Kitty Sabakevich
Идиотин

Глава первая

Молодого дворянина Посейдона Перепонкина в Энске любили все, кто хоть раз у него занимал, и не любили те, кому был должен он сам. Одним летним утром он, никому ничего не объяснив, сел в коляску и уехал.

Люди, что всю жизнь стояли подле него и говорили «не смей» — кухарка с поварёшкой, гувернёр, даже маменька, — разом потеряли над ним власть. Оставалась свобода: за воротами сказать «не смей» было уже некому — разве что ему самому.

Шерстекозлячий переулок был залит утренним солнцем, веяло сиренью. К помещичьему дому подкатила новая коляска на каучуковых шинах; на козлах сидел толстый бородатый кучер.

В большом помещичьем доме Перепонкин занимал целый первый этаж, флигель и два мезонина; при доме были экономка и два садовника. Юный барин только на днях кончил курс в университете. Среднего роста, сутулый — с тем тусклым блеском в глазах, какой бывает у людей, привыкших, что за них решают другие.

Из передней выскочил уездный предводитель дворянства, живший у Перепонкина в долг третий месяц, и завращал мигающими глазами — экипаж запаздывал. Услышал копыта — обмяк, выдохнул.

— Экипаж подан, как приказывали, барин! — залился янтарным басом кучер с совиным пером на шляпе.

Сиреневый куст свешивался из-за ограды. Гнедые щипали его не спеша.

Пассажир между тем проглотил передовицу «Азиатского вестника» и шёл по дорожке через старый сад к коляске.

Перепонкин, дожёвывая завтрак, занял место в коляске и молча подал кучеру знак трогать. Предводитель подождал, пока лакеи уложат тяжёлый саквояж, откланялся и пожелал счастливого пути.

Возница крякнул, щёлкнул вожжами, оторвал гнедых от энской сирени и погнал к железнодорожной станции. По правую руку коляску обходили крестьяне, низко кланяясь лошадям.

Экипаж мягко шёл в гору по глинистой дороге; в стороне стоял сосновый лесок, и из зелени с криком поднимались дупеля.

— Стой! — крикнул кучер своим гнедым и, как бочка, выкатился из экипажа на пыльную дорогу, спустился в канаву, набрал полные карманы крупных камней и вернулся, отдуваясь.

— Вот не угодно ли полюбоваться, — говорил он, рассматривая куски зеленоватых кристаллов величиной с гусиное яйцо. — Это что такое, по-вашему?

Перепонкин смотрел в сторону.

— Зумруд, — продолжал кучер. — Настоящий уральский зумруд. Вот вам крест — правда. Уж эту музыку мы отлично знаем. Едем сейчас по чистой россыпи, ей-богу! Бывает тёмно-зелёный изумруд, плотный — тот нам не рука, хотя тёмные попадаются большие. А вот такой бледный — наверняк дорогой. Да здесь кругом драгоценные камни, куда ни повернись. Вон в Энске или в Верхнем Невинске прямо в огородах изумруды копают…

Перепонкин попросил ехать быстрее.

Июньское утро вышло на славу. Дорога вилась между нив и берёзовых пролесков. Навстречу шли почтовые тройки; коляска обгоняла вереницы богомолок, спешивших в Екатеринбург к Тихвинской. Скоро коляска поскрипывала вдоль перрона.

— Хе-хе, охота смертная, да участь горькая, — сказал станционный смотритель Тихон Барабанов и осклабился.

Лицо у него было жёлтое, как старая газета. Табак он и нюхал, и закладывал за губы.

— Куда собрались, сударь? Никак в столицу, скажите на милость?

Не успели артельщики снести поклажу — к станции уже гремел поезд, слепя окнами и обдавая всех запахом каменного угля. Пар мешался с гарью, укутывая перрон.

Стая дворняг брызнула в стороны. Перепонкин боялся собак — и многого ещё: высоты, темноты, мелкой насекомой твари, чужих поднятых бровей, кометы, ожидаемой в будущем веке.

— А ну пошли отсюда, залётные! — крикнул Барабанов.

Смотритель знал каждую дворнягу наперечёт: бывало, крикнет «Эх ты, лещеватая бестия!» — и из стаи выбегала именно одна, хотя и не всегда такая.

— Тихон Громыч, — сказал Перепонкин, вываливаясь из наклонившейся коляски.

— Да вот стою тут как каторжный, на поезда гляжу каждый день… Эх, а сейчас бы водки, — сказал Барабанов, запуская жёлтые пальцы в старенький бархатный кисет. — Билеты уже не продают! Кассы заперли!

На плацформе зафыркала почтовая лошадь.

— Сдай назад! — крикнул смотритель. — Куда лезешь? Третий звонок не слышишь, что ли?

Не подозревал Перепонкин, что поезд этот вёз его совсем не туда, куда он хотел. А куда он хотел — того никто не знал и не узнает.

Глава вторая

Поезд шёл из Тюмени в Петербург через Казань и Москву; он принял уездных пассажиров и тронулся, дёргая состав звено за звеном. Сперва почтовый, за ним товарные, потом буфет и первый класс. Замыкал поезд вагон для мужиков, что ездили подённо на фабрику.

Посейдон — дома Пося, на французский манер Пепе — сбросил сюртук, повесил жилет на латунный крючок и сел в купе первого класса. Один. Он смотрел в окно, где проплывали и уходили назад фабрика, церковь, пруд, церковь. В Энске нечем было дышать.

— О Божи, — проговорил он со вздохом. Достал кожаную записную книжку с греческой надписью и, сделав две записи, задремал. Ненадолго: разбудила станция.

Раскошношёрск был известен тем, что тамошнее земство второй год не могло решить, как звать жителей — раскошношёрцами, раскошноштянами или раскошнобургцами — и в бумагах писало безопасно: «обывателями».

По вагонам прошёл толстый проводник в белых перчатках, пошатываясь и кланяясь в каждое купе, даже если дверь была заперта. Приглашал отобедать, выпить раскошношёрского ликёру или знаменитого божоле с ирбитских виноградников. Готовили недурно. На обед был говяжий бульон, котлеты неизвестно из кого и осетрина а-ля рюс. Посейдон запил всё крупными глотками из графина, ликёра с анисовой не взял, щедро дал на чай, пошёл к себе — заполнить дневник и подвести счёты.

— Изволите папиросу? — остановил его звонкий тенор.

Это был незнакомый юнкер из купе напротив. Небольшой, полный, румяный, в веснушках — даже на губах и внутри ноздрей. Из-под картуза торчали рыжие кудри, глаза большие, голубые, похожие на умные и честные.

Перепонкин любил ум, любил честность, но окружить себя тем и другим не умел: не хватало характера, не хватало веры в своё право. Сказать прямо он не мог. Дома, прося у кухарки чаю, он не говорил «дай чаю», а мялся: «Как бы мне чаю…» — и фальшиво покашливал в кулак. Вот и теперь взял папиросу, повертел её тонкими пальцами, вздохнул и выдавил:

— О Божи, извините, сударь. Я бросаю.

И тут же машинально закурил.

— А я обожаю курить. — Юнкер пустил дым из ноздрей. — Я, надо вам сказать, еду из Мурзинской Елани в Нижний на ярмарку и везу целый саквояж самоцветов. Не угодно ли поглядеть?

Посе было не до того, и он сказал, что взглянет позже. Но когда юнкер, показалось ему, собрался зарыдать и пасть на колени, Пося сконфузился:

— Хорошо-с, извольте… Я взгляну.

Зайдя в купе, молодые господа сели. Юнкер раскрыл саквояж и стал выкладывать камни на столик; в стороны брызнули зелёные ящерки.

— Не пугайтесь: ящерки-с, — деловито пояснил он. — Заводятся в камнях, как мыши в зерне. Чем камень дороже, тем их больше; по ним и цену смотрим.

— Целый клад! — продолжал юнкер. — Это тумпас. Это смольяк. Чёрный раухтопаз. — Дальше пошли аметист, кварец, колчедан, берилл, красавец-изумруд. Венчал коллекцию неогранённый брильянт величиной с яйцо дрофы. Перепонкину больше всех полюбился прозрачный камень с железом наверху — оказалось, вагонная перечница.

— А вот вам история. Ей-богу, всё так и было! — Юнкер сиял не меньше своих камней. — Послал раз граф к нам на Урал дворецкого — купить камней на месте.

Пося уже не глядел на него. Под столиком сидела ящерка — он покосился на неё и подтянул ноги, надёжно защищённые от ящериц горчичными штиблетами.

— Вы слушаете? — продолжал юнкер, не дожидаясь ответа. — Жил тот у моей бабки, тогда ещё молодой. Лето, жара, народ пьёт. Полез дворецкий в погреб — со свечой, как и положено дворецким, — а на кадушке с груздями лежит гнёт — камень. Поднёс к огню — просвечивает.

Ящерка юркнула под бархатное сиденье. Опасность миновала, и он тут же зевнул в кулак от скуки.

— Сторговал у бабки за двугривенный: глупая, рада. Повёз в Петербург, а на дороге встречает каторжного жида-ювелира. Тот глядь на все камни: «Продайте вот этот». И синенькую в зубы. Дворецкий смекнул — за двугривенный целую пятёрку! — и отдал, забыв про графа. А камень-то был берилл кровяного цвета, в кожухе, оттого и не видно. Ушёл потом в Вену тысяч за пятьдесят. Бабка, в волости говорят, продешевила шибко.

Помолчав, юнкер прибавил:

— А граф-то тот берилл подарил своей возлюбленной, шведской принцессе. Камень был такой большой, что она подумала, будто граф намекает: повесь, мол, себе на шею да утопись. А всё дурной перевод виноват: не поняли друг друга.

Перепонкин подтвердил, что все шведские принцессы слабы умом, — хотя ни одной из них не знал.

Подошла станция.

— Стольный Тварьск, — объявил вполголоса обер-кондуктор. На ступенях перрона сидели мужики; справа была школа, слева церковь.

Вечерело, клонило в сон. Кряхтя, в вагон поднялся заштатный священник — коренастый старик в коричневой рясе с кожаным поясом. Правый глаз, подёрнутый бельмом, был полузакрыт; на носу — бородавка. Он тщетно искал в тамбуре икону, перекрестился на рычаг, вынул из красного платочка просфору и с поклоном положил перед проводником.

— Ваш билет, — потребовал кондуктор. Поезд тронулся.

— Мне билета не нужно. Я езжу зайцем.

— Зайцем оно покойно, — прибавил он. — Ни у кассы не толкайся, ни билета не ищи, да и кондуктора ласковей. Одна выгода.

В нём Перепонкин узнал отца Иллариона Вратоадова. Грехов за ним водилось довольно. Жил нетрезво, не ладил с причтом, путал метрические записи. Поговаривали, что венчал тайком за деньги и продавал нерадивым чиновникам свидетельства о говении. Слухи держались тем крепче, что был он беден и имел много детей, таких же неудачников: сыновья без дела, дочери не замужем.

Толкаясь костлявыми локтями, старик пробрался к ним и сказал дребезжащим голосом:

— Вы, господа, обо мне не беспокойтесь! Мне ваших беспокойств не нужно. Ни перин, ни соусов, ни фортепьянов — ничего. А вот насчёт пивка да водочки ежели помилосердствуете — тогда другое дело! — Он с надеждой оглядел соседей. — Велите на знакомство рюмочку!

— Вы же человек божий, — строго сказал рыжий юнкер. — Стыд надо иметь.

Это Вратоадова задело, и завязался спор. Все трое, нарушая приличия, заговорили о вере. Перепонкин всегда выпытывал у незнакомцев про доходы, политику и здоровье, а про религию — и подавно.

— А что вы скажете о единстве церкви, батюшка? Отчего у нас за Уралом полно двоеданов?

Вратоадов закис и осел на сиденье, как квашня. Потом собрался:

— А отчего вы расколом католиков не интересуетесь? В тысяча пятьдесят четвёртом году папа римский и патриарх цареградский предали друг друга анафеме. Кто из них двоедан?

Юнкер поглядел на растерянное лицо Посейдона и заступился:

— Полно, батюшка. Человек по простоте спросил, а вы его тысяча пятьдесят четвёртым годом по лбу.

Отец Илларион вставил:

— Эх, налили бы водочки.

— Бог дал хоть сельтерскую, — отозвался юнкер. — Всё лучше, чем ничего.

— Ладно, — не унимался Пося. — А откуда у Христовых апостолов столько русских имён? Лука, Михаил, Матвей, Яков, Семён, Пётр, Андрей, Иван. На Ближнем-то Востоке, тысячу восемьсот лет назад?

— Дак эти имена и пришли на Русь — с верою вместе. Это вас в честь апостолов зовут, а не их в честь вас.

От такой простой логики отец Илларион вдруг перестал казаться страшным.

За окном проплыла безымянная станция, качнуло, графин звякнул о стекло. Пося снова повернулся к Вратоадову. Тот перекрестился.

Перепонкин был набожен, но не религиозен: иногда подпевал на левом клиросе в энской церкви, открывая рот и не зная слов. А кто-то даже, говорят, видел его в синагоге. Успокоения в вере он не искал — а тут вон какие ответы.

Посейдон посмотрел на юнкера. Тот ковырял в носу.

— А если иные вовсе не веруют? — спросил Пося.

— Вы не верите, а я верю. У Вольтера кто-то говорит: не было бы бога — люди б его выдумали. А я так скажу: нет бессмертия — рано или поздно его изобретёт великий человеческий ум.

— А вот, к слову, — вступил юнкер. — Поп у нас в уезде до того молитве поверил, что в засуху, идучи в поле дождя просить, нет-нет да и прихватит сапоги, плащ да зонт под мышку — чтоб на обратном пути, не приведи господь, не подмочило. Каков? Вот это, простите-с, вера! А заговорит о Спасителе — ровно сияние от него по избе, бабы и мужики ничком валятся.

— Хорошо, что цените, — улыбнулся Илларион. — С такой верой и замурованный в стене проживёт припеваючи. А вы где обучались?

— В университете был, да не кончил, — ответил юнкер.

Священник перекрестился.

— А зачем человеку вера, батюшка? — не унимался Пося.

— Чтоб иные мысли в голову не лезли. Она наполняет её, как квашню закваской: дурному и подойти не к чему, проходит мимо.

Отец Илларион отёр губы рукавом и покосился на дверь.

— Ну-ка налейте старому да закусить дайте, — хитро смеялся он. — Голодный-то и архиерей украдёт.

Посейдон кликнул человека и велел подать из буфетного вагона водки и чего-нибудь с икрой.

— Пока несут, батюшка, может, изгоните из меня бесов? Вдруг сидят.

Отец Илларион был священник опытный: его и в новый, Владимирский приход за тем переводили. Сам протоиерей выбрал было его — анафемствовать болярина Льва Толстого. Да тут требовалось иное.

Случай редкий: отчитывать, да в поезде, да на голодный желудок. Порывшись в требнике, он велел зажечь свечи перед образом на столике, надел епитрахиль и стал читать положенные молитвы. Юнкер прислуживал: поставил Перепонкина на колени и строго следил. Буфетчик с графином и подносом тартинок стоял в дверях, качаясь, и плакал, точно на похоронах.

Когда приложились ко кресту, Вратоадов сказал коротенькое слово о любви к ближнему и милосердии божием — и один глаз его покосился на поднос с графином.

— Нет, ты ему епитимью назначь, — настаивал юнкер, пряча усмешку в кулак. — Да построже. Чтоб чувствовал! — И он украдкой подмигнул Вратоадову.

Дошло до платы за требу. Вратоадов объявил, что в поездах господь не видит, что творят миряне, а в дальней дороге и пост блюсти не обязательно, — и потянулся длинными губами к рюмке.

Перепонкин выпрямился, расправил плечи и оглядел купе так, будто впервые рад был, что на свете есть и другие грешники.

— Батюшка, а когда же бесы выйдут?

— На девятый день ждите, — отвечал отец Илларион, осоловелый и довольный. — В поездах они не выходят: шибко их боятся.

Поезд стал на полустанке.

— Стоим две минуты, — пробормотал сиплый бас снаружи.

Прошли две минуты, ещё две. Пять, десять, двадцать — поезд стоит.

— Что за чёрт, — юнкер не выдержал, вышел и пошёл к паровозу.

— Иван Матвеич! Скоро ли? — кричал обер-кондуктор под паровоз.

Машинист выполз на брюхе — красный, мокрый, с сажей на носу.

— Ты человек или нет? Чего гонишь? Не видишь? Это не паровоз, а ведро! Не повезу!

— Что же делать?

— Что хочешь! Давай другой!

Помощники бегали кругом, стучали, кричали. Начальник станции в красной фуражке стоял рядом и втолковывал что-то машинисту. От всего этого тянуло спать.

Когда юнкер вернулся, Посейдона не было. Вратоадов сидел один в компании полуштофа.

Собирая камни в саквояж, юнкер во хмелю сунул с ними и казённую вагонную перечницу.

Пося вернулся и застал обоих смеющимися. Немного послушал и понял, что смеются над ним: юнкер показывал, как он стоял в купе на коленях. Сказать прямо, что обижен, он не умел; а пуще того боялся, что, обидевшись, останется один, без их весёлой компании.

И тогда он сделал то, что делал всю жизнь: засмеялся вместе с ними. Смеялся громко, показывая, что и ему смешно, — а внутри было пакостно, стыдно, будто он сам себе дал пощёчину, сам же за неё раскланялся. Даже устал от смеха и сел.

Из раскрытой записной книжки юркнула зелёная ящерка. Книжку он тут же захлопнул и отодвинул подальше.

Так прошло два дня. Маленькие станции, мерное покачивание состава, торговцы на перронах — всё перемешалось с бестолковыми рассказами юнкера и хитрыми присказками отца Иллариона, который на каждой станции собирался сойти, но почему-то всё оставался.

Глава третья

Чем ближе к Москве, тем чаще остановки. Народу набивалось всё больше. Юнкер, Перепонкин и Вратоадов потеснились в угол.

— В тесноте, да не в обиде, — сказал Вратоадов.

А народ прибывал и прибывал. В Бутылочногорловске зашли дама с попугаем, при ней прислуга, говорившая по-французски; купец с детьми; почтенная барыня, везшая померанского шпица в коробках; несколько чиновников; господин с рыжими бакенами, в цилиндре, скрывавшем лысину.

Поезд тронулся. Попугай присел и сказал: «Mon Dieu!»

Спать было негде. Чтоб убить ночь, пили бутылочногорловское пиво и придумывали, как устроиться хоть на три часа. Юнкер вдруг оживился.

— Господа, есть средство. Только не знаю, согласитесь ли. Один из нас изобразит сумасшедшего. Другой при нём останется, третий пойдёт к обер-кондуктору: везём, мол, расстроенного родственника, был спокоен, а теперь буянит, и для безопасности прочих его бы отсадить.

Отец Илларион перекрестился и согласился — спать хотелось.

План был прост. Сыграть сумасшедшего никто не вызывался. Бросили жребий. Трезвее всех был Перепонкин — ему бы и быть благоразумнее, но он, по обыкновению, полез со всеми и выиграл.

Обер-кондуктора застали в вагоне третьего класса. Ладони его в белых перчатках были сложены на груди. Нелепая затея удалась: друзьям тотчас отвели отдельное купе. На остановках за дверью сердились голоса:

— А это купе? Потрудитесь отворить!

И тише, с опаской, отвечал кондуктор:

— Извините, как бы чего не вышло: тут больной… сумасшедший… неспокоен.

Шаги удалялись. Друзья заснули, насмеявшись.

Спал Перепонкин дурно. Душили кошмары; под утро он несколько раз просыпался от собственного крика. Встал в десять. Вратоадова и юнкера не было. Он и представить не мог, что случилось ночью.

На глухом полустанке сторож пробежал под окнами и закричал:

— Караул! Багаж унесли!

Юнкер с Вратоадовым, не одевшись толком, выскочили на перрон.

— Вон он! — показал юнкер. — В поддёвке и шляпе, похожей на клоунскую, — держи!

— Держи окаянного! Мой узелок! — Вратоадов бежал следом, подобрав рясу.

— Какой узелок, отец? Когда ты в вагон вошёл, у тебя ничего не было. Это мой саквояж.

— Дак я и говорю — твой.

Вора на перроне не было: он уезжал в тронувшемся поезде, держа на коленях саквояж — тот самый, с камнями.

— Стой! Стой! — крикнул юнкер вслед красному огоньку. Огонёк мигнул и пропал за поворотом.

На плацформе осталось двое: священник, которому терять было нечего, и юнкер, у которого увезли камни.

А поезд уносил вора с саквояжем — и спящего Перепонкина. Обер-кондуктор распорядился приставить к буйному рослого детину в железнодорожном картузе. Тот сидел напротив и смотрел не мигая.

На подмосковной станции Морфей покинул Посю. Пося застегнулся, достал полотенце, взялся за дверную ручку. Детина вскочил, обхватил его сзади и повалил на диван. Руки его сжимали, как тиски.

— Чего вам? — задыхался Пося. — Пустите!

Детина пыхтел и давил сильнее.

— Погоди, голубчик. Посадят тебя на цепь — узнаешь.

Тут Пося понял. Его, здорового, держат за буйного, и это несправедливо до того, что хоть кричи. Он и всю жизнь так делал: где надо было упереться, покорно опускал руки и соглашался. Прослыть смирным сумасшедшим выходило покойнее, чем затеять при всём вагоне свару. И он дал мучителю отдышаться.

— Хорошо, сударь. С места не двинусь. Пустите.

Детина не поверил, но, видя, что больной лежит смирно, разжал руки и сел напротив. Глаз с него не сводил.

Пося искренне солгал и обиделся, когда ему не поверили.

В Москву прибыли на Рязанский вокзал. Полдень, жара, выжженные дома просили дождя. Паровые поршни встали, и лакеи в красных рубахах кинулись к багажу. Перепонкин смотрел на город из окна, как арестант.

Смотрел он и на выходящих. Господин встречал даму с попугаем — и попугаю радовался больше, чем даме. Попугай сказал: «Mon Dieu, quelle ville!» Купца обступили дети. Шпиц выскочил на перрон и весело залаял на Москву.

В коридоре спросили:

— Здесь больной?

— Точно так, господин начальник.

Щёлкнул замок. В дверь просунулась фуражка с красным верхом. Пося рванулся к ней с воплем:

— Господин начальник станции, ради бога!..

Голова в красной фуражке отдёрнулась, замок громыхнул — и Пося уже барахтался под навалившимся детиной.

Через десять минут пришли трое больничных служителей. Двое взяли за руки, третий с детиной — за воротник. Так буйного и вынесли.

На плацформе Пося вдруг увидел в толпе того самого вора — с саквояжем юнкера в руке.

— Держите его! Вор! — закричал он, забыв о служителях.

Городовой свистнул. Вор кинулся бежать, но ноша была тяжела; он бросил её и пропал в толпе. Городовой поднял саквояж, крякнул и едва донёс.

— Что у вас там за тяжесть? Нести невозможно, — отдувался он, подавая саквояж Перепонкину как его вещь.

— Камни.

— Ну понятно. Вам, сударь, в больницу — и верно.

На плацформе стоял жандармский полковник с подусниками и голубыми глазами под цвет околыша. При виде всякого, кто имел чин, голос или хотя бы громкие сапоги, Перепонкин внутренне делался меньше ростом и спешил согласиться прежде вопроса. И он воскликнул:

— Господин офицер, умоляю, выслушайте!

Тот сделал служителям знак и подошёл.

— Чем могу быть полезен?

Держался полковник хладнокровно, но взгляд бегал, у губ залегла складка. Перепонкин рассказал всё — нервно, запутанно.

Лицо жандарма то выражало участие, то сомнение. Так кивают, слушая детей и сумасшедших. Когда Пося кончил, полковник сказал, глядя в сторону:

— Видите ли… я не сомневаюсь. Но вам ничего не стоит десять минут поговорить с доктором. Он убедится, что вы здоровы, и отпустит. Я ведь в этом деле не судья.

И был так любезен, что дал Перепонкину в провожатые своего помощника, взяв с него честное слово не бунтовать и не бежать.

В экипаже он ехал выпрямившись, улыбаясь, словно гордясь своим провожатым, — и от этого казался всё более сумасшедшим.

Больница открылась не сразу. Сначала был долгий серый забор, за ним ворота, а потом запах — карболка пополам с кислыми щами. За воротами ждали решётки на окнах; на крыше вертелся ржавый петух, а на нём сидел настоящий и поворачивался вместе с ним.

Приехали к часу визитаций.

Глава четвёртая

Ждать пришлось недолго. Больного приготовили, и в приёмную явился целый консилиум: главный врач, ординаторы, смотритель, сторожа и десятка два студентов.

Профессор Василий Феликсович Вельзешперн был почтенен и хорошо одет: поверх жёлтой тройки из башкирского кашемира — белый халат, золотое пенсне на цепочке. Он подошёл и обдал больного валерьяной и хересом.

— Ну-с. Садитесь, покорнейше прошу.

Профессор уставился на него. Перепонкин отвернулся — и засмеялся. Так бывало с ним ещё в гимназии: смех нападал именно тогда, когда смеяться было нельзя.

— Не волнуйтесь, — сказал доктор, не спуская с него тяжёлых глаз. — Врагов тут нет. Они остались в другом городе. Кругом добрые люди, многие вас знают. Меня, к примеру, не узнаёте?

От этого тона Пося не сдержался и захохотал.

— Поражение мозга идиотином, господа, — тихо сказал профессор студентам. И, наклонившись, прибавил вполголоса: — Вот он, чистый случай для моей работы.

Профессору случай подвернулся кстати. А больной понимал одно: теперь каждый смешок, каждое резкое слово поставят ему в улику. Оттого и удержаться не выходило вовсе.

Доктор спросил имя, лета, занятие, родителей. Посейдон отвечал коротко и точно.

— Отчество от имени Бювет? Папенька ваш был француз?

— Совершенно верно.

— Да-с. Ясно-с. А скажите, какой нынче месяц?

— Июнь.

— А перед ним?

Тут вышла беда. Пося путал июнь с июлем. Чтоб назвать прошлый месяц, он считал от марта по пальцам, сбился, обозлился и выпалил:

— Июль!

Студенты переглянулись. Он понял, что сказал, побагровел и залепетал:

— А хоть бы и июль… Я нечаянно-с…

Он сжался, выставил локти. Сторожа бросились. Он замахал руками, кого-то задел. Повалили, связали.

— Raptus, — раздался за спиной размеренный голос Вельзешперна. — Бурный порыв.

— И всё же: зачем вы приехали в Москву? — спросил доктор.

Перепонкин молчал.

Открыли саквояж. В нём лежали камни — и ничего больше.

— А где же платье, сударь?

— Это чистые изумруды, — сказал больной.

Профессор не удивился. Велел сторожу достать один. Тот вытащил вагонную перечницу — хрустальную, с железным верхом.

— Да-с. Чистый изумруд. У заражённых идиотином это обычное дело.

Осмотрели карманы. В них нашлись железнодорожная гайка, лайковая перчатка с левой руки и свёрнутая вчетверо вырезка из «Азиатского вестника»:

«Объявляется набор в труппу, которая покорит Париж и Лондон. Требуются на роли молодые люди хорошего состояния, желающие вспыхнуть и погаснуть. Плата за испытание — 150 рублей».

— Ясно-с, — сказал профессор. — Пожалуйте в палату.

Сторожа вывели его под руки. В ушах стучало, пахло нашатырём и мелом. Посейдон понял: теперь он для всех больной. Доказывать нечего.

Его вели длинным коридором, пропахшим карболкой. В подсобке он споткнулся обо что-то живое. Петух и две курицы с кудахтаньем кинулись врассыпную.

— Проходите, сударь, это подсобное, — сказала кастелянша и отворила тяжёлую дверь.

Через двор его повели в дальний каменный флигель. В седьмой палате было темно и сыро, по стене ползла мокрая полоса. Поступившему выдали халат и полотенце с номером семь. Писарь обмакнул перо, скрипнул в книге фамилию, лета, сословие, диагноз — и поставил точку. Больной сел, вздохнул, сказал «О Божи». За спиной щёлкнул замок.

За этой грустью застал его больничный ужин. Чёрный хлеб с отрубями, сельтерская, пюре, рыбные котлеты с огурцом. На десерт — козий творог со следами варенья.

Больной тосковал и думал. Зачем уехал из Энска? Вспоминал усадьбу, сад, экономку, мягкую коляску, поезд с попутчиками.

Пилюли раздавали каждому и следили, чтоб не выплюнул, не передал соседу. Приняв пилюли, Посейдон свалился.

Палата подобралась пёстрая. Тихомиров — бледный, с книгой на коленях. Чижов смеялся и тогда, когда повода не было. Немец Шталь — в трауре из-за невесты, побрившейся в знак любви наголо. И молодой грузинский князь, оприходованный за то, что подписал с Наполеоном трактат. Пося их не упомнил и обращался ко всем «сударь».

К ужину обязанности уже распределились; одному ему занятия не нашлось, и это сочли дурным признаком.

Перед сном разговор о политике и доходах перешёл к медицине. Сошлись на том, что вещь она бесполезная, для отвода глаз. Тихомиров сказал: от всех болезней одно лекарство — время, а доктора берут деньги за то, что и само пройдёт. Князь требовал вернуть ему Мальту. За окном, во дворе, заорал красный петух — и все умолкли. Это было самое умное из сказанного за вечер.

Глава пятая

Перепонкин проснулся от петухов — тех самых, что давеча выскочили у него из-под ног в служебной комнате. Больничные кровати, высокие стены. Жизнь тут шла своим чередом — тоскливо.

Он смотрел в потолок: там была лепнина. «Нелепая лепнина», — подумал он и с этой мыслью проспал до прогулки.

На прогулке все были заняты важными делами: кто лазал по деревьям, кто подметал листья. Сосед по отделению — толстый молодой блондин Виктор Пораженческий, сын мелкого помещика — ловил шмелей. Сажал в аптечную банку и показывал каждому, к кому имел расположение, а за неимением таковых — простому мужичью. Шмели в банке отдавали Богу душу. Виктор хоронил их с почестями, выписывал живые цветы. Делал из этих похорон свои выводы, но делиться ими не любил. С людьми был вежлив, но рассеян — смотрел мимо, в траву, и если замолкал на полуслове, значит, увидел что-то интересное.

Себя Виктор почитал главным над всеми насекомыми и мелким зверьём, что вредит садам, и воевал с ними без пощады. На зиму его враг засыпал по норам — и Виктора отпускали домой.

Раз он поднёс банку и Посейдону.

— Слышите? — И он потряс банкой у самого уха. — Бьётся, бьётся, а толку?

Больной прислушался. Внутри шмель бился о стенки, гудел, искал щель, которой не было. Темно, тесно, где верх, где низ — не разобрать. Он отошёл в сторону и засомневался: а может, я и вправду сумасшедший?

За мыслями, обедом и ужином так и пролетел день. Кормили отменно, хоть и скупо — кукурузная каша, гусиное яйцо всмятку, хлеб с маслом. От сельтерской было несварение. Перепонкин, вернувшись в палату, повалился в постель лицом вниз. За окном сеялся дождь — то вспыхивал в ночном свете, то гас. В соседней палате кто-то кашлял. Он подумал, что впереди ещё целая ночь, натянул одеяло на голову — и услышал сквозь него звуки рояля. Играли в коридоре, худо умея.

Ему отчаянно захотелось писать. Писать матери он не желал, зато имел адрес Льва Толстого — и написал ему.

«Кругом меня нет ни одного свежего человека, и потому я позволяю себе обратиться к вам. Теперь я в трудном возрасте, когда пробуждается проклятый алкалоид идиотин, найденный у меня докторами. Я не знаю, что есть истина. Одно у меня осталось непоколебимое желание — не быть как все, и это желание удерживает меня. Скажите мне только одно: что сделать, чтоб жизнь стала лёгкой и никто не вызывал презрения.

П. Перепонкин».

Письмо он отдал дежурной сестре. Та посмотрела на адресата и коротко, но ясно усмехнулась.

Ответ пришёл через две недели — в сером конверте, надписанном чужой, писарской рукой. Посейдон вскрыл его при всей палате.

«Милостивый государь, Лев Николаевич получает до полусотни писем в неделю и отвечать каждому не успевает. По его поручению посылаю Вам брошюру. Остаюсь готовый к услугам, секретарь».

Брошюра называлась «В чём моя вера?» и была из тех, что в России не печатают. На полях карандашом отчёркнуто было одно место — и не то, которого ждал больной.

Он написал снова: что мяса в лечебнице и так не дают, а земли, которую надлежит возделывать, при седьмой палате нет — разве что двор, но по двору ходят куры. Как быть человеку, если весь его труд — вовремя открыть рот и проглотить пилюлю?

Ответ был скорый: «Делай, что должно, и будь что будет». Что именно ему должно, граф не написал.

Письмо он сложил в восемь раз и спрятал под подушку — но от волнения не под свою.

До полуночи играли в винт на одной тумбе. Чижов хохотал и сыпал анекдотами на всё отделение.

— А знаете, господа, — начал Чижов с учёным видом, — что Пушкин был в опале, уволен со службы, картёжник и дуэлянт?

— Мой дядя-полковник тысячу в год получает, — вставил Ячников.

— А за Пушкина царь все долги выплатил. За тебя кто выплатит?

— Император. У нас империя, а не царство.

— А в «Вестнике» писали, — не унимался Чижов, — будто Гоголь «Мёртвые души» списал с древних папирусов: в раскопках нашли его рукописи.

— Как же его рукописи попали в раскопки?

— Этого наука не объясняет. Наука доказывает.

— О Божи, — вздохнул Посейдон.

— А я вам скажу, господа, что наша интеллигенция измельчала, — заговорил Ячников. Жалкие, ничтожные люди. Вот в Англии — там парламент, там Гладстон. А у нас что? Земство да становой.

— Гладстон старик, — заметил Пораженческий, не отрываясь от карт. — И говорят, Англии не существует.

— Как не существует? А Нельсон? А генерал Мур?

— А так. Выдумали.

— Кто выдумал?

— Польские жиды.

Чижов задумался. Ячников закурил папиросу не тем концом.

Перепонкин смотрел на карты, на масти, на алебарду валета пик — всё плыло, растекалось, голоса уходили вдаль.

— Ходите, Посейдон, у вас несомненно есть тройка.

— Да он спит.

Слышались обрывки — про Байрона, политику, эрцгерцога, компот.

Как только он лёг, сон прошёл весь и сразу. Рядом лежал сосед Тихомиров, натянув одеяло до носа. За окном лило.

— Вам не спится? — проговорил вдруг Тихомиров.

— Не спится.

— Тут все не спят. Доктора говорят — болезнь. А по мне — просто незачем.

— Отчего сами пришли? — спросил Перепонкин.

— А куда мне. Жена умерла, дети разъехались, деньги вышли. Три года строил теорию, что всё на свете устроено неправильно, но поправимо. Вышла превосходная теория. Одна беда — места мне в ней не нашлось.

В коридоре переступал ночной служитель.

— Вам сейчас кажется, что это недоразумение и скоро разрешится, — сказал Тихомиров. — Поначалу так всем кажется.

— А потом?

— Проходит.

— А сколько вам лет, сударь? — спросил Перепонкин. — Такой обширный жизненный путь.

— Девятнадцать, — сказал Тихомиров.

Перепонкин помолчал и сказал:

— Да. Это много.

— Спите, — сказал Тихомиров. — Omnia transeunt, praeter idiotinum. Всё кончается. Это единственное, что осталось от моей теории.

Перепонкин закрыл глаза. Тихомиров ещё что-то бормотал — тихо, ровно, как дождь за окном.

Глава шестая

На следующий день с Посейдоном приключилась история, которую он потом рассказывал так часто и так по-разному, что ей перестали верить вовсе.

По его словам, в тот день в лечебницу заехал сам государь — за чем именно, никто толком не знал. Пося уверял, что выбирать любимых юродивых. Будто бы Пося полюбился ему с первого взгляда, и его велено было одеть и подать к подъезду.

На выходе Пося наткнулся на высокого господина с бакенами, во франтовском пальто. Помертвев, он шаркнул ножкой и потянулся к руке. Господин руки не дал и объявил, что он не их величество, а всего лишь камердинер. Это поразило Посю до глубины души: неужели такие солидные люди бывают в лакеях? И ради чего?

Дальше в рассказе шли красные дорожки, оркестры, дворец, государыня с лорнетом и завтрак с осетриной; подарки сыпались без счёта. К этому месту слушатели обыкновенно уже расходились.

Так ли было — кто его знает. Но эта история пошла Посейдону на пользу: начальство во главе с Вельзешперном с того дня стало отличать его от прочих. Собрался кружок юношей, желавших ему подражать, и он стал у них за идола. От совета врачей пошли послабления: разрешили театр, телеграф, церковь, трактир и даже Петербург.

Слухи эти дошли и до крёстного — вместе с тем, что крестник в лечебнице.

С утра над Москвой стояли дождевые тучи, было тихо и скучно.

Крёстный, Ганнибал Мамонтов, бывший интендант и офицер, был высокий седой старик тридцати шести лет и носил на обеих руках перстни. Один, с крупным тёмно-зелёным изумрудом, он машинально тёр о жилет, когда собирался сказать что-нибудь важное. Лицо у него было апостольское: бородка с проседью, кроткие голубые глаза, тихий голос — всё благочестивое, кроме рук, которыми он гнул подковы. Своей набожностью и скукой он вогнал в блуд двух жён. Постов не нарушал, по праздникам подпевал на клиросе баритоном и любил беседовать о божественном, особенно о Тайной вечере и казнях египетских.

В комнату посещений Мамонтов вошёл, отворив дверь тростью, словно входил в подозрительный погреб. Он уже хотел обернуться и уйти, но увидел крестника, поджавшегося за большим дубовым столом, как серая мышь, и прослезился. Прикрыл глаза ладонью, блеснул перстнями.

Был он золотой человек: через него доставали всё — отару овец, скрипку Страдивари, хоть губернатора. Привирал для красного словца, но так безобидно, что и сам себе верил. Иностранные слова он сыпал наугад: «наивно» значило у него «серьёзно», а «хаос» — «глупость». Любил цитировать Гюго и Мопассана. Слова «грация» и «цивилизация» меняли у него смысл по настроению; когда сердился, оба слова означали одно и то же — мошенничество.

— Вот, принёс. Посчитайте. В етой пачке сорок тысяч. По векселю ещё тридцать у приказчика. Ети ассигнации на десять.

Он вывалил на стол целую кучу кредиток и бумаг.

— Остальное управляющий принесёт. Я на Кавказ, а оттуда, может, в Египет. По концессии. Всё ваше лечение будет оплачено в срок.

Посейдон растопырил тонкие пальцы, перебрал кредитки и бумаги, выпил полграфина воды, спрятал вспотевшие ладони под халат и, сидя, поклонился.

— О Божи. Но сего более чем достаточно.

— Ах да, извините, это не вам. Это я по карточному долгу должен рассчитаться с доктором Вельзешперном. А вам вот две тысячи. Из этой кучи.

Крёстный сунул ему ещё свёрток: пять фунтов конфект, фунт сыру и банку зубного порошку. Посейдон тут же развернул конфекту и положил за щёку.

— Да потрудитесь объяснить, что за недуг?

— Да сущая невинность. Профессор говорит — всему идиотин виной. А в остальном всё благополучно.

Не дожидаясь отъезда крёстного, Посейдон сгрёб со стола всю кучу — и свои две тысячи, и докторские — и понёс в кассу лечебницы. Кредитки торчали из охапки, как перья из недощипанной курицы; он придерживал их подбородком. По дороге встретил делового и весьма порядочного господина и тут же, прямо на больничной лестнице, вложил всё до копейки в предприятие, сулившее миллионы. Деньги были не его, и он их не понимал.

И вернулся довольный в палату, но, вернувшись, осведомился — и узнал, что лечение в заведении ничего не стоило.

Ни благодарности, ни даже прощания крёстный не дождался и немало этому удивился.

На больничном дворе уже смеркалось. Мамонтов вышел и остановился. Мимо него прошёл господин подозрительного вида в клоунской шляпе, на ходу пересчитывая бумажки, схожие с теми, что крёстный только что отдал крестнику. Мамонтов проводил его глазами и насупился.

Из-за угла доносился гул истопной. У телег сидели подёнщики и молча курили. Из подворотни вышла рыжая собака, толстая, как свинья. Она покосилась на визитёра, зевнула и пошла дальше.

Мамонтов покачал головой и молча сел в экипаж.

Глава седьмая

Сразу после вечернего впрыскивания и пилюль Перепонкин остался в палате один — всех распустили на субботу и воскресенье. Он было приготовился к молитве на сон грядущий, открыл рот — и тут почувствовал резкий запах псины. На стене выросла тень. Он медленно повернулся.

Из-за зелёной лампы, не моргая, выглянул мелкий бес. Он появился в аккурат на девятый день, как и говорил Вратоадов. Больной так и застыл с открытым ртом.

Бес вышел из-за лампы, чуть прихрамывая: при каждом шаге лапа становилась то куриной, то козьей.

— С кем имею честь? — спросил Перепонкин.

Бес потупил большие красные глазки.

— Канцелярист я, по бумажной части, — пробормотал он, словно оправдываясь.

— Не стесняйтесь, — сказал Перепонкин. — Подойдите ближе. Я человек без предрассудков.

Бес сделал несколько шажков. Вдруг мордочка его по-собачьи сморщилась, глаза закатились.

— Апчхи!

Чихают все: крестьяне, полицеймейстеры, тайные советники и мелкие бесы. Больной не стушевался — только обвёл взглядом палату. Пустая. Гость, кряхтя, отошёл от лампы, вытер мордочку о занавеску и почесался.

— Извините, ваше-ство… я нечаянно…

— Ничего, ничего.

— Ради Бога, извините. Я не желал!

— Ах, успокойтесь, право.

Перепонкин со школьных лет знал: нет на земле ничего хорошего, что в основе своей не имело бы гадости. И брезгливость он подавил.

Бес захромал к записной книжке. Цокнул копытцем, наступил в чернильницу, поклонился, шаркнул лапкой в реверансе.

— По чину, ваше благородие, состою при особе его превосходительства — директора адской канцелярии, — пояснил он вполголоса и воровато оглянулся.

— Пилюлю не желаете?

Бес насадил на свиное рыльце черепаховое пенсне и с недоверием рассмотрел пилюли сквозь треснувшие стёкла. Мех его начал переливаться пятнами. Он помолчал.

Бес выхватил пилюлю и бросил в коридор; там её склевал петух, который к утру выздоровел.

— А чем изволите заниматься? — спросил Перепонкин.

— Определённых занятий у меня нет, — ответил бес, кашляя. — Раньше людей искушал, — он молниеносно выплюнул длинный змеиный язык и схватил им мёртвую муху с края стола, — совращал с пути добра. Теперь это и плевка не стоит: путей добра не осталось.

Он поглядел на живую муху, ползавшую по лампе.

— К тому же люди стали хитрее нас. Попробуйте искусить человека, что университет кончил, огонь и медные трубы прошёл! Вот вы, например. Как я стану учить вас обмануть кого на рубль, когда вы без моей помощи тысячи цапнули? Это у вас, милостивый государь, учиться надо.

Перепонкин одобрительно покивал, раскрыл записную книжку и записал туда что-то.

— Да, служу вредному делу и за обман получаю жалованье. Я нечестен. Но сам по себе ничто — лишь деталь необходимого зла. Все уездные чиновники вредны и даром берут жалованье. Стало быть, виноват не я, а время. Появись я двести лет спустя — был бы другим.

Он мечтательно раскрыл пилюлю, лизнул порошок, чихнул с такой силой, что покатился по столу и ударился о лампу. Встал, отряхнулся.

— Пардон. Единственное, что спасает нас от чиха, — проговорил бес, — глоток невесть чего из случайного пузырька.

Воспользовавшись замешательством Перепонкина, он приложился к первому попавшемуся и жадно напился. Чих прекратился. Прикрыв когтистой лапкой рот, бес рыгнул — и по палате пролетел лёгкий аптечный дух.

Больной потянулся к графину.

Потом бес рассказал, что мелкая работа осталась. Они, бесы, подталкивают юнцов писать ругательные стихи, учат курить, пьяных купцов — бить прислугу, жён — изменять мужьям, прячут очки на лбу хозяина, чтоб тот полдня искал. В нужный час подбрасывают водку или табак.

— В политику, в искусство, в науку давно не вмешиваемся — ни рожна в этом не смыслим. Паровозов боимся. Изничтожать их надо было в детстве, когда они самоварами были, а теперь поди подойди к нему — эдакая громадина. Иные бросили ад вовсе. Отставные бесы вышли в люди, женились на богатых институтках — кто открыл адвокатскую контору, кто мелкое издательство, кто пошёл по ростовщической части. Живут дельно и уважаемо.

— А доход с этого изрядный? — оживился Посейдон, который у всякого нового знакомца первым делом выпытывал про доходы.

Бес только махнул лоскутом крыла.

Тут бес завалился на бок, нахохлился, поджал лапы — куриную и козью — и сделался похож на свиристеля зимою. Потом резко приподнял зад — из-под меха, со звуком откупоренной бутылки, выкатилось рябое яйцо неправильной формы.

— Извините, ваше-ство… нечаянно…

Яйцо покатилось по краю стола, упало. Раздался писк. Мелкий детёныш летучей мыши вскарабкался по стене и повис на гардине у форточки вниз головой.

— О Божи, — вздохнул Перепонкин. — Вы совсем не имеете стеснения, сударь. Не каждый смог бы нестись при незнакомых господах.

Бес подпрыгнул, замигал, шерсть на холке встала дыбом.

— Извините… нечаянно…

— Раз уж можно нынче вести себя столь нескромно, то и я буду нескромен. Скажите: какое содержание вы получаете?

Бес повернул к нему небольшую медную слуховую трубку.

— Живём в больницах, в пансионах, в домашних печках. За отопление не платим, жалованья нет. Плохо живётся, хоть по миру иди. Помогаем грешникам украсть провизию, себе отсыпаем чуть: табачку щепоть, мелочь. Так и перебиваемся.

Бес предложил закурить: поднёс папиросу к своему заду — и она задымилась. Так же ловко подставил его к носу Перепонкина. Тот не умел отказывать — засмолил прямо в палате и в ответ на любезность налил бесу случайного лекарства из пузырька. Бес выпил, раздобрел и разговорился.

— Значит, вас из меня изгнали?

— Да. Бесы так и путешествуют: сами в поездах не можем, боимся. Вселимся в кого-нибудь, а тот тут же возжелает ехать, чёрт знает куда.

— Значит, вам из Энска в Москву понадобилось, ваше неблагородие?

— Именно так-с.

И Перепонкин тут же нашёл тому подтверждение. Он давно замечал за собой: чуть подступала хворь — его так и тянуло в собрание, в трактир, на вокзал, под любым ничтожным предлогом, и всякий раз он возвращался с чувством исполненного долга, разнеся по городу свежих бацилл.

Бес повращал глазами, замигал, потом прищурил один, закрыл другой и, словно невзначай, достал из-под меха свиток.

— Вы бы не могли подписать вот тут и тут. Сущая безделица.

Перо пахло керосином. Больной подписал, не читая.

— Милостивый государь, — сказал Перепонкин, — пребывая в этом заведении, вы, верно, набрались опыта. Нет ли у вас сведений, как избавиться от идиотина?

— Есть одно верное средство, — отвечал бес, почёсываясь.

Он сделал вид, что хранит страшную тайну, и приложился к самому уху — так близко, что две-три блохи без труда перебрались на голову Перепонкину.

— Печень, сударь, — вот что выделяет идиотин. Возьмите домашнюю кошку, лучше без глистов. Огладьте до мурлыканья. Сами лягте, а кошку положите справа от пупка, чтоб мурлыканье ушло в печень.

И тут бес со всей силы пнул Перепонкина копытцем в бок.

— Зачем вы дерётесь! Мне больно!

— Извините. Привычка. Простите ради Бога. Больше не буду.

— А почему же вы всё время извиняетесь?

— А потому, что стыдно занимать место в вашем мире. Так вот, это нехитрое средство изрядно ослабит идиотин. Сам Вельзешперн так говорил. Только в больнице запрещают — не по науке.

Бес добавил ещё, что пожилой жид из Новороссии на базаре рассказывал о гимназисте с похожим недугом. Того и розгами лечили, и на горох ставили — ничего не брало. А как стал прикладывать мурлычущую кошку к печени — через полгода всё как рукой сняло.

Больной почесал затылок. Кошки в больнице — против всякой гигиены. Но бес говорил дельно.

Неожиданно раздались шаги: в палату на запах дыма вбежала сестра милосердия и распахнула окно. Бес в ту же секунду исчез, а Перепонкин притворился спящим. Так и уснул — с мыслью, что утром справится у нового знакомца о своих слишком тонких пальцах.

Утром бес пропал. Остался лишь запах керосина да махорки и несколько круглых катышков козьего помёта. Рассыпанные порошки и покусанные пилюли подтверждали: не сон.

Глава восьмая

День был как все прочие и отличался лишь тем, что ходили слухи, будто к обеду станут давать отбивные котлеты. Вместо осмотра в палату явились молодой доктор и кастелянша — и повели Перепонкина в другой флигель.

В круглом зале, ступенями уходившем к потолку, собрался консилиум. Внизу, бородатые и важные, сидели профессора; выше, рядами, — безусые студенты: скрипели карандашами и перешёптывались. В воздухе вместе с карболкой витал стыд. Посреди, под стеклянным колпаком лампы, стоял Вельзешперн и читал по бумаге.

— Я, господа, пришёл к заключению, что человек умирает по недоразумению, — сказал Вельзешперн, поправляя пенсне. — Органы его этого намерения не разделяют. Мозг выдерживает сто сорок шесть лет, сердце — сто девяносто четыре, а одна моя печень проживёт тысячу двести сорок три года и переживёт всю кафедру, если отделить её от меня, дать ей автокефалию и отпускать по рюмке хересу после обеда. Хозяин ей только мешает: сердится, читает газеты, иногда женится. Стало быть, человек есть наименее долговечная часть собственного тела.

Профессора молчали. Молодой прозектор записал про херес, а декан спросил, из каких сумм содержать печень.

Подвели больного. Профессор крякнул в кулак и оглядел его строго, поверх пенсне. Потом взял его руку за кисть, поднял и держал на весу.

Больной хотел было упасть в обморок — что-то закружилось в голове, — но любопытство удержало.

Он был жалок. Тощие руки торчали из халата, голову он втянул, как черепаха, и мигал. Зала молчала.

— Наблюдаем-с несколько недель, — начал профессор. — Идиотин у молодого человека высок чрезвычайно. Анамнез таков: телом здоров, три пуда весу, рост средний, голова малая; курит; ест за троих; в разговоре мелочен; печень расширена, ибо идиотин требует утешения. Главная же странность в том, что алкалоид не выходит через фурункулы, как у всех порядочных отроков, а копится внутри. Ломброзо учит, что в каждом дремлет дикий предок; так вот, господа, в нашем больном этот предок не дремлет, а бодрствует и просит обедать. Прилагаю стенограммы, валики фонографа и карточки в трёх видах: анфас, профиль и со спины. Nobilis non cogitat, sed patitur.

Он отпустил руку, выхватил из жилетного кармана стеклянный пузырёк с мутной зеленоватой жидкостью и поднял над головой.

— А вот, господа, и сам алкалоид во всей красе!

Больной сморщился от стыда. Прежде ему и в голову не приходило, как много места в этом мире он смеет занимать.

— А в доказательство, господа, — продолжал профессор, — сейчас мы дадим больному поесть, и он поест. Извольте наблюдать. Даву! Принесите-ка яичницу или что там у вас нынче на завтрак.

Принесли холодную яичницу и ломоть хлеба с маслом. От стыда Перепонкин делался прост, как зверь: хотел либо спать, либо прятаться, либо есть — иного не оставалось. И он принялся кушать.

— Вот, господа, смотрите, что я говорил! Полагаю, теперь всё ясно, и доказательства исчерпывающи.

Вельзешперн сел, вытер испарину со лба и с пенсне.

Зала шумела. У Перепонкина поплыло в глазах. Толпа учёных слилась в одно, надвинулась, закачалась, распухла в громадину, потом сделалась маленькой, как бутылка, и вместе со стульями ушла вглубь залы. Профессор что-то говорил, срывая то рукоплескания, то выкрики.

Вышел другой доктор в белом халате и сказал:

— Можете уводить больного в палату. Следующий по списку консилиума — померанский шпиц, выстреленный из пушки.

Перепонкина увели.

Резолюция вышла такая: предложение пересадить больному печень крупной собаки отклонить как вздорное; алкалоид же, изгнанный лекарством из одной части мозга, переходит в другую, а потому надлежит ждать, пока сам выветрится: после двадцати пяти лет он встречается реже.

В палате между тем уже обсуждали, как доктор блестяще доказал влияние алкалоида.

В тот же день, по обыкновению, был обход. Дойдя до седьмой палаты, доктор справился о состоянии больных, осмотрел зрачки и языки и завёл речь о роли нервов в организме.

За то, что Перепонкин не был в буфете на завтраке, Перепонкина наказали. Что он был главным лицом на консилиуме, кастеляншу нисколько не беспокоило: режим есть режим. Кто бы мог представить, что его недуг привлечёт такое внимание, — прежде он думал, что болеют только бабы да лошади.

Соседи по палате расспрашивали его: как же это — что же он предпринимал для излечения? Посейдон, дабы помочь медицине, принялся вспоминать все испробованные средства. От идиотина он ещё ничего не пробовал — по причине недавнего открытия оного в себе; зато от блуда и запоев вывалил всё, что когда-либо знал.

— Началось с того, — заговорил он, — что отец диакон рекомендовали водку с хреном внутрь — не помогло. Гликерия Анисимовна, особа набожная, дала мне ниточку с Афонской горы и советовала на ночь присыпать голову мышьяком. Ниточку я носил, а присыпки убоялся — всё же яд. Раз даже лизал жабу: насоветовал один гимназист, отъявленный шалопай. Вздор, разумеется. Ничего не помогло — иначе не сидел бы я тут.

— А юлианиум не пробовали? — спросили его. — Средство действенное, дорогое, заграничное. Выписать можно только у жидов в Новороссии — лекарство-то из Греции везут!

С мыслями о новом лекарстве больной подошёл к больничному окну. Стало душно. Он сел, как бездомная собака, положив подбородок на подоконник с потрескавшейся белой краской. Каким воздухом пахнуло ему на лицо и шею!

За его спиной гудел спор, а за окном июльский вечер удался на славу. Солнце в золотистой кайме, чуть тронутое багрянцем, висело над крышами, готовое нырнуть за дальние колокольни. За окном кричал разносчик. Тени и пятна полусвета по дворам уже растаяли, воздух поседел; на одних только куполах ещё играла позолота. Было тепло. Недавно прошёл дождь, и без того прозрачный воздух сделался лёгок и душист.

Мимо по мостовой, влажной от летнего дождичка, прокатила нарядная коляска: кони лихие, в лоске, седоки — мещане в соломенных шляпах, при удочках, да гимназист в светлой фуражке, с веслом. Везли их на дачу — рыбу подёргать, по лесу побродить, чаю на воздухе попить.

Сердце его сжалось. Они едут в поле, где пахнет клевером, а его ждёт душная лечебница с арестантским обедом да ранним отходом ко сну. Он завидовал дачникам — всякому, кто волен, когда вздумается, пойти искупаться в реке, названия которой не знал, — завидовал ямщику, улыбающемуся лакею, не глядя на их чин и достаток.

— Юлианиум, юлианиум… — слово это не выходило у него из головы.

Вечером в палату зашла кастелянша Даву. Дама представительная, с холодными глазами и едва заметными усами — вроде отставного прусского вахмистра.

Перепонкин сидел на койке и читал руководство к лечению женских венерических болезней с иллюстрациями М. Шварца, на латыни, — единственную книгу, какую удалось выпросить у фельдшера. Завидев даму, он перевернул её картинками вниз.

— Я к вам от профессора, — сказала она с немецким выговором. — Потрудитесь облечься и следовать за мной.

— Виноват-с… я сейчас… — Перепонкин путался в рукавах больничного халата. — В халате можно-с или надеть сюртук? Простите, я по-домашнему.

— Не стесняйтесь. Наденьте сюртук. Если позволите, я бы присела? — сказала она, уже давно сидя.

— Ах, извините! Прошу вас. — Он любезно предложил даме пузырёк с валерьяной. — Не угодно ли лекарств?

Даву в белой перчатке провела по спинке кровати и нашла пыль — должно быть, ещё с прошлого царствования.

— Зачем меня зовут, не знаете? — робко спросил больной.

— Странный вопрос. Откуда мне знать. Готовы? Ordnung ist die halbe Genesung, die andere Hälfte ist auch Ordnung. Не заправляйте рубаху в панталоны. Профессор этого не любит. Ну-с.

По дороге встретился Алабин. С кастеляншей он раскланялся, а за её спиной подмигнул больному: ну что, брат, ведут?

В передней пахло нашатырём, спиртом и свежим лаком. За дверью гудел бас профессора. Слов не разобрать — одни раскаты. Некто отвечал ему тонким дрожащим голосом.

Дверь хлопнула. Мимо Перепонкина вынесло маленького доктора — красного, в каплях на висках, с рукой в кармане. Он вцепился ему в локоть мокрой ладонью и захихикал:

— Лют нынче. — Доктор перекрестился дважды. — Но ничего, ничего. Желаю лёгкого пару.

И юркнул в коридор.

Даву отворила дверь:

— Их превосходительство просят.

Перепонкин вошёл. Профессор сидел за столом, красные мясистые руки на ручках кресла, светлые глаза сквозь золотое пенсне. На шее — орден святой Анны. Перед ним лежала бумага.

— Нехорошо-с! — начал Вельзешперн рычащим басом. — В больнице без году неделя, а уже безобразничаете. Получил я нынче анализ ваших… гм… извержений-с. Идиотин! Тут чёрным по белому: «разновидность дворянская, с примесью меланхолии и карточной страсти». Капля идиотина убивает лошадь. А в вас его четырнадцать гранов. Даже у Бонапарта было меньше. Месяц — и от рассудка вашего останется одно воспоминание.

— Но Василий Феликсович…

— Но, но! Назначается вам лечение по новейшей германо-шведской методе профессора Блюмкранца. Was man nicht heilen kann, muss man gründlich behandeln. Идиотин надлежит выпарить. — Профессор отворил шкаф и достал медный аппарат вроде самовара с трубками. — Камера: больного внутрь, голову наружу, тело — паром в семьдесят градусов. Засим промывание мозга ромашкой через ноздрю; жжёт малость, да дня на три слепнете — пустяки. Засим пиявки на темя, венчиком, по двенадцати штук. Понедельник — камера, среда — голод, четверг — восемь яиц и фунт говядины, пятница — пиявок вдвое.

— Василий Феликсович! — простонал больной. — Я же помру.

— Не преувеличивайте. Помирает один из пяти. Прочие либо выздоравливают, либо впадают в тихое отупение, что тоже недурно: дурные мысли их более не мучают. А думаете, я вас мучаю — ошибаетесь. Я об вас забочусь. Как отец. Как… — Вельзешперн пожевал губами, — …как отец вашего кишечника, ежели вам так любо это слово. Всё! Даву! Ведите его.

Дверь отворилась. На пороге стояла Даву — с лицом палача.

— Пожалуйте-с.

Он побрёл к выходу. В дверях обернулся:

— Василий Феликсович… а ну как не переживу лечения?

Профессор не поднял головы от бумаг.

— Напишем в журнал: «скончался от избытка идиотина». Звучит научно. Может, и статью в Берлин пошлём. Ступайте.

И Посейдон, чувствуя, как подгибаются колени, поплёлся за кастеляншей.

Глава девятая

В те дни пришло письмо от крёстного, по обыкновению начатое «Mon cher ami». Он писал, что в погоне за юлианиумом ему в Крыму продали мушмулу за две тысячи шестьсот семьдесят два рубля ассигнациями. «Распробовал — кислятина, а грации против юлианиума никакой. Да ведь здоровье, сударь, не купишь, оттого его и продают втридорога: дёшево запросишь — никто и не поверит, что лекарство». Перепонкин спрятал письмо под подушку, к прочим — целой пачке, перевязанной аптечной тесёмкой; каждое было про одно: наливки да гибнущее отечество, а лекарства от идиотина как не было, так и нет. Никто бы и не поверил, что о лекарствах хлопочет человек по имени Ганнибал.

Распорядок оставлял Перепонкину много досуга, и он проводил его за перепиской. На столике у койки громоздились конверты, марки, чернильницы и нелинованная бумага. Сторож подавал почту дважды в неделю и всякий раз качал головой: из дамских переписок, знал он по опыту, добра не выходит ни больному, ни лечебнице.

— Перепутаете вы их, барин, — сказал сторож, кладя на столик новую пачку. — Помяните моё слово.

Перепонкин вёл разом семь переписок, а по иным подсчётам и девять. Каждое письмо было воображаемым свиданием с той или иной возлюбленной. Совершенства, которых в них не было, он видел во всех семерых сразу.

Главное место занимала Ангелина Сатановская: она обладала всеми добродетелями, кроме умения мыслить. Дальше — троюродная тётка из Могилёва, разорившаяся артистка Брунгильда Кшесинская-Жабо, две казанские гимназистки, Лизавета N. из Орла и ещё три дамы, чьи имена Перепонкин путал, отвечая одной под именем другой. Никого это не смущало: ответы у всех выходили одинаково тёплые.

В письмах он был корнетом кирасирского полка, что стоит в селе Кириллове, а ныне поправляется после лёгкого ранения на учениях. Ранение менялось от письма к письму: в понедельник контузия, во вторник сабельный порез, в среду падение с лошади. Дамы разницы не замечали и сочувствовали все одинаково.

Писал он и по казённой части. В министерство финансов — с прожектом брать с болезней пошлину по чину: с идиотина, как с недуга дворянского, вдвое, зато и лечить особо. В Синод — с запросом, зачтётся ли лечебница за монастырь, ежели соблюдать посты. Из министерства отвечали, что прожект принят к сведению. Синод не ответил вовсе, и Пося счёл это за согласие.

Раз он написал и самому себе — в лечебницу, на своё имя, с обратным адресом села Кириллова. Письмо пришло на четвёртый день, распечатанное, с пометою сторожа: «Читано». Пося прочёл и нашёл, что корнет пишет складно, но хвастает.

Главный же труд его был не в письмах, а в конвертах. Надписывал он их с таким тщанием, что почерк выходил чужой, крупный и красивый: иные дамы, знал он, только по конверту и судят. Сургуч покупал у сторожа по копейке за палочку и подозревал, что его обсчитывают.

Ангелина писала длинно, с французскими пируэтами, поминая сирень, Бетховена и тяжкое бремя женской судьбы. В конце каждого письма оставляла за ним третью кадриль и велела быть в субботу непременно. На субботу у Перепонкина всегда приходился обход профессора Вельзешперна — в письмах это шло за осмотр полковых лошадей ветеринаром.

Однажды он запечатал всё разом, торопясь к ужину. Тётке в Могилёв ушло признание, писанное казанской гимназистке: про родинку у ключицы и про то, как он целовал бы её за беседкой. Гимназистке же досталось письмо к тётке — с просьбой выслать тёплые панталоны и пять рублей в долг.

Из Могилёва пришёл ответ. Тётка жаловалась на здоровье и пять рублей выслала. Про родинку не обмолвилась ни словом — то ли не разобрала почерк, то ли разобрала слишком хорошо.

Сторож, подавая этот конверт, ничего не сказал. Только поглядел и покачал головой.

Глава десятая

Великолепным утром всё семейство Сатановских собралось в гостиной. Отец в зелёном фраке и высоком клетчатом галстуке стоял перед окном и с большим вниманием рассматривал мух через линзу золотых очков. Дочь сидела за пяльцами; её небольшая ручка в чёрной митенке грациозно и медленно подымалась над канвой. Аида Аллилуйевна раскладывала на диване пасьянс.

— Ты послал в кирасирский полк приглашение, Богдан Богданович? — спросила она мужа, трогая мизинцем большую бородавку. — На сегодняшний вечер?

— Как же, ма шер, послал, — ответил он. (Ему запрещено было называть её матушкой.)

— Маменька, — заговорила вдруг Ангелина, — а мсье Перепонкин приглашён?

— Какой ещё Перепонкин?

— Он действительный офицер. Он очень интересен, я с ним в переписке состою полгода.

— Это что ещё за новость?

— Да; он собой хорош и молод, его все боятся. Он ужасный дуэлист! — Ангелина мечтательно подняла глаза, а маменька нахмурила брови, изучая чёрный волос, украшавший бородавку. — Я бы очень желала его видеть.

Богдан Богданович перебил дочку:

— Что тут видеть, душа моя? Ты думаешь, он так и смотрит лордом Байроном? Пустяки! Ведь и я, душа моя, в кои-то веки слыл забиякой.

Ангелина с изумлением посмотрела на неуклюжего родителя, засмеялась и поцеловала его в щёку. Богдан Богданович сконфуженно чихнул, испугав мух.

— Не знаю, приедет ли этот офицер, — промолвила Аида Аллилуйевна. — Может быть, и пожалует.

— Смотри не влюбись в него, — заметил отец. — Я знаю, вы все такие теперь… восторженные.

— Нет, — простодушно возразила Ангелина и покраснела.

Помещики — большие охотники давать балы и звать офицеров, дабы нехитрым этим ходом сбывать дочерей замуж. Таков был и Сатановский — врач в отставке, действительный статский советник, владелец шестисот шестидесяти шести десятин и просторной усадьбы в двух верстах от больницы.

Сатановский служил некогда в той же больнице, по хирургической части, но при виде крови падал в обморок; по лени, по любви к деревенской жизни вышел в отставку, зажил помещиком средней руки. Супруга его, Аида Аллилуйевна, урождённая Котлобесова, происходила не совсем законным образом от знатного московского барина. Дочь Ангелина лицом походила на отца, по-французски говорила хорошо, на фортепьянах играла порядочно и воспитана была в либеральном духе — мать, говорят, давала ей читать даже Мопассана.

Сатановский поиграл линзой на солнце, взял шляпу с павлиньим пером и пошёл распорядиться, чтобы в госпиталь, где поправляли здоровье офицеры, послали верхового с приглашением.

По солнечным дням больничный парк был полон. Больных из нервного отделения отпускали подышать, и они разбредались по аллеям, занимаясь кто чем: один щипал траву, повторяя за лошадьми, другой спал в обнимку с деревом, третий гонялся за голубями. Пося же с Пятницким, играя в богов Древней Греции, жгли муравьёв стеклом.

Их игру прервал цокот копыт, потом свист и наконец голос верхового. Верховой приподнял шляпу и закричал:

— Его пр-дитство действительный статский советник Сатановский, здешний помещик, приглашает господ, принимающих лечение, пожаловать к нему сию минуту на ужин!

Всадник мелькнул пингвиньим пером и исчез.

— Чёрт знает что такое! — ворчали больные, выбираясь из углов. — Покоя хочется, а тут этот Дьяволовский со своим чаем! Зачем ужин, почему не завтрак?

— Не Дьяволовский, а Адовский, — поправил кто-то.

Посейдон оторвался от важного дела и задумался. Мысли его разбегались, а выбрать он не мог: что лучше — глядеть, как корчатся под лучом его муравьи да как разделённая надвое гусеница ползёт обеими половинами разом, или же ехать на бал?

Но оттого, что давно не был в свете, он согласился: неплохо бы блеснуть туалетами и завязать выгодные знакомства. Да и Ангелина писала, что ждёт его в субботу непременно, — а корнету кирасирского полка не явиться было бы неловко. Другие больные тоже загорелись любопытством. Шли, конечно, пешком: лошадей содержать им было не на что.

— Какой же это Сатановский? — рассуждали они дорогой. — Не тот ли, что заведовал хирургическим отделением?

— Нет, тот не Сатановский, а Баранов, и вроде с «фон»…

Так, переругиваясь, они и дошли. Впереди проступили синие окна большого дома. Аркадий Алабин — плотный, безусый, чующий еду на расстоянии, — потянул носом, обернулся и сказал:

— Да, здесь еда должна быть. Нюхом чувствую запах пирожных с кремом.

У порога гостей встретил сам Сатановский. Пожимая каждому ладонь, он убедительнейше просил извинить, что не оставит их на ночлег: наехали сёстры с детворой, и в усадьбе не нашлось ни единой свободной светёлки. Видно было, что гостям он не рад: звал раненых офицеров, а пришли помешанные. У дверей на всякий случай попросили сдать холодное оружие.

В зале их встретила хозяйка в платье, похожем на муравьеда. Она приветливо улыбалась и говорила, что счастлива видеть у себя «нервных и помешанных». Стоило ей отвернуться, как улыбка слетала с губ. Перепонкин, как дворянин, имел нюх тонкий: ему сразу захотелось бросить бал и воротиться к муравьям.

— Господа, вы все страдаете разными недугами, поэтому представлять вас нет возможности! — громко объявил Сатановский. — Знакомьтесь сами, по-простому.

Кое-как раскланялись и сели к чаю, а кто-то даже залез под стол. Посе было не по себе. Лица, наряды, кувшинчики с коньяком — всё сливалось в туман, от которого делалось тревожно.

За столом Сатановский, две дамы в годах и Ангелина завязали жаркий спор. Ангелина доказывала, что чахотка нынче в большой моде и придаёт даме интересную бледность; Сатановский же от хересу утверждал, что нынешняя публика куда знатнее офицеров:

— Посмотрите! Тут и Гёте, и Бонапарт, и Карл Четвёртый из шестой палаты! Это куда выше майоров!

После чая гости пошли в залу, где уже ждали нарядные дамы. Посейдон вспомнил былые балы, духи, пудру и пот — неуловимый, волнующий запах дам перед танцами. Его размышления прервала Ангелина:

— Господа, ну что же это такое! Мы хочем танцевать!

— Божественная! — воскликнул Алабин, подлетая к ней и шаркая ногами. — Ваш-шу руку! Месье, приглашайте дам! Музыканты, вальс!

Тут же грянула кадриль. Музыкант с большими баками дул в тромбон со свирепым равнодушием, посинев от напряжения. В Посейдоне заговорил выпитый коньяк. Ему ужасно нравилось наблюдать, как какой-нибудь душевнобольной берёт здоровую барышню в обхват.

Пося весь вечер не сводил с Ангелины глаз. Но воспитывала её хитрейшая мать на свете, выучившая дочь располагать поклонников треугольником. Ангелина давно приметила, что за ней наблюдают, и порешила строить не треугольник даже, а сразу квадрат: она то шла в паре с одним, то смеялась с другим, а напоследок увела двух больных с трясущимися руками играть на бильярде. Пося прокрался вслед за ними.

В бильярдной больные в полосатых халатах, с подрагивающими киями, отпускали каламбуры. Ангелина словно не замечала его. Вскоре гости вышли, и Пося, чувствуя себя лишним, кинулся прочь, точно спасаясь от ревности. Но по дороге заблудился и очутился в тёмной комнате, куда доносились такты мазурки и запах сирени.

Вдруг в темноте зашуршало платье, послышались шаги — и он получил резкий тычок в глаз. Что-то молча, с отвращением, принялось охаживать его острыми туфельками по лицу, заду и спине. Потом всё стихло, и шаги ушли.

— Мазурка женераль! Променад! — доносилось из-за дверей.

Пося кричал, вернее — визжал, но за музыкой его никто не слышал. Он пополз на свет. Сюртук на нём измялся, одна пуговица висела на нитке и при каждом движении цокала об пол, как копытце. У дверей он поднялся; зеркало имелось тут же, и в нём он увидел, что правый глаз превратился в лиловый шар. Ему запомнился один запах духов — запах, которого, если разобрать, и не было.

В зале он встретил Аиду Аллилуйевну.

— Ваш дом мне ужасно нравится! — сказал он, тщетно стараясь спрятать синяк, и потянулся к её руке.

Она отдёрнула руку:

— Что у вас с глазом? И будет вам обманывать мою дочь в своих идиотских письмах!

Хозяйка пошла прочь. Но какая же тёща до свадьбы, до самого даже знакомства? Невозможно. И он гнал от себя дурные мысли.

Вскоре Ангелина села к фортепьяно и спела романс. После этого Ангелина предложила спеть Посейдону.

— Я всегда охотно пою, — сказал пьяный и избитый Посейдон.

Ангелина согласилась ему аккомпанировать. Их взгляды встретились. Они выбрали модный романс — из тех, что поют во всех гостиных, про роковую минуту признания.

Когда Пося запел тенором про то, как страшен ему этот час и как губительно молчание, Ангелина почувствовала, что он поёт только для неё. Она видела его впалую чахоточную грудь, и слова проникали ей в сердце.

Дослушав, хозяйка одна из всех захлопала в ладоши, объявила, что устала и желает гостям покойной ночи. Гости поняли намёк. Стали расходиться.

Всю дорогу до лечебницы больные смеялись. В палате Пося залез под одеяло. Всё тело ныло от побоев, но, засыпая, он счастливо думал о том, что же завтра напишет ему Ангелина.

Вскоре после бала Ангелину Сатановскую объявили невестою Перепонкина — того самого, что лечился в клинике, едва кончив курс. Сговор прошёл как нельзя лучше. Выпили две бутылки вятского шампанского и полтора ведра водки; барышни осилили бутылку лафита. Родители жениха не приехали. Зато родители невесты плакали и во хмелю целовались с прислугой, а гимназист восьмого класса, племянник Сатановской, провозгласил тост — «O tempora, o mores!» и «Salvete, boni futuri conjuges!» — с таким шиком, что рыжий приказчик с маслобойни прослезился и крикнул: «Чёрт возьми, я любил и люблю её!» — чем доставил подругам невесты невыразимое удовольствие.