Снежана Федорова
Тени прошлого

Глава

Снежана Федорова

ТЕНИ

ПРОШЛОГО

Роман

Моему главному вдохновителю, первому читателю

и любви всей жизни. Спасибо, что веришь во все мои идеи

и помогаешь им реализовываться.

Глава первая.

Свои

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем.»

— Фридрих Ницше

Эдди

Я просыпаюсь не столько от будильника, сколько от боли в голове. Будильник просто добивает. Он дребезжит на тумбочке своим дешёвым металлическим звоном, будто маленькая злая тварь, которой нравится напоминать мне: утро всё-таки наступило, Эдди, время охоты.

В комнате ещё темно. За окном сереет дождь: холодный, липкий, омерзительный. Такие дожди особенно противны

в нашем городке, потому что здесь и без того всё выглядит так, будто давно сгнило, просто ещё не до конца провалилось под землю. Вся неприглядная серая грязь улиц, казалось, отражалась в них и нависала над домами. Мокрый асфальт с решетом из дыр, правильнее сказать грунтовая дорога с редким появлением асфальта, облупленные фасады единственной аптеки, она же магазин всего необходимого, виски и пива. Старая вывеска закусочной у шоссе: «У Пэм», оригинально, как и в любых таких же городках. Заправка на выезде из города, где собираются местные старики, которым смерть была бы большим подарком. Церковь с пустой парковкой по будням, да и по выходным тоже, единственный посетитель которой Инга, злобная старушенция, готовая терзать подростков с утра до заката. Трейлеры на окраине, куда же без них, где люди живут так, будто сама жизнь их когда-то забыла здесь и не вернулась.

Наш город стоит к северу от Техаса, на границе пыли, нищеты и привычки не задавать лишних вопросов. Из тех мест, где с тобой могут быть не знакомы, но всегда знают, чьим ты сыном был. По крайней мере точно и наверняка знают, чей я сын, великого детектива, практически местной звезды.

Пару секунд я лежу и пытаюсь вспомнить, кто я такой, без имени моего отца. Потом вспоминаю, отвращение отступает. Меня зовут Эдди. Мне тридцать восемь. Я перебиваюсь случайной работой, подработками, мелким ремонтом компьютеров, разгрузкой, иногда готовлю у Пэм, если срочно нужны деньги. По выходным я пью дома дешёвый виски и выслеживаю людей — падаль.

Не всех, конечно. Только тех, кто, по моему мнению, рожден добычей для таких как я. Тех, после кого собаки жмутся к заборам, а дети слишком быстро говорят, что всё в порядке.

Пэм

«У Пэм» по утрам всегда пахло одинаково: горелым жиром, старым кофе и мокрыми куртками. Запах въедался в кожу, в волосы, в мысли. Если провести здесь достаточно времени, начинало казаться, будто весь мир устроен как эта закусочная: снаружи холодно, внутри душно, липко, и всё держится на честном слове, дешёвом кофе и привычке не задавать вопросов.

Я стоял у плиты и переворачивал бекон. Жир шипел, брызгал на руку, но я даже не морщился. Пэм что-то бубнила у кассы, пересчитывая мелочь и ругая поставщика булочек, будто он лично был ответственен за упадок нашей цивилизации. За окном дождь мазал серым по стеклу, парковка блестела, как свежая рана. Копы зашли в начале седьмого. Я услышал их ещё до того, как обернулся: по тому, как дверь распахнулась слишком уверенно, по тяжёлым шагам, по мокрой коже ремней и по голосам, в которых с самого утра уже сидело раздражение.

Шериф Хадсон и его шавка, Билли Ройс. Старый и молодой. Один — с лицом человека, который слишком давно всё понял и теперь просто дорабатывает до пенсии, второй — с тем выражением, какое бывает у мужчин, искренне верящих, будто значок делает их больше, умнее и опаснее, чем они есть на самом деле.

— Кофе, Пэм. Чёрный, — сказал Хадсон, стягивая с головы мокрую шляпу.

— Мне тоже, — добавил Билли, усаживаясь за стойку так, будто она принадлежала ему. — И покрепче. День, похоже, будет паршивый.

Пэм даже не подняла на них глаз. Она потянулась за кофейником, поставила две чашки на стойку и только после этого сухо бросила:

— У меня тут других дней не завозили.

В таких городках копам не улыбаются. Им просто наливают кофе и ждут, когда они допьют, зададут свои вопросы, испортят воздух своим присутствием и наконец свалят обратно под дождь. Я продолжал стоять у плиты, будто ничего не слышу. В этом городе меня вообще удобно было не замечать: сын великого детектива Диксона, который сам ни черта толком не добился, перебивается подработками, чинит чужие компьютеры, таскает коробки и иногда жарит яйца у Пэм, если срочно нужны деньги. Люди любят простые ярлыки, потому что с ними проще жить, проще спать и проще не думать о том, что у человека внутри может быть что-то ещё. Но слышал я всё.

Билли понизил голос, хотя в пустой утренней закусочной это было бессмысленно:

— Судмед подтвердил?

Хадсон помолчал. Не так, как молчат люди, которым нечего сказать, а так, как молчат те, кому не хочется произносить вслух то, что уже нельзя отменить.

— Подтвердил, — наконец ответил он.

— И что?

— Её не там ударили. Сначала оглушили, потом тащили к ручью. Она была ещё жива.

Пэм поставила перед ними чашки чуть резче, чем обычно, и кофе плеснул через край на стойку. Она уже знала, конечно. В таких местах новости расползаются быстрее газа, особенно если речь идёт о мёртвом ребёнке.

— Господи, — сказала она глухо, не глядя ни на кого. — Сколько ей было?

Хадсон не сразу ответил, и от этой задержки в закусочной стало ещё тише, хотя вокруг всё продолжало жить своим мерзким утренним шумом: дождь мазал серым по стеклу, жир шипел на сковороде, старый холодильник с пирогами дребезжал в углу так, будто внутри сидело что-то живое и очень хотело наружу.

— Девять, — сказал он.

Девять лет — возраст, в котором ребёнок ещё не должен знать, что мир умеет быть таким. Я представил не её лицо, потому что дети в подобных историях слишком быстро превращаются в символы для чужой скорби, а руки того, кто это сделал. Руки всегда говорят правду лучше лиц. Сбитые костяшки, обгрызенные ногти, спокойные движения, привычка держать пальцы расслабленно или, наоборот, сжимать их слишком крепко. Был ли он в ярости или делал всё размеренно? Паниковал потом или поехал домой, вытер ботинки, вымыл руки, сел в кресло и включил телевизор?

Вот о чём стоило спрашивать. Но копы почти никогда не умеют думать в правильную сторону. Они любят факты, потому что факты можно сложить в папку, пронумеровать, подшить и отнести начальству. Настоящая мерзость в папки не помещается, она всегда расползается по краям и пачкает пальцы.

— Берём всех по кругу, — сказал Билли. — Отчима, соседей, того парня с лесопилки. Как его… Харлан. На него же пару лет назад жалоба была.

— Можете отчима не трясти, — буркнула Пэм.

Я чуть повернул голову, потому что вот это уже было интереснее.

Билли медленно посмотрел на неё поверх чашки, и на его лице появилась та самая улыбка, с которой маленькие люди пытаются казаться опасными.

— Это у нас теперь кто говорит? Пэм из убойного отдела?

— Это у нас говорит женщина, которая двадцать лет кормит половину этого болота и видит, кто с каким лицом садится за стойку.

— Тебе виднее, конечно.

— Мне — да, — ответила Пэм спокойно, и от этого её голос прозвучал ещё жёстче.

Хадсон отпил кофе и не вмешался. Он просто смотрел на неё поверх чашки, как человек, который уже понял: иногда полезное можно услышать даже там, где по инструкции слушать не положено.

— Почему не отчим? — спросил он.

Пэм вытерла руки о фартук, бросила короткий взгляд в окно, где дождь продолжал размывать парковку, и заговорила уже тише, но от этого убедительнее:

— Потому что такие, как отчим, если срываются, делают это дома. На кухне, в сарае, в коридоре, где ребёнок не успел увернуться. По пьяни, громко, тупо и так, чтобы потом весь двор делал вид, будто ничего не слышал. А тут её увели к ручью, в дождь, в темноту, туда, где никого не будет. И не просто ударили, Хадсон. Тут не психанули. Тут выбрали место.

Билли фыркнул, но уже не так уверенно.

— Сильно сказано.

Пэм повернулась к нему и посмотрела так, что даже я почувствовал, как в воздухе стало холоднее.

— А ты записывай, пока взрослые разговаривают. Глядишь, когда-нибудь пригодится.

Я почувствовал, как у меня медленно поднимается что-то вроде уважения. Не восторг, не симпатия — с этим у меня вообще всегда было туго, — а именно уважение к тому, что Пэм хотя бы предположением дошла до очевидного.

Она бросила взгляд в мою сторону.

— Эдди, бекон не спали. Мне сегодня ещё клиентов травить не хватало.

— Не спалю, — сказал я.

Мой голос прозвучал хрипло, будто я только что проснулся, и это было хорошо. Так и надо. Сонный, помятый, безобидный Эдди у плиты — человек, которому можно доверить омлет, но не мысль.

Билли всё ещё не отставал, потому что таким, как он, всегда нужно оставить последнее слово хотя бы рядом с собой.

— То есть, по-твоему, это местный?

— По-моему, чужой бы так спокойно не прошёл, — сказала Пэм. — Он знал, где нет камер, где редко ездят, где после ливня половину следов можно будет искать до второго пришествия. И он знал, когда её можно забрать так, чтобы никто сразу не поднял шум.

На этом месте я усмехнулся, но едва заметно, настолько, что со стороны это можно было принять за тик. Вот за это я и не люблю местных. Они иногда подходят совсем близко, почти касаются края правды, а потом каждый раз отступают, потому что если сделать ещё один шаг, придётся признать слишком неприятную вещь: самые опасные люди не рычат, не бегают с безумными глазами и не выглядят как чудовища. Чаще всего они варят тебе кофе, держат дверь, чинят соседке роутер и знают, когда лучше промолчать.

— Ублюдок сейчас, скорее всего, сидит где-нибудь и слушает радио, — сказал Билли.

Он ошибался. Такой человек не обязательно сидит где-то далеко и не обязательно слушает радио. Он может стоять в трёх ярдах от тебя и смотреть, как ты сыплешь сахар в кофе, пока ты даже не понимаешь, что такое интуиция или базовый сыскной метод, жирный козёл.

Хадсон поставил чашку на стойку и посмотрел куда-то мимо Пэм, будто видел не закусочную, а карту города со всеми его грязными углами.

— Если это тот, о ком я думаю, он уже делал что-то раньше.

Билли повернулся к нему.

— Убивал?

— Не обязательно. Но с нуля так не начинают. До этого что-то было: животные, дети помладше, странные разговоры, жалобы, на которые никто не обратил внимания. Такие вещи не падают с неба.

Вот здесь мне захотелось обернуться и посмотреть ему прямо в лицо. Просто чтобы понять, кто им помогает, потому что сами они не должны были дойти до этой мысли так быстро. Но я не обернулся. Вместо этого переложил бекон на тарелку, разбил о край сковороды два яйца и спросил:

— Им как обычно?

Пэм кивнула.

Они даже не взглянули на меня, и это было правильно. На кухне всегда есть человек, которого не замечают: человек в пятнах жира и с красными глазами, часть мебели, почти как кофеварка, почти как скрипучая дверь, почти как грязное окно, через которое видно, как время медленно жрёт этот город.

Хадсон заговорил снова, уже тише, и в его голосе появилась та усталость, которую нельзя сыграть, потому что она копится годами.

— Поговори с учителями. С соседями. С кассиршей на заправке. Не с теми, кто полезет рассказывать первым, а с теми, кто обычно молчит и помнит мелочи.

— Думаешь, кто-то видел? — спросил Билли.

— Думаю, кто-то что-то помнит. Может, не машину и не лицо. Может, просто взгляд, привычку, человека, который стоял не там, где должен был, слишком долго смотрел или вдруг стал слишком разговорчивым. Иногда дело держится не на том, что люди видели, а на том, что они почувствовали и решили забыть.

Хорошая мысль. Очень хорошая, даже слишком хорошая для этой пары.

Я поставил тарелки на выдачу и вытер руки полотенцем. Иногда мне кажется, что будь мой отец всё ещё в форме, он бы понял быстро. Он всегда любил играть в охотника. Только проблема старой школы в том, что они охотятся ради закона, а закон слеп и ленив: он приходит поздно, топчется на месте, задаёт не те вопросы, а потом удивляется, почему зло опять успело уйти через чёрный ход.

Я же никогда не верил в закон. Закон нужен приличным людям, чтобы им было спокойно спать по ночам, а для подонков вроде этого существуют вещи куда понятнее.

— Эдди! — крикнула Пэм, уже возвращаясь к своим булочкам, мелочи и бесконечной войне с поставщиками. — В подсобке мешок картошки. Сам он, видимо, не дойдёт.

— Сейчас, — ответил я и пошёл в подсобку, чувствуя у себя на затылке липкое, знакомое тепло.

Это была не жалость к ребёнку и не скорбь. Такие чувства хороши для церкви, свечек и мокрых глаз на похоронах. У меня внутри поднималось другое — очень холодный, очень ясный интерес, почти голодный в своей точности. Потому что где-то в этом гнилом городке сейчас дышал человек, который решил, что ему можно, а я всегда особенно хорошо запоминал тех, кто однажды позволил себе слишком многое.

Я всегда думал, что слово «психопат» — это что-то вроде ярлыка, который вешают постфактум: уже когда тело нашли, уже когда все соседи сказали «такой тихий был». Удобное слово. Избавляет от необходимости думать, как оно на самом деле устроено. А устроено вот как.

Есть люди, которые умеют читать других — не сердцем, а глазами. Точно и холодно, как читают карту. Видят, где у человека слабина, где привычная ложь, где страх, который он сам не называет по имени. Это не магия и не интуиция. Это навык. Просто у большинства он глушится эмпатией — неловко использовать то, что видишь, потому что больно смотреть. А если больно не смотреть — тогда и пользоваться незачем. Работаешь на одном двигателе вместо двух, и при этом летишь ровнее, потому что тебя не болтает от чужих эмоций.

Такой человек знает, какую кнопку нажать. И нажимает без того тихого внутреннего ожога, который мешает всем остальным. Именно это и делает его опасным. Не ярость, не безумие. Точность. Спокойствие. Умение стоять в трёх ярдах от тебя и смотреть, как ты сыплешь сахар в кофе, пока ты ещё только думаешь, что разбираешься в людях.

Я вытер руки о полотенце, взял мешок с картошкой и пошёл обратно. Кто бы это ни был — он здесь. И он уже знает про меня куда больше, чем знает про него весь этот долбаный участок.