Эголиризм

ЭГОЛИРИЗМ

сборник

Севастьян

Валентинович

Ткачёв

О сборнике

Здравствуйте, дорогие читатели. Меня зовут Севастьян Валентинович Ткачёв, и вы открыли мой сборник «Эголиризм». Сборник охватит в большинстве своём тему любви, хотя также будут стихи и на другие темы, которые меня волновали, пока я был в творческом отпуске. Стихи, представленные в данном сборнике, написаны в период конца весны и середины лета (29.04.2026 – 29.07.2026). Само слово «эголиризм» необычное, состоит из двух других слов «эго» и «лирика», то есть дословно можно перевести ещё как «мои чувства». Каждое стихотворение я проживал и теперь хочу, чтобы прожили и вы. В конце, после всех стихотворений, по ним будет информация: как писались, кому посвящались и т.д. Кроме того в этот сборник вошла моя первая большая проза – повесть «Рейза». По поводу повести я готов, если вдруг что обсудить лично, после вашего прочтения. Повесть писалась с 18.07.2026 год по 10.08.2026 год. Приятного чтения!

Стихи

* * *

Возвращение к истокам страшит,

Всё что в прошлом должно ведь остаться?

Ах, так вот что сейчас мельтешит –

Это сердце, что грозным альянсом

Отстучит второсортный свой ритм,

Чуть утихнет, но жить будет дальше.

И мы вновь всё сидим, говорим

(А хотелось б плясать в пьяном вальсе).

Путь один – рассказать всё как есть,

Так как рядом стоять – это блеклость.

И в такую, с рифмовками, песнь

Я опять возложил свою дерзость!

Дерзость улиц, в которых курил,

Дерзость пьяных углов, магазинов, –

Не забыто, чтоб снова прожил,

Но теперь не один, а с любимой.

Шлю привет... Или лучше сказать

Доброй ночи? Вновь спутано время.

Не печалься. Хочу пожелать,

чтоб цвела, – ты ж моя хризантема!

Ум и сердце

Не каждый любит, что внутри;

Всё чаще внешность побеждает.

И год за годом залп, бои:

Есть ум, есть сердце... Но не знает

Простой пацан или девчуля,

Что в этом мире стопроцентно.

Умов, сердец не повсеместно

Раздала жизнь. Рукой махнула

Коварная судьба, и юность

Вся в шрамах снова терпит грубость.

Полно извилин, есть аорты,

И корабли загонят в по́рты, –

Название которых – «взрослость».

И вот тогда все люди вспомнят,

Что ум и сердце – это гордость;

Что ум и сердце вместе кормят

Любые не то, что отношенья,

А всю прекраснейшую жизнь.

...Пускай настанет то терпенье

Два этих качества любить.

* * *

Раскрути отношения снова,

Как ту мельницу в ветреный день.

Умирает у дерева крона –

Так и я умираю теперь.

Остаются лишь жалкие корни...

Чувства в рукописях не горят!

О, бисквитно-рассветные волны

Подступают, и будто бы мстят;

Их я вижу – и облик секундный

Предстаёт, липнет мне на глаза

Как бельмо. То ли час это судный,

То ли просто погода пьяна,

Но диптихом не кончатся чувства:

Я уверен, что будет триптих.

И опять из меня, из-под пульса

Воцарится кометою стих.

* * *

Распад былых любовных хроник

Застиг я в прошлогодний снег,

И как словесный алкоголик

Блуждал с рифмовкой меж аптек.

Скурив всю пачку Philip Morris,

Чуть про себя пою «Любэ».

В снегу шприцы (опять кололись

Бродяги: город на игле).

Заштопан, и с надеждой малой,

Уверен был, что вновь влюблюсь,

Хоть с колоссально-опечальной

Мелодией я перебьюсь:

Полгода, может и чуть больше –

Стихом смогу тебя укрыть,

И с уважением, сквозь кожу,

Смогу как раньше вновь любить.

Роковая женщина

Зачем мне слепок, если ты мой идеал?

Улыбка – жемчуг , тело – comme si carnaval.

Сонеты извлекать из сердца нету сил,

Но sei il mio sole – я тебя включил.

Актрис, прощённых мною, видели потом,

Чуть позже, – в «ночнике» – за чьим-нибудь столом...

А Вы, miss, тоже частенько там бывали?

Конечно, были: вы пели, танцевали,

Дарили взгляд, но револьвером взгляд тот был,

И я гадал: тревога это или сплин?

Прощались. В башке крутые серпантины.

...Кто-то блюёт: кошмар! Скотины…

* * *

Рояль любимого мальчонки, –

Он день и ночь сидит за ним:

Сыграет днём, чтоб спали тётки;

Для них как колыбели гимн

Рояль любимого мальчонки, –

Он день и ночь сидит за ним:

Сыграет, чтоб трещали полки,

И чтоб проснулся дед Трофим.

Сыграет ночью кошке Мурке,

Зовущая к себе котов.

Сыграет Бобику, что в будке

Увидел сотню уже снов

Под Шостаковича, Шопена,

Бетховена и Дебюсси.

Мальчишка хочет уже сцену,

Он хочет радость и цветы.

Рояль любимого мальчонки

Пускай слагает о простом:

Пора закрыть скорее створки,

Укутавшись приятным сном.

Никто не расскажет о смерти

Я стану героем России не держа в руках автомат.

Процитирую мистера Ганди, говоря о равенстве стран.

В этом мире, где в полном объёме гнев и обида –

Выпускаю прямо из рук, как фокусник, голубя мира.

Придёт время, и народы Земли поймут о безумии,

Вспомнят несчастных, что когда-то где-то там умерли.

И молить человека, по имени Господ, станет им стыдно,

Ведь руки скрестили они, но внутри – те же быдло.

Героизм по команде, бездарные просят о крови,

А судить о войне, и припомнят её только вдовы.

Никто не расскажет о смерти, ненависти и о слезах,

Пока чей-то бедный ребёнок не ляжет навек в камышах.

Колумбийка

Выжаты соки: видать поцелуи

Были нужны, чтобы выйти из стресса.

Гостиница, клуб и эти же губы,

Что принесли колумбийские песо.

Думал начать говорить по-французски,

Только «merci» – это слабость, нет толка.

Что ж, колумбийка, лишай меня скуки,

Стань ко мне ближе как русская водка!

Вместо тихого вечера лишь passion.

Я Франц Рубо́ для тебя, Лусиана!

Ужалила лаской как тот скорпион,

Когда прочитал Ги де Мопассана...

Стихи Мопассана – вечная память

О превращениях близости в чувства.

Всё-таки водка заставила падать

Нас на постель, будто это искусство.

Вступил на те же грабли!

Он чувства – ёканье в груди –

Раскрыл тебе как сиквел:

Десяток действий, но, увы,

С тобой он только выцвел.

На Сен-Луи теперь живёт,

И как тот Мартин Иден,

Свою «матросочку» всё ждёт.

Её хоть кто-то видел?

Конечно, нет, всё это бред,

Звон по ушам в нейроны,

И мозг героя видит свет,

Иисуса и иконы...

Тем вечером горел камин.

И чтоб не так уж больно,

Герой промолвил лишь «аминь»,

А после... гаснет съёмка.

Статьи на утро из газет:

«Вступил на те же грабли!»

Я знал, что скажешь слово «нет»,

Но так жестоко – вряд ли.

Путь к звёздам через тернии

К звёздной точке, через терновые заросли,

Против ёрканья тех, кто живёт для зависти, –

Я мольберт – мою жизнь – отрисую линией

Чистых дел, ярких сцен и прекрасных идолов.

Полон будет мой путь заштрихованной вере...

И по сердцу «селфхарм» (то есть песнь о измене),

Как торшер, деловито озарял мне лицо.

Мнимый Бог, в чьих овациях погряз я давно?

Верно: погружаюсь под личное мнение.

Пару человек назову я скоплением,

А итог то какой? Жить стразами публики

Или наконец-то катиться вниз кубарем?

К звёздной точке, через терновые заросли,

Против ёрканья тех, кто живёт для зависти, –

Я фарфор – чью-то жизнь – разукрашу линией

Стойких дел, равных сцен и прощальных идолов.

* * *

Влюбляешься дважды и трижды страдаешь:

Два раза в любви, и ещё в одиночку.

И если ты даже других так влюбляешь,

То только чтоб кинуть себя на ту полку,

Где действие денег являлось заменой,

Где люди от ревности били посуду,

Где наш маленький век – был гаснущей веной,

Где дурень за дурнем прощал свою дуру.

А ты среди этих бумажек зелёных,

Среди тех осколков и ревности шаткой,

Среди кобылиц и гундосов довольных

Не ищешь любви, ведь её очень мало,

Поэтому люди влюбляются дважды,

И трижды страдают, живя в одиночку.

Таков этот цикл матёрых и важных...

Заставь поменяться, заставь ставить точку!

Разошлось поколенье

Лоскуты вместо тел хоронили в могилах.

Тесть ревел, вместе с ним и дочурка его

Выливала из глаз много слёз о мужчинах, –

О сыне и муже... их ведь в танке сожгло.

Кто-то им говорил: «вам, зачем миллионы,

Для чего так нужны те медальки на грудь?»

А им всё нипочём! Только крики и стоны

Им пришлось получить, эту цепь разомкнуть.

Цепь ещё одних деток... ещё поколенье

Разошлось от сгоревших, погибших в бою.

И от чьих же медалей вдруг «Макиавелли»

Станет грызть всю систему без false или true?

Не клялись, а очаг тот давно разгорался,

Возносилась еда для земли и небес.

Только вот ни один человек не стеснялся

Уходить на войну, что теряла весь вес.

Сонный паралич

Мышцы и кости неба ослабли,

Краска у солнца навек отошла,

Тучи теряют славные капли.

...Серость и смертность, и тишина.

«Бах», – раздаётся удар в тишине.

Замер. Шаги приближаются вдруг.

Я весь дрожу, на устах «s'il vous plaît».

Шаг, ещё шаг... Кто-то глянул во тьму.

Вздохи над ухом. «Скажи, как зовут?

Ты же мой гость, а гостям надо знать

Их пребывание и смертный путь.

Надо – садись, не посмею прогнать».

«Маэстро ли Вы, беспечный поэт?

Зелень всю вашу теряют глаза,

А слёзы раздали горстью монет...

Душка-поэт, с головою творца!

Спелись, забавя зазноб и девиц.

Раз вы молили: «я не блудник»,

Видимо – это тупой архаизм,

Словно влюблённый на шее повис.

Петли, зазоры, клыки и стоны –

С кем соревнуется горе-поэт?

Нет ни эмоций, где же подходы?!

Где тот творец со слезой в сто монет?»

Держит кровать. Также держит и он –

Мой незнакомец с галстуком чёрным.

Кончена сцена: раздался вдруг гром...