядывать в закрытые комнаты, она занялась именно этим. Половина из них пустовала, некоторые были обставлены с большим вкусом, подобно той, что стала ее пристанищем, но было видно, что посещали их лишь затем, чтобы провести уборку. По-настоящему жилыми были несколько комнат: столовая, гостиная, кабинет, библиотека и спальня Армана.

Спальню Эмильенна решила осмотреть тщательнее. Комната, в которой обитает человек, порой может много сказать о нем. Но на сей раз Эмильенне пришлось разочароваться: ничто в спальне не говорило об индивидуальности и пристрастиях хозяина. Единственным предметом, привлекшим взгляд, был портрет над кроватью – очень красивая, но надменная женщина лет сорока, с высокими скулами, точеными чертами лица и роскошными темными глазами. Несмотря на цвет глаз, сходство с Арманом было очевидно не только в чертах, но и в самом выражении лица, и Эмильенна без труда догадалась, что портрет принадлежал его матери. Неужели он способен кого-то любить или хотя бы почитать? Эмильенна решила, что чувства к матери делают честь Арману, пусть и не искупают прочих его недостатков.

С портрета Эмильенна невольно перевела взгляд на кровать. Она была огромной, покрытой тяжелым алым бархатом, такой же спускался со столбиков роскошным балдахином. Эмильенна провела рукой по покрывалу, потом присела на краешек. Ах, какое мягкое, какое манящее ложе! И как же ужасно она не выспалась! Если бы хоть немного поспать на этом чуде! А почему бы и нет, в конце концов? Дом пуст, Люсьен ушел недавно и вряд ли вернется скоро, а Ламерти наверняка опять явится под вечер. В любом случае она услышит шум внизу и успеет убежать в библиотеку или к себе в комнату.

Эмильенна отдавала себе отчет в том, что сон в чужой постели мало согласуется с правилами приличия, но искушение было велико. В нее словно вселился бесенок, который так и подстрекал сделать хозяину какую-нибудь пакость и остаться безнаказанной. В своем доме Эмильенна обожала всяческие проказы, которые, разумеется, сходили ей с рук. Тяжелое время, пришедшееся на ее юность, особенно месяц в тюрьме, сделали живую, веселую девушку более разумной, смиренной и глубокомысленной. Но вновь оказавшись в атмосфере аристократического дома, подобного тому, где она росла, Эмильенна словно начала оттаивать, как распустившийся цветок, засыпанный внезапным снегопадом, начинает оживать, едва лучи весеннего солнца растопят над ним жестокий снег – последнее послание зимы. Прежние, почти заснувшие черты характера и привычки стали пробуждаться, и потому она решила позволить себе маленькую дерзость – втайне посмеяться над Арманом де Ламерти, выспавшись в его постели.

Эмильенна скинула туфли, но перед тем, как прыгнуть на постель, внезапно встретилась глазами с высокомерной дамой на портрете. Вряд ли мадам де Ламерти одобряла своевольное поведение нахальной гостьи: в глазах ее почудилось негодование.

– И нечего смотреть на меня так сурово, мадам! Попробовали бы вы провести ночь на моей софе! Между прочим, в доме не мешало бы иметь несколько спален для гостей. Если вашему сыну это невдомек или недосуг этим заниматься, то для вас, как для хозяйки, прямо-таки позор, когда гости не могут выспаться. Так что сами виноваты.

Закончив поучать портрет, Эмильенна запрыгнула на кровать и блаженно растянулась на мягких перинах. Через несколько минут она уже крепко спала.

Арман вернулся домой раньше Люсьена и направился в свою спальню, чтобы переодеться. Каково же было его изумление, когда он обнаружил на своей кровати спящую Эмильенну! Некоторое время он просто ошарашенно смотрел на нее, пытаясь собраться с мыслями. Неужели она совсем ничего не боится? Для такого поступка надо быть либо очень храброй, либо безумной, либо… просто ребенком. Боже, какое же она еще дитя! Дитя, которое заставили повзрослеть раньше времени. Неведомое доселе Арману чувство шевельнулось в его душе. То была нежность.

Эмильенна даже спала как-то по-своему, не так, как все женщины, которых ему доводилось созерцать спящими. Женщины, которые проводили ночи в его доме или в домах, в которых проводил ночи он, и во сне старались быть чувственными. В каких соблазнительных позах они почивали – запрокинув руки за голову, разметав распущенные волосы по подушке, наиболее эффектно демонстрируя все свои прелести! Арман был почти уверен, что способность спать подобным образом – плод долгих изнурительных упражнений с целью развить в себе умение быть наиболее привлекательной и соблазнять мужчину своим видом в любое время суток.

Его пленница спала совсем иначе: так спят маленькие дети. Она свернулась клубочком и подложила обе руки под щеку. Длинные волосы делали всю ее фигуру практически недоступной взору.

Арман присел возле изголовья кровати, и его лицо оказалось совсем близко к лицу спящей Эмильенны. Отчетливо слышалось ее мерное дыхание, на щеках играл румянец, а длинные темные ресницы едва заметно трепетали. Ему захотелось поцеловать эти закрытые глаза, эти щечки, чистый высокий лоб и похожие на лепестки шиповника губы. Но вместо этого он лишь легко провел ладонью по золотистым волосам.

От его прикосновения Эмильенна вздрогнула и открыла глаза. И тут же вскрикнула, вскочив как ужаленная. Арман словно сам очнулся ото сна, внезапная нежность уступила место обычному сарказму.

– Так-так-так, – покачал он головой. – Что за картина открывается моему взору? Вернувшись, желая отдохнуть от праведных трудов, я застаю в своей кровати очаровательнейшее создание! Вы ждали меня, моя милая?

Лицо и руки бедняжки, обнаруженной на месте преступления, порозовели, как небо на рассвете.

– Простите… Я не думала… Я всего на минутку… Простите! – В полнейшем замешательстве Эмильенна выскочила из комнаты.

В спину ей донесся самозабвенный заливистый смех Армана.

### Глава 6

Ворвавшись к себе в комнату, Эмильенна рухнула в кресло и некоторое время сидела, закрыв пылающее лицо руками. Милая выходка уже не казалась ей такой невинной и забавной. Напротив, теперь она думала, что ничего глупее и невоспитаннее придумать было нельзя!

Она так и сидела, пытаясь унять лихорадочно проносящиеся в голове мысли, когда открылась дверь и на пороге появился Ламерти с какой-то коробкой в руках. Эмильенна скорее поняла, чем увидела, что это он, поскольку рук от лица так и не отняла. Но было очевидно, что Люсьен не позволит себе зайти в ее комнату.

Арман опустил коробку на софу и обратился к ней:

– Не стоит так глубоко переживать случившееся, моя милая. Нарушение пресловутых правил приличия мало меня трогает. Как аристократ по рождению, я с ними, безусловно, знаком, однако они уже давно меня не касаются. Мне нравится смотреть, как вы премило краснеете, но пора бы прийти в чувство. Более того, с этого момента я разрешаю вам спать на моей кровати, когда вам вздумается. И днем, когда меня нет, а если надумаете, то и…

– Не надумаю! – Эмильенна резко оторвала руки от лица. – Я прошу прощения за случившееся, больше такого не повторится. Никогда!

– Как вам будет угодно. Но я ведь понимаю, что как хозяин оставляю желать лучшего. Мой дом никогда не был приспособлен для приема гостей, потому и кровать в нем одна. Если редким мужчинам доводилось здесь заночевать, то им было все равно, где и как спать. Ну а женщины…

– Пожалуйста, не надо продолжать! Я все поняла.

Эмильенне было невыносимо слушать такие речи, особенно в связи со своим поступком. О наличии у Армана многочисленных любовниц она догадывалась, но ей было оскорбительно слышать подобные откровения от мужчины.

– Хорошо, не буду, моя прелесть. Ревность в женщине вполне естественна при упоминании о соперницах. – Арман лукаво посмотрел на нее. – Будем считать, что ты первая и единственная особа женского пола в этом доме и в моей жизни.

– Это уже лишнее. – Эмильенна наконец смогла взять себя в руки, и голос ее стал спокойным и уверенным. – Ваши любовные приключения меня мало занимают. Меня волнует лишь собственное недостойное поведение.

– Пусть это тебя больше не волнует. Неужели, пережив все, что тебе довелось испытать, ты по-прежнему способна волноваться из-за такой мелочи? Ты, жившая в тюрьме, отданная в безраздельную власть чужого мужчины, терзаешься по поводу нарушения правил приличия? – Арман неожиданно стал серьезен. Ему и вправду хотелось понять, что происходит в душе девушки, оказавшейся в подобном положении.

– Это и впрямь может показаться странным, но жизненные невзгоды не должны оправдывать дурных поступков. Человеку следует сохранять достоинство в любой ситуации, иначе он ничего не стоит. Я должна быть выше всех обстоятельств. Именно поэтому мне стыдно точно так же, как было бы стыдно в иное, более спокойное время.

– Давай забудем об этом недоразумении. У меня для тебя подарок. – Арман снова был фамильярен в привычной своей манере. Он открыл коробку, и на кровать мягкой волной батиста, атласа и кружев упало потрясающей красоты платье в голубых и серебристых тонах.

– Это мне? – Эмильенна смотрела на платье в недоумении. Во взгляде ее читались одновременно восхищение и возмущение. – Вы ведь, безусловно, понимаете, что я не могу принять от вас подобного подарка, хоть оно и великолепно? Благодарю вас, но это явно лишнее. Пресловутые правила приличия никогда не позволят мне принять его.

– Вы опять недопоняли ситуацию, моя дорогая. Это я не позволю вам не принять его! Я уже дал понять, какого мнения придерживаюсь насчет правил хорошего тона, да и вид вашего нынешнего одеяния внушает мне благоговейный ужас. Меня трудно назвать приличным человеком, но эстетика мне не чужда, в отличие от этики. Поэтому я позволю себе спокойно созерцать вашу смерть, но не буду более терпеть то уродство, которое вы носите на себе.

– Вы пытаетесь взывать к моему чувству стыда? Напрасно. Я не виновата в том, что платье мое в столь печальном состоянии. Будь это в моих силах, я бы подобного не допустила.

– Так вот, в твоих силах скинуть это тряпье, отдать Люсьену, чтобы завтра он облагодетельствовал старьевщика, и одеться достойно.

– Но принять такой подарок от мужчины!..

– У тебя нет выбора, как и в случае с голодовкой. Я требую, чтобы ты надела новое платье. Я так хочу! Пусть совесть тебя не мучит, ты ничего не решаешь.

– Но оно же бальное! – Эмильенна в отчаянии зацепилась за последний аргумент. – Разве можно позволить себе такое роскошное платье в повседневной жизни? Это же неприлично!

– Неприлично носить то, что сейчас на тебе! Неприлично отказываться от подарка вместо благодарности. Неприлично указывать дарителю, что его выбор вас не устраивает. Да ты хоть знаешь, как сложно было достать хотя бы это? Время сейчас, знаешь ли, неподходящее, чтобы фасоны выбирать!

Это было не совсем правдой. Арман не искал платье специально и не приложил к тому ни малейших усилий. И уж тем более не заботил его вопрос уместности и приличия фасона. Просто он увидел платье в витрине модной швейной мастерской, которая умудрилась пережить все кризисы и перевороты, и представил, как будет выглядеть в нем Эмильенна. Цена его не смутила, а вот расчет на женскую благодарность не оправдался. Прежние его подруги не только не отказывались от подарков, но и требовали их. Арман, конечно же, понимал разницу между своей пленницей и обычными пассиями, но был уверен, что присущая добродетельной девице щепетильность отступит перед чисто женским желанием иметь новое, чистое и к тому же красивое платье вместо видавшей виды тряпки, которая, надо признать, носилась с истинно царственным достоинством.

– Ну же, хватит упрямиться! Я признаю, что нынешнее твое одеяние знавало лучшие времена, что, возможно, задумано и сшито было со вкусом, но, увы, теперь это просто невозможно распознать. Так что переоденься – и будь добра спуститься к ужину в новом платье. Тебя ждут интересные новости.

С этими словами Арман оставил Эмильенну в одиночестве.

Эмильенна провела ладонью по нежной ткани, взяла платье в руки, приложила к себе. И, вновь оправдав свою уступчивость отсутствием выбора, лихорадочно начала стаскивать с себя старую одежду. Облачившись в подаренное платье, она почувствовала себя неловко. Зеркала в ее комнате не было, но и без него было очевидно, как идет ей этот наряд, как подходят голубой и серебряный цвета к ее глазам и волосам. И в то же время, как любое бальное платье, оно сильно открывало грудь и плечи, что в нынешнем положении смущало просто ужасно. Можно попробовать прикрыться шейной косынкой от старого платья, но вряд ли эта деталь ускользнет от внимания дарителя, а снимать платок в его присутствии еще ужаснее, чем выйти вовсе без него.

Спускаясь к ужину, Эмильенна отчаянно старалась не думать о том, как выглядит. Арман, увидев ее, не стал скрывать своего восхищения, как и следовало ожидать. Но Эмильенна постаралась подготовиться к этому и бесстрастно восприняла все комплименты, часть которых явно должна была вогнать ее в краску.

Позабавившись ее смущением, Арман как ни в чем не бывало сменил тему разговора.

– Я узнал, где находится ваша тетушка, Агнесса де Лонтиньяк.

– Где же? – Нахлынувшее волнение враз заставило Эмильенну забыть и про платье, и про неприятности с хозяйской кроватью.

– Она находилась в комендатуре Сен-Депелье.

– Находилась? – Розовый от смущения цвет лица уступил место смертельной бледности, сердце словно остановилось.

– Да, находилась, – спокойно подтвердил Арман, будто не обращая внимания на состояние собеседницы. – Сегодня ее отпустили домой под поручительство и небольшой залог.

– Залог и поручительство – дело ваших рук? – Голос Эмильенны трепетал, как и ее сердце.

– Моих, – не стал скрывать Арман. – Как ты понимаешь, все ради твоих прекрасных глаз, красавица.

– Я не знаю, как вас благодарить, – пролепетала Эмильенна в величайшем волнении.

– Я могу подсказать. – На его лице появилась недобрая усмешка. Эмильенна невольно отпрянула, а Арман продолжал: – Раз уж мне пришло в голову заинтересоваться вашими родственниками, то заодно я навестил и вашего дядю.

– Дядю Этьена? Как он?! – Отвращение, промелькнувшее в голубых глазах секунду назад, сменилось надеждой.

– Отлично! Ожидает суда.

– Суда? – Эмильенна поникла. От нынешних судов не приходилось ждать ничего хорошего.

– Суда, на котором ему будет предложено сохранить жизнь, пожертвовав свой роскошный особняк в квартале Марэ в интересах республики. В моих интересах, если быть точным.

– Вы оставите дяде жизнь, лишив его всего?

– Именно так. Вас что-то не устраивает, моя милая? Впрочем, если вам не по душе такой расклад, вы можете изменить ситуацию. Ваши дядя с тетей выйдут на свободу и не потеряют ни единого экю из своего состояния, если вы станете более покладистой.

Над ответом Эмильенна не думала ни секунды:

– Дядя никогда не согласился бы на это!

– Надо полагать, – не стал спорить Арман. – А потому все останется как есть.

– И все равно я вам очень благодарна, – тихо проговорила Эмильенна, глядя ему прямо в глаза.

– Не сомневаюсь. Впрочем, – тон его слегка смягчился, – я не нахожу в себе сил и времени управлять несколькими имениями сразу, а потому планирую назначить вашего дядюшку управляющим. Пусть живет как и раньше, сохраняя мое имущество.

– Жить в своем доме как слуга – не лучшая участь. – Арман раскрыл было рот, чтобы возразить, но Эмильенна продолжала: – Однако это много лучше, чем смерть или нищета. Благодарю вас, месье де Ламерти. Да благословит вас Господь за этот добрый поступок. Добрый настолько, насколько это возможно для вас.

– Хорошее уточнение. Я не занимаюсь благотворительностью. Я вытащу вашу родню из-под топора, но их имущество станет моим. Думаю, это справедливо и довольно гуманно по нынешним временам. – Помолчав немного, он добавил: – Безусловно, вы понимаете, что ваши родственники не будут даже догадываться, где вы и что с вами!

Эмильенна не стала возражать. Как ни тяжело было осознавать, что дом, где прошла ее юность, перейдет в руки Ламерти, отрадная мысль о том, что дядя и тетя спасены и не лишены крова, была истинным успокоением для ее истерзанного сердца. Она действительно испытывала горячую благодарность к Арману, понимая, что для столь циничного и корыстного человека подобное благодеяние – поистине добродетельный поступок.

Что же касается условия, что дядя с тетей ничего не узнают о ее положении, оно к лучшему. Каково знать, что твое дитя (ибо ее любили как дочь) отдано подобному человеку, пусть они и обязаны ему жизнью? Узнай дядя Этьен, как обстоят дела, он предпочел бы смерть позору зависимости от такого благодетеля! Пусть лучше ничего не знают или вовсе думают, что она умерла.

Рассудив подобным образом, весь вечер Эмильенна была чрезвычайно любезна с Арманом и даже пару раз ему улыбнулась. Арману еще не доводилось видеть улыбку на прекрасном лице своей пленницы, и потому он счел, что сегодняшними своими действиями немало продвинулся вперед в намерении подчинить ее сердце. Когда после ужина Эмильенна поднялась к себе, он развалился в кресле с бокалом коньяка и предался размышлениям на эту тему. Хоть определенные изменения в поведении своенравной мадемуазель де Ноалье и имелись, в целом он рассчитывал на гораздо больший успех.

Арман недоумевал, что же ей еще нужно. Он спасает ее родню от смерти и нищеты, щадит ее саму который день, хоть она и полностью в его власти, делает подарки, которыми так легко растопить женское сердце. И что? Пара улыбок и «Я вам так благодарна!». Это все? Другая уже давно была бы без ума от его благородства и великодушия. Но нет! Мадемуазель де Ноалье всего этого явно мало.

Размышляя таким образом, Арман стал думать о женщинах вообще. Нетрудно догадаться, что прекрасный пол пробуждал в нем крайне мало уважения. Женщины виделись ему слабыми, глупыми, корыстными и мелочными созданиями. В истинную добродетель он не верил, считая, что те, кого свет почитает добродетельными, либо просто глупы и чопорны, либо умело скрывают свои пороки, но чаще всего они просто не встречались с достойным искушением. Себя самого Арман считал более чем достойным для того, чтобы любая добродетель не устояла.

Он был убежден в своей красоте, тонком уме и обаянии. Более того, сами его пороки – циничность, высокомерие, презрение ко всему миру – вызывали в женщинах не меньший интерес, чем добродетели других. Покорить такого мужчину, а покорив, изменить его – вот тайная цель многих, кто запутался в сетях мрачной привлекательности Армана де Ламерти. Ни одну женщину не пытался он покорить, он лишь принимал их любовь, не скрывая своего безразличия и презрения. Множество разбитых сердец было сложено к его ногам, но ни одно из них не удостоилось даже сожаления. Он не любил и не уважал женщин.

И вот появляется девушка, не похожая ни на одну их тех, кого ему довелось знать. Будучи женщиной от природы, она словно была лишена их слабостей и обладала чертами, которых ее пол, по мнению Армана, начисто лишен: умом, смелостью, чувством собственного достоинства, а еще искренней верой (ибо женскую набожность Арман считал рисовкой или инструментом достижения своих целей). Нельзя сказать, что он одобрял характер Эмильенны, ибо та была его полной противоположностью, но явно счел ее достойной целью. В конце концов, только та победа имеет самый сладкий вкус, что досталась нам ценой немалых усилий. Простые победы для слабых и ленивых. Завоевывая эту добродетельную красавицу, можно позабыть о скуке, которая в последнее время становилась все явственней и невыносимей. Жить снова интересно, а значит, игра стоит свеч!

### Глава 7

Несколько последующих дней прошли для Армана и Эмильенны весьма мирно. Эти двое постепенно привыкали к обществу друг друга. Эмильенна перестала терзаться мыслью о том, что находится в доме и во власти постороннего мужчины. Безусловно, в иное время при подобных обстоятельствах ее репутация была бы безвозвратно погублена. Но во времена Террора все настолько перевернулось с ног на голову, настолько стали казаться мелочными и несущественными прежние нормы морали и приличия на фоне необходимости элементарного выживания, что ни сама девушка, ни кто другой не посмел бы ее упрекнуть в безнравственности. Более того, ее нынешнее положение, пусть ненадежное и зыбкое, как островки земли посреди болота, все же было много лучше, чем она могла изначально рассчитывать, а потому Эмильенна с каждым днем становилась все спокойнее, к ней возвращались прежняя живость и даже веселость.

Арман, в свою очередь, привыкал к постоянному присутствию постороннего человека в своем доме и в своей жизни. Он не мог похвастаться ни друзьями, ни любимыми. Что касается мужчин, то если он и почитал кого достойным своего внимания, то никогда не искал специально общества такого человека, не стремился проводить с ним время и делить досуг. Самого признания достоинства было более чем довольно, и оттого мало имелось людей, заслуживших его уважение, и никого заслужившего истинную дружбу этого умного, холодного, циничного гордеца. Что же до женщин, то их он почитал созданными исключительно ради любовных утех. Ну и возможности пополнить и упрочить свое состояние за счет удачного брака. Единственным достоинством слабого пола считал он внешнюю привлекательность, и ни одна женщина не задерживалась в его жизни долее нескольких недель. Мужчины искали его дружбы, женщины жаждали его любви, но Арману де Ламерти хватало общества одного-единственного человека – самого себя.

Так было до появления Эмильенны. Забирая ее из тюрьмы, Арман не имел на эту девушку определенных планов и не мог бы сказать, как долго захочет терпеть ее присутствие. Но теперь, увлекшись игрой и заинтересовавшись предметом этой игры, он даже стал получать удовольствие от компании постороннего человека. Удовольствие было тем ощутимей, что все было внове. Любой, кто добровольно лишит себя тесного общения, дружбы и любви, впервые испытав их хоть отчасти, не может не найти в том привлекательных сторон. Эмильенна стала для Армана новой игрушкой, а обольщение ее – новой игрой, которая постепенно вытесняла прежнюю забаву и спасение от скуки – игру в революцию.

С каждым днем Арман открывал достоинства удивительного существа, которое волею судьбы оказалось под его крышей. Помимо редкостной красоты, решительности, стойкости, добродетели, он с удивлением обнаружил в Эмильенне ум того глубокого, аналитического склада, который столь редко присущ особам ее пола. В ее суждениях всегда присутствовала холодная непоколебимая логика. Более того, она столь умело оперировала этим умением рассуждать, что могла бы считаться достойной преемницей софистов. Не было недостатка и в аргументации, а широта ее познаний и начитанность поразили бы, даже обладай ими мужчина.

Наиболее ярко достоинства ума Эмильенны проявлялись в спорах, которые стали для молодых людей ежевечерней традицией. Началось все с обсуждения и сравнения идей Руссо и Вольтера. Не успев отойти от удивления самим фактом, что девица восемнадцати лет вообще читала их творения, Арман поразился меткости, глубине и оригинальности ее выводов.

– Люблю ли я месье Вольтера? О нет! Столь много есть у него мыслей, с которыми не то что нельзя, но просто кощунственно соглашаться. Но кто может отрицать справедливость его суждения о вашем любимом Руссо? Разве не представляется вам величайшей нелепостью «золотой век» человечества, где все равны лишь в нищете, а добры вследствие неразумия и слабости? Да и не поверю я, что вы, с вашим отношением к жизни, можете проливать слезы над идиллиями Руссо, над его Эмилями и Элоизами. Признайте же! – Эмильенна так забылась в пылу спора, что позволила себе тон, каким, бывало, разговаривала с кузеном своим или дядей.

# Примечания

1

Экю – название средневековых золотых и серебряных монет Франции.