Наташа Айверс
Её Меченые

Пролог

Первое, что я услышала, когда пришла в себя, — восторженный рёв толпы в предвкушении кровавого зрелища. Я широко распахнула глаза, не желая умирать в темноте: где-то далеко прогремел очередной взрыв. Секунду спустя задрожал пол, с потолка посыпалась пыль, и я услышала как кто-то заорал:

— Ставки! Принимаем ставки!

Я сидела на холодном бетоне, руки были связаны за спиной, губа разбита, на языке — солёный привкус крови.

По ту сторону решётки раздавались грохот, хрипы и крики. Меченые рвали друг друга, как звери, без пощады. Кровь брызгала во все стороны. Хрустели кости — толпа взрывалась восторженными аплодисментами, пока с арены уносили то, что осталось от предыдущей «жертвы».

Я — следующая.

Меня подхватили под мышки, вытолкнули на арену и швырнули на влажный и холодный песок, как падаль. Я подняла взгляд наверх. Вокруг арены тянулась металлическая решётка, за которой ярус за ярусом уходили ввысь трибуны. Люди сверху скандировали, махали руками, смеялись. Некоторые подались вперёд, как будто боялись пропустить момент моей смерти.

А в центре арены стояли они. Меченые.

Все трое были огромными, мышцы бугрились, будто вот-вот прорвут кожу. Тот, что посередине, был самым массивным. Его чёрные волосы сбились в колтуны, грудь покрывали шрамы, в руках — тяжёлые цепи. Справа от него стоял блондин с короткой стрижкой. Вокруг него воздух дрожал, словно искажался от жара, что исходил от его тела. Слева — мрачный, неподвижный гигант, по всему телу которого проступали тёмные, почти чёрные вены.

Все трое — машины убийств. Что я знала о мутантах? Их регенерация была быстрее, чем у меня. Тогда почему грудь у того, что посередине, так и осталась в шрамах?.. И ещё — у них у всех должна была быть метка. Такая же, как у того, которого папа убил в лесу.

Но самое страшное — даже не это. Самое страшное — их глаза, одинаково пустые, чёрные, как бездна.

Они убьют меня. Мне, конечно, развязали руки, и я буду сопротивляться, но что я могла сделать против этих монстров?

— Двигайся, девчонка, кричи, проси пощады, — прошипел голос судьи. — Зрители не любят, когда добыча молчит.

Я не двигалась. В меня ткнули палкой с острым наконечником, видимо, по приказу судьи. Я почувствовала, как острие легко вошло в бок, прокалывая кожу, и кровь потекла по бедру. Я дёрнулась от боли, дыхание перехватило, на одно мгновение потемнело в глазах, но мне удалось сдержать крик боли. Да, я здесь сегодня, скорее всего, умру, но устраивать им спектакль с истериками я не намерена.

Самый крупный Меченый сделал шаг ко мне: один, затем второй. Он дышал тяжело. Я как завороженная смотрела, как жилы у него на шее вздувались, будто канаты… Каждое его движение — как у зверя, который оценивал добычу по запаху, а не глазами. Он принюхивался, щурился, разглядывая меня, словно пытался понять, что перед ним. Я была меньше них по размеру, но не настолько же, чтобы он мог меня не заметить. Его язык мелькнул между зубами — он медленно облизал губы. Меня обдало холодом. Они что — едят себе подобных? Людей? Или… он просто пробовал мой запах на вкус?

И вдруг он замер. Второй тоже сделал полшага вперёд и окаменел на месте, как будто ударился о невидимую стену.

Только блондин отреагировал иначе. Он словно встряхнулся, отступил на шаг назад, прикрыл глаза, а когда открыл их снова, я увидела в голубых радужках не ярость, а хищный голод.

Это длилось всего секунду.

Я вскочила на ноги.

Толпа взорвалась восторженным визгом от предвкушения зрелища и крови. Сверху в меня полетела бутылка; она разбилась о решётку, и мелкие острые осколки осыпали меня, оставляя царапины и красные дорожки крови на коже. Зрители аж завыли от радости, хохоча и выкрикивая ставки.

Но всё заглушил нечеловеческий рык самого крупного Меченого, который внезапно бросился на меня. Двое других почти синхронно прыгнули следом.

Песок под их ногами буквально разлетелся в стороны, как от ударной волны. Меня затрясло: то ли от адреналина, то ли от ужаса.

И всё же я продолжала смотреть в глаза своему убийце. Интересно… как быстро я умру?

От автора

Дорогие читатели,

Эта книга не похожа на мои прежние — она значительно мрачнее и делает акцент не на романтике, а на выживании и внутренней борьбе.

Она — о мире, где слишком легко потерять себя и сложно оставаться человеком.

Когда моя жизнь пошатнулась, вдохновение ушло, новые тексты будто перестали рождаться, и это было страшно — словно слова и образы действительно исчезли, оставив в голове пустоту.

Как ни парадоксально, именно эта история — тяжёлая и хватающая за душу, как оголённый нерв — вернула мне голос и желание писать. Пока я пишу о боли героини, я проживаю свою. Наблюдая, как она пытается выжить в мире, который рушится, я постепенно нахожу силы идти дальше. А следом наконец ожили и другие мои истории.

Думаю, именно такая книга мне и была нужна: резкая, болезненная, но всё же не лишённая света и любви.

Жанр — альтернативная история, постапокалипсис, многомужество.

Но в центре — всегда человек и то, что позволяет ему оставаться человечным, даже тогда, когда мир вокруг трещит по швам.

Глава 1

Ася, 5 лет

На кухне пахло вишнёвым вареньем. Мама поставила на стол миску с бинтом и шприцом, а я сидела на табуретке, опираясь локтём на клеёнку с голубыми цветочками. Один цветочек в уголке так и остался немного жёлтым — это я пролила йод, когда была маленькой, и хорошо это помнила.

— Мама, я больна? — спросила я, подтягивая носок, который почти сполз с пятки.

Мама подняла глаза. Светло голубые, как небо.

— Нет, доченька. С чего ты взяла?

— Ты всё время кровь берёшь… — я потрогала вчерашний пластырь на сгибе локтя, — и иногда хмуришься… Вот как сейчас.

Мама затянула жгут, я сжимала и разжимала кулак, пока в пальцах не начало покалывать — это значило, скоро будет иголка.

— Нет, солнышко, — мама наклонилась ближе, чтобы я видела её глаза. — Ты не больна. Я просто проверяю, как ты растёшь.

— Почему?

— Чтобы знать, что ты сильная.

Она погладила меня по щеке.

— Ты у меня особенная девочка. И я должна быть уверена, что с тобой всё в порядке.

Я кивнула. Мама гладила место на руке ваткой, пахло спиртом и немного щипало. Я смотрела на лампочку, чтобы не видеть как мама прокалывала кожу. Она сказала «сделай глубокий вдох», я считала до десяти в голове — и вот всё закончилось.

— Умничка, — прошептала мама. Она наклеила пластырь, а пробирку поставила в холодильник, тот в котором «не еда», а лекарства.

Я смотрела как мама прибирала со стола, ёрзала на стуле и наконец решилась задать самый главный вопрос:

— Мам… а мы сегодня будем играть в прятки?

Мама замерла и тяжело вздохнула:

— Не будем, — наконец ответила она.

— Правда?.. Спасибо, мамочка! — я спрыгнула с табуретки и обняла маму за талию, прижавшись щекой к её свитеру. Он немного кололся, но мне было всё равно. Главное — пряток не будет.

Играть в прятки мне вообще-то нравилось. Правила проще некуда: нельзя плакать, нельзя звать маму и папу, нельзя выходить, пока папа не даст сигнал.

Сигналом служил рожок. Папа дул в него, и рожок делал «бу-у-у» так громко, что у меня в груди всё вибрировало. Обычно папа дул один раз, но если я не вылезала, делал это снова и снова.

Но вчера…

Всё началось как обычно. Когда мама сказала, что сейчас будем играть в прятки, я юркнула в каморку под лестницей, отодвинула доску у задней стены и поползла в темноту. Это место — только моё, потому что взрослые туда не пролезали: им плечи мешали. А мне там было удобно. Темно и тихо, но эта темнота меня не пугала.

Внутри у меня лежали два одеяла: нижнее кололось, зато грело, а верхнее оставалось мягким и пахло мамой. В углу стоял ящик — в нём лежали бутылки с водой (иногда приходилось долго ждать) и железная коробка с печеньем. Я всегда ела понемножку, чтобы печенье не закончилось до конца игры.

А в дальнем углу стояло ведро с крышкой. Я старалась на него не смотреть. Однажды мама с папой разбудили меня ночью, чтобы поиграть, и пока я ждала сигнала, мне так захотелось в туалет, что описалась. Я тогда думала, что мама рассердится, но она похвалила меня, дала мне ведро, объяснила, как его использовать, и велела отнести в мой тайник. С тех пор ведро тоже стало «частью игры».

А ещё у меня лежал фонарик-брелок. Маленький. Он светился слабым жёлтым светом, если нажать посередине. И тогда я могла видеть в темноте. Но я включала его только на секунду, чтобы убедиться, что он работал, и клала обратно в ящик — берегла батарейку.

Вчера, после того как я спряталась, всё шло как всегда: я сидела, не издавая ни звука, и слушала грохот сверху — мама с папой двигали мебель, кричали, роняли что-то тяжёлое на пол. Папа гремел чем-то железным, наверное… кастрюлями, только намного громче, чем обычно.

Иногда казалось, что кто-то плачет, но я была уверена, что это мама делала вид, что расстроена, чтобы проверить, вылезу ли я. А я не хотела вылезать, потому что тогда я проиграю. Я хотела выиграть, чтобы папа сказал мне «молодец».

Было скучно. Сначала я считала до самого большого числа, какое знала. Потом слушала, как у меня в животе бурчало. Потом я поела печенье и попила воды. Я всегда старалась не пить слишком много, потому что ведро, конечно, стояло рядом, но через время всё равно начинало вонять даже с закрытой крышкой, а потом ещё мама заставляла его тащить наружу, чтобы помыть — бе-е-е.

Шум наверху давно затих, но сигнала всё ещё не было.

И я уснула.

Когда я проснулась, было тихо. Не слышно было ни шагов, ни криков, ни хлопанья дверей. Но и сигнала не было.

Я лежала и ждала. Так долго, что перестала понимать, день сейчас или ночь.

Потом я снова уснула.

Когда проснулась во второй раз — сигнала всё равно не было.

Я подумала: может, папа дул, а я так крепко уснула, что проспала? Но папа же говорил, что нельзя вылезать раньше сигнала.

И тогда я решила выглянуть, совсем чуть-чуть. Не чтобы вылезти, а просто проверить, всё ли там у них в порядке.

Я выбралась из-под лестницы на карачках и тихо поползла в сторону кухни. Там тоже никого не было. Я аккуратно выглянула из-за угла. Входная дверь была открыта.

На пороге сидела мама. В этот раз она не делала вид — она и правда плакала, закрыв лицо ладонями. А папа…

Папа поливал крыльцо водой из ведра.

Я подумала: наверное, они просто потеряли меня, вот мама и переживает. Если я покажусь — она сразу перестанет плакать.

Я встала и пошла к выходу.

Вот только когда я подошла ближе и папа поднял голову…

Он совсем не обрадовался, что я нашлась. Он бросил ведро, подбежал ко мне, схватил, его пальцы больно впились в мои плечи. Он закричал мне прямо в лицо:

— Я сказал ждать сигнала!

Я испугалась так сильно, что ноги задрожали. Я не понимала — я же всегда всё делала правильно. Я ждала. Но игра была слишком долгой, а папа всё никак не дул в рожок, поэтому я…

— Ты никогда не выходишь без разрешения, поняла?! — он затряс меня, так что зубы застучали и тут к нему подскочила мама.

Её голос был хриплый:

— Хватит, хватит… Саша, Сашенька, успокойся. Ты пугаешь её… Всё закончилось, слышишь.

Она хватала его за руки, а потом за лицо, целовала его, гладила по голове. Губы у неё были белые, а глаза красные.

Когда папа отпустил меня, мама присела на корточки и крепко меня обняла. Я плакала и просила прощения, а она шептала, что они просто очень сильно испугались, что я вылезла раньше времени, и что это очень важно. Я пообещала, что больше никогда-никогда не выйду без сигнала.

Папа смотрел мимо нас — куда-то в сторону — и молчал.

После этого мама сказала, что отведёт меня на кухню и накормит. Я спросила, почему папа поливает крыльцо и что там за красное пятно с какими-то кусочками. Мама вздрогнула и сказала, что «разбила банку с вареньем, и папа сейчас всё вымоет», и что «всё будет хорошо».

Я расстроилась — варенье я любила.

Когда мы пили на кухне чай, мама всегда ставила передо мной кружку с мишкой и давала мне ложку варенья. Я брала ложку, зубами ухватывала ягоду. Ароматный вкус кисло-сладкой вишни растекался во рту. Когда ягоды заканчивались, я клала ложку с остатками варенья в чай и размешивала, чтобы он стал сладким. Я жадно делала большой глоток. Горячо — язык щипало, я ду-у-у-у-ла и снова пила. На языке становилось сладко, а в животике — тепло.

Я очень любила чай с вареньем, а мама с папой варенье никогда не ели. Наверное, взрослые просто не любят сладкое. Поэтому, когда мама сказала, что банка разбилась, я, конечно, расстроилась, но не заплакала.

Потом мама кормила меня пюре с тушёнкой, а когда папа помыл крыльцо, мы вместе пили чай на кухне.

Вот только мама снова дала мне ложку вишнёвого варенья.

И я видела банку. Она была целой. Она стояла на полке, где и всегда, будто её никто и не разбивал.

Я хотела спросить, почему мама сказала, что банка варенья разбилась…

…но не спросила.

А то вдруг папа опять рассердится или захочет снова поиграть в прятки.

Поэтому я просто тихо допила чай.