Лея Ветрова
Развод. Бывший, твоя дочь выбрала меня

ГЛАВА 1. Ты ей никто

К десятой годовщине «Белой линии» мы готовились четыре месяца, а погубить её едва не успеваем за семь минут. Назар распахивает холодильный шкаф и смотрит на меня так, словно обнаружил внутри вместо яблочного мусса аккуратно уложенный труп.

— Яна Олеговна, только не нервничайте.

От этой фразы у меня дёргается глаз. Я отодвигаю Назара плечом и нажимаю пальцем на глянцевый бок десерта. Глазурь остаётся на перчатке — тёплая, жидкая и совершенно не зеркальная.

— Кто менял температуру?

— Никто, — слишком быстро отвечает Назар и, поймав мой взгляд, проводит ладонью по коротко стриженным волосам. — То есть я не видел. Может, электрика. Может, дверь закрыли неплотно. Вера говорит, всё было нормально.

Вера, наш кондитер, становится белее кителя. На кухне звякают противни, а в зале двести гостей ждут разрекламированный десерт. Здесь у нас оплывшая глазурь и семь минут, одну из которых Назар уже потратил на совет не нервничать.

— Вера, сколько целых?

Она сглатывает, заглядывает в шкаф и начинает считать одними губами.

— Восемьдесят шесть. Может, девяносто…

— Назар, останови официантов. На каждый стол выносим по четыре порции на общих каменных блюдах. Добавим сорбет, яблочные чипсы и горячий соус. Скажешь, что подача семейная — в честь дня рождения дома.

— Семейная, — повторяет он, уже ухмыляясь. — Будто так и задумано.

— Мы создаём версию событий, в которой гостям приятно участвовать. Это другое.

Он уносится к раздаче. Вера всё ещё смотрит на меня так, будто я сейчас потребую её голову рядом с яблочными чипсами, но я прошу добавить в соус лимон, соль и розмарин. Она кивает, руки у неё перестают дрожать, и через минуту кухня снова работает. Я пробую соус и слышу, как в кармане уже третий раз вибрирует телефон.

«Ты где?» — пишет Соня.

Следом приходит фотография: Соня в выбранном нами чёрном платье закатывает глаза. Рядом пустует мой стул. Место Олега тоже свободно.

«Спасаю репутацию твоего отца».

«Опять?»

Я улыбаюсь, хотя она не видит. «Скоро буду».

Ответ появляется сразу: «Папа тоже так сказал сорок минут назад».

Я убираю телефон. Последний раз я видела Олега около семи: он прошёл через кухню, поцеловал меня в висок и попросил не опаздывать к речи. От него пахло холодом, табаком, хотя он бросил пять лет назад, и чужими сладкими духами. Я решила, что аромат прилип в гардеробе. За одиннадцать лет люди учатся находить безобидные объяснения раньше, чем задают правильный вопрос.

— Яна Олеговна, вас Олег Викторович зовёт, — сообщает администратор Катя. Обычно она летает, но сейчас мнётся у двери и теребит бейдж. — Сказал, срочно. В малую гостиную.

— Передай, что я подойду после десерта.

Катя опускает глаза. На её щеках проступают красные пятна, и это наконец заставляет меня посмотреть на неё внимательнее.

— Он просил прямо сейчас.

Ведущий объявляет юбилейную подачу, официанты поднимают каменные блюда. Я снимаю китель, оставаясь в тёмно-зелёном платье, и мою руки дольше, чем нужно. В зеркале у меня лицо женщины, приехавшей в собственный праздник через служебный вход: стёртая помада, выбившаяся прядь, алое пятно на запястье. Ничего, что нельзя исправить за две минуты. Я всегда умела приводить в порядок то, что начинало разваливаться.

— Если соус гостям не понравится, увольняйте Назара, — говорит он мне вслед. — У него как раз ипотека, будет драматичнее.

— Сначала выясню, кто трогал холодильник.

— Вот поэтому я вас и боюсь.

Несколько человек смеются. В коридоре пахнет лилиями. Десять лет назад мы купили это здание с протекающей крышей, теперь по паркету скользят официанты, а на салфетках вышита серебряная линия. Моя линия, придуманная ночью на обороте сметы, пока Олег спал у меня на коленях.

Сегодня он зовёт меня не в зал, а в комнату, где мы обычно прячем запасные скатерти и особо важных гостей.

***

Дверь малой гостиной закрыта не до конца. Я уже протягиваю руку к латунной ручке, когда слышу голос Олега:

— Она не устроит сцену. Яна вообще не такой человек.

Фраза произнесена спокойно, почти с нежностью. Так говорят о надёжном сотруднике, который не подведёт в сезон отпусков.

— Ты в этом уверен? — спрашивает женщина.

Голос я узнаю. Алиса Карева второй год руководит нашей рекламой и называет мужа Олегом Викторовичем даже после третьего бокала. Сегодня она весь вечер держала перед собой планшет и не снимала свободный чёрный жакет.

Я толкаю дверь.

Олег стоит у окна в смокинге, который я забирала из ателье. Алиса поднимается с дивана, жакет распахивается, и я наконец вижу то, что, наверное, видели все, кроме меня. Живот уже нельзя принять за неудачный крой. Месяцев семь, думаю я совершенно по-деловому. Может, шесть с половиной.

— Закрой дверь, пожалуйста, — говорит Олег.

Я не двигаюсь. В коридоре звякает стекло, кто-то извиняется — обычные звуки работающего отеля. Алиса кладёт ладонь на живот, словно ребёнок способен защитить её от моего взгляда.

— Яна, дверь.

— Ей холодно?

Олег морщится, не понимая.

— Кому?

— Алисе. Она всё время носит жакет. Даже летом на террасе была в пиджаке. Я думала, у нас кондиционеры слишком сильные.

Алиса отводит глаза. Олег закрывает дверь сам, его пальцы оказываются рядом с моими, и я отступаю. Не от отвращения — до него я ещё не добралась. Внутри пока только пустота, как в банкетном зале до прихода гостей.

— Я собирался поговорить после юбилея, — начинает он, поправляя манжету. — Но ситуация изменилась. Фотографии уже попали журналистам, и дальше скрывать бессмысленно. Нам нужно самим задать тон, пока это не сделали за нас.

— Какой тон?

— Достойный. Без грязи и взаимных обвинений.

Он кивает на белую папку между вазой и чашкой кофе. На обложке напечатано моё полное имя: Лебедева Яна Андреевна. Не Соколова. Я открываю соглашение о расторжении брака, но буквы внезапно становятся слишком мелкими, а свет в комнате — слишком ярким.

— Ты подготовил соглашение заранее.

— Такие документы за вечер не делаются, — отвечает Олег и, видимо, слышит, насколько это звучит, потому что смягчает голос: — Я хотел всё организовать так, чтобы ты ни о чём не беспокоилась.

Я перелистываю страницы. Квартира, выплата, машина. Щедро, если забыть, сколько лет я работала без нормального контракта, потому что в семье считать вклад каждого казалось мелочным. Отдельное приложение оставляет меня бренд-шефом на полгода, запрещает работать с конкурентами и разглашать обстоятельства развода.

— А если я не соглашусь?

— С чем именно? — Олег кладёт ладони в карманы брюк. Этот жест я знаю: так он разговаривает с поставщиками, которые решили поднять цену перед сезоном. — Условия хорошие. Ты сохраняешь работу, привычный уровень жизни и можешь спокойно решить, чем заниматься дальше. Я не собираюсь оставлять тебя без средств.

— Спасибо. А то я испугалась, что после одиннадцати лет рядом с тобой придётся осваивать профессию.

— Не надо язвить. Я понимаю, тебе больно.

Алиса ставит стакан и поднимается, придерживая спину. Мне хочется спросить, как давно она носит ребёнка моего мужа по нашим коридорам и согласовывает со мной семейные фотосессии. Вместо этого я замечаю отёкшие щиколотки.

— Вам лучше сесть. И снимите каблуки.

— Яна, прекрати, — устало произносит Олег.

— Заботиться о твоих гостях? Ты поэтому оставляешь меня в штате — я хорошо замечаю, кому неудобно?

Алиса садится, снимает туфли. На секунду в её лице появляется не торжество и не стыд, а обыкновенный страх.

— Мы не хотели, чтобы вы узнали так.

— «Мы» довольно давно что-то хотим вместе, судя по сроку.

— Я не стану перед вами оправдываться.

— Значит, мы обе сэкономим время.

Олег резко вынимает руки из карманов.

— Хватит. Через три минуты я должен выйти к гостям. Мы объявим, что расстаёмся по взаимному решению, ты остаёшься частью компании, а Алиса…

Он запинается впервые за весь разговор. Алиса поднимает на него глаза, и Олег заканчивает уже твёрже:

— Алиса станет моей женой после развода.

Вот теперь боль приходит — горячей водой, которую медленно наливают под рёбра. Я закрываю папку, чтобы он не видел дрожащих пальцев, и смотрю на мужчину, с которым вчера обсуждала зимние каникулы Сони. На прошлой неделе он жаловался, что я поздно ложусь и ему холодно одному. Оказывается, можно планировать свадьбу с любовницей и сердиться, что жена не греет постель, если уверен: обе женщины останутся там, куда их поставили.

— Ты скажешь гостям сегодня?

— Информация всё равно выйдет. Лучше сделать это цивилизованно.

— На празднике, который организовала я.

— Это праздник отеля, не наш семейный вечер. Не смешивай личное и работу.

Я невольно смеюсь. Неприятный звук возвращает мне зрение: я снова различаю гладкий узел его галстука и опавшую тычинку лилии на скатерти.

— Конечно. Как я могла перепутать? Жена у тебя личная. Любовница — рабочая. Или теперь наоборот?

Ведущий приглашает основателя «Белой линии» на сцену. По залу проходит волна аплодисментов. Олег смотрит на часы и берёт Алису за локоть.

— Приведи себя в порядок и выходи через пять минут. Я сначала скажу о результатах, потом о нас. Улыбаться не обязательно, но, пожалуйста, не унижай Соню публичным скандалом.

Он знает, куда бить. Я помню, как маленькая Соня просыпалась после кошмаров и звала маму, а потом пугалась собственного слова, будто предала Марину. Помню её горячий лоб, школьную форму, первую кровь на простыне и отчаянное: «Только папе не говори». Олегу достаточно произнести имя дочери, чтобы я снова стала разумной.

Он ошибается лишь в одном: сегодня эта разумность больше не работает на него.

— Я не останусь в компании, — говорю я. Голос звучит хрипло, но не ломается. — И ничего не подпишу, пока документы не посмотрит мой юрист.

Олег замирает, всё ещё поддерживая Алису под локоть.

— Какой ещё юрист?

— Тот, которого найму. Представь, я умею не только выбирать скатерти.

— Сейчас ты не в состоянии принимать решения. Возьми несколько дней, успокойся, а потом поговорим.

— Ты уже всё решил за нас обоих. Не вижу причины откладывать мою очередь.

Аплодисменты в зале стихают. Ведущий повторяет имя Олега с лёгким недоумением, и муж меняется в лице. Не сильно — чужой человек не заметил бы. Я замечаю, как под кожей возле виска начинает биться жилка.

— Мы закончим разговор дома, — говорит он, открывая дверь. — И, Яна, не заставляй меня потом исправлять то, что ты сейчас натворишь.

Я остаюсь одна. Олег не забирает папку: уверен, что я понесу её за ним. Ставлю брошенные у дивана туфли Алисы ровной парой и беру документы. Даже в день собственного развода я всё ещё поправляю чужой беспорядок.

***

Когда я вхожу в зал, Олег уже на сцене под золотой цифрой «10» и рассказывает, как рискнул поверить в старое здание и новую мечту. На экране сменяются фасад, первый номер, открытие ресторана, второй отель, третий. На половине снимков есть я, но меня легко не заметить: рука над чертежами, спина у плиты, лицо между сотрудниками.

Соня первой видит меня у стены. Она вскакивает из-за стола, однако я качаю головой, и дочь остаётся на месте. Пока ещё дочь. Слово режет так, что мне приходится стиснуть папку обеими руками.

— «Белая линия» никогда не была для меня просто бизнесом, — говорит Олег. — Это семья. Люди, которые все эти годы оставались рядом, верили, спорили, создавали. Сегодня я хочу особенно поблагодарить Яну.

Гости поворачиваются ко мне. Кто-то начинает хлопать, и аплодисменты подхватывают остальные. Олег протягивает руку, приглашая на сцену. Ему хватает наглости улыбнуться так, как он улыбался на нашей свадьбе.

Я поднимаюсь ради людей с кухни и ради Сони, которая смотрит испуганными глазами. Олег целует меня в щёку сухими прохладными губами.

— Умница, — шепчет он, пока зал снова хлопает.

Потом берёт меня за руку и говорит о трудном личном решении, уважении и общей заботе о дочери. Яна Лебедева — он подчёркивает девичью фамилию — останется бренд-шефом и членом большой семьи «Белой линии».

Каждая фраза звучит гладко. Он уже приготовил для меня новую жизнь, упаковал её, перевязал лентой и теперь вручает при свидетелях, чтобы отказаться было невежливо.

— Это неправда, — произношу я.

Олег продолжает улыбаться. Только пальцы сильнее сжимают мою ладонь.

— Яна очень волнуется, — говорит он в микрофон.

— Я сказала, это неправда.

В зале становится тихо. Даже официанты возле стены перестают двигаться. Я освобождаю руку, забираю у Олега микрофон и чувствую на себе сотни взглядов. В первом ряду Алиса сидит боком, прикрывая живот ладонью. Теперь скрывать уже нечего.

— Решение о разводе не было общим, — говорю я, и собственный голос через колонки кажется чужим. — О том, что у мужа другая женщина и скоро родится ребёнок, я узнала несколько минут назад. Здесь. Я также не соглашалась оставаться в компании. Простите, что наш семейный разговор стал частью вашего вечера. Это придумала не я.

Я кладу микрофон, и Олег едва успевает его поймать. Гости хватаются за бокалы, шепчутся, кто-то снимает на телефон. Через час запись будет во всех городских каналах, и Олег это понимает.

Соня пробирается ко мне между столами.

— Мам, что происходит? Какой ребёнок?

Я обнимаю её за плечи. Она высокая, почти с меня, но сейчас прижимается так, словно ей снова шесть и за окном гроза.

— Не здесь, Сонь.

— А где? Дома? С ним? — Она смотрит на Алису и бледнеет, наконец замечая живот. — Это… папин?

Олег оказывается рядом раньше, чем я успеваю ответить. Он берёт дочь за локоть, не грубо, но Соня сразу выдёргивает руку.

— Пойдёмте обе. Немедленно.

Он ведёт нас к боковому выходу мимо охранника и гостей, притворяющихся, что рассматривают фотографии. Дверь в зал закрывается. Олег поворачивается ко мне уже без улыбки.

— Ты довольна?

— Папа, ты с ума сошёл? — Соня пытается шагнуть к нему, но я удерживаю её за плечо. — Ты изменял маме? Она беременна от тебя?

— Мы обсудим это дома. Яна сейчас возьмёт машину и уедет, а ты вернёшься за стол.

— Я поеду с мамой.

— Нет.

Олег отвечает мгновенно, будто ждал именно этих слов. Он смотрит не на дочь — на меня.

— Забирай документы, вещи соберём завтра. Можешь пожить в городской квартире, пока не решим остальное. Но Соня останется со мной.

— Я не останусь! — Соня повышает голос, и двое гостей возле фотографий наконец перестают притворяться глухими. — Я вообще не хочу тебя видеть.

— Ты несовершеннолетняя и будешь жить дома. А ты, — он переводит взгляд на меня, — не смей втягивать ребёнка в наши отношения.

— Я ничего ей не говорила.

— Ты только что рассказала всё залу.

— Потому что ты вышел на сцену и соврал.

— Я попытался сохранить тебе лицо! — Его голос впервые срывается, но Олег тут же понижает его и делает шаг ближе. От него пахнет тем самым табаком, который я почувствовала вечером. Теперь я понимаю, что это не табак. Так пахнет парфюм Алисы — горькая ваниль и дым. — Не заставляй меня принимать меры, Яна. У тебя нет никаких прав на Соню. Никаких. Ты ей никто.

Он понимает, что сказал, ещё до того, как под моей ладонью каменеет плечо Сони. Одиннадцать лет — болезни, секреты, ссоры, объятия, первая ночь, когда она назвала меня мамой и не поправилась. Олег перечёркивает их четырьмя словами, потому что уверен: закон позволит.

Соня медленно снимает мою руку со своего плеча, но не отпускает. Переплетает наши пальцы и встаёт рядом, так близко, что я чувствую её дрожь.

— Если мама тебе никто, папа, тогда я тоже никто, — произносит она непривычно тихо. Подбородок у неё подрагивает, тушь темнеет под глазами, однако она не отворачивается. — Я ухожу с ней.

Мы делаем один шаг. Олег преграждает дорогу и смотрит на меня холодно, деловито, как на человека, нарушившего договор. Охранник выпрямляется, швейцар закрывает входную дверь, за которой всё ещё звучит музыка. Соня до боли сжимает мои пальцы, а Олег достаёт телефон и ровно говорит, что вызовет полицию, если я попытаюсь увезти его дочь.

ГЛАВА 2. Без права на дочь

Олег держит телефон так, будто уже набрал номер и ждёт только моего неверного движения. За стеклянными дверями гремит музыка, в холле пахнет мокрыми пальто и его новой жизнью — горькой ванилью, которую я теперь буду узнавать везде. Соня вцепилась в мою ладонь, а охранник у входа смотрит поверх наших голов, мечтая не оказаться между хозяином отеля, его дочерью и женщиной, которую ещё полчаса назад представляли гостям как часть семейной истории.

— Вызывай, — говорит Соня. Голос у неё хрипит, но она упрямо задирает подбородок. — Я сама им скажу, что не хочу с тобой жить.

— Тебе шестнадцать, а не двадцать шесть. Ты сейчас на эмоциях и не понимаешь, что делаешь, — Олег не смотрит на неё. Он говорит мне, хотя каждое слово предназначено дочери. — Отпусти её, Яна.

Я не отпускаю. Не потому, что собираюсь тащить Соню через охрану, посадить в первую машину и прятать от отца. Просто пальцы не разжимаются. Если я сделаю это сама, тело поймёт раньше головы: всё, ребёнка у меня забрали. Олег замечает мою заминку и большим пальцем касается экрана.

— Дай мне минуту, — прошу я и достаю телефон из сумочки. — Одну минуту, потом решишь, кем меня оформить: преступницей или бывшей женой.

Лада отвечает после второго гудка сонным «если горит — говори». Я включаю громкую связь и успеваю назвать только отель, прежде чем Олег вмешивается:

— Яна пытается увезти Соню без моего согласия. Я предупредил, что обращусь в полицию.

На другом конце становится тихо. Потом шуршит ткань, щёлкает выключатель, и голос Лады делается тем самым, которым она однажды заставила владельца ресторана вернуть повару зарплату за три месяца и ещё извиниться письменно.

— Добрый вечер, Олег. Подтверди, пожалуйста: Соня сейчас рядом, с ней всё в порядке, Яна не применяет силу, не угрожает и не скрывает, куда собирается?

— Не устраивай допрос.

— Тогда не изображай похищение. Вызвать полицию ты можешь. Но подумай, нравится ли тебе формулировка «отец препятствует общению дочери с человеком, который воспитывал её одиннадцать лет». Особенно на фоне свидетелей и записи с камер.

Олег медленно убирает палец с экрана, однако телефон не опускает.

— Я не препятствую общению. Я не позволяю чужому человеку увести несовершеннолетнюю ночью.

Слово «чужому» попадает точнее, чем прежнее «никто». Соня дёргается ко мне, но я обнимаю её за плечи и прижимаю так крепко, чтобы она не успела ответить. В микрофоне Лада уже говорит моё имя — дважды, жёстко, возвращая меня туда, где нужно думать.

— Яна, послушай меня. Ты уезжаешь одна. Сейчас. Желание Сони будут учитывать, если дело дойдёт до официального спора, но оно не превращает тебя в законного представителя. Не давай ему ни заявления, ни красивой записи, где ты тащишь ребёнка мимо охраны. Я приеду к тебе через двадцать минут.

— Нет, — Соня вырывает руку и наклоняется к телефону. — Лада, вы не понимаете. Он приведёт её домой. Эту свою Алису. Она уже живот выставила перед мамой, будто это медаль.

Олег наконец смотрит на дочь. Лицо у него меняется едва заметно: в нём мелькает не раскаяние, а досада человека, чью тщательно закрытую дверь распахнули перед гостями.

— Алиса сегодня останется в отеле, — произносит он. — А мы с тобой поедем домой и спокойно поговорим.

— У нас с тобой больше нет «мы».

— Соня, — я поворачиваю её к себе. Тушь под глазами размазалась, на щеке прилипла тонкая прядь. Я убираю её, как делала сотни раз: после температуры, слёз из-за первой двойки, школьного спектакля, на котором она забыла текст и потом клялась, что никогда больше не выйдет на сцену. — Ты останешься сегодня с папой.

Она смотрит на меня так, будто ударила именно я.

— Значит, всё? Он сказал про полицию, и ты тоже меня бросаешь?

— Нет. Я ухожу отсюда, потому что хочу иметь возможность завтра прийти к тебе, а не объяснять в отделении, почему увезла тебя против воли отца. Не убегай, не лезь через окно, не делай ничего, что он сможет использовать против нас. Напиши мне, когда окажешься дома.

— Он заберёт телефон.

— Тогда напиши с планшета. С компьютера. С холодильника, если наш умный холодильник наконец научился делать что-то полезное. — Шутка выходит жалкой, но у Сони дрожит уголок рта. Я целую её в висок и шепчу уже без попытки улыбнуться: — Я не отказалась от тебя. Слышишь? Что бы он ни сказал сегодня, я не отказалась.

Олег берёт дочь за локоть. Не грубо — он понимает, куда смотрят камеры, — однако Соня выдёргивает руку и идёт к лестнице сама. На третьей ступеньке она оборачивается, и я вижу в её лице Марину с фотографии у кровати: тот же прямой взгляд, будто отступать можно только спиной вперёд.

— Мама, я тебе верю, — говорит она и уходит наверх, прежде чем голос успевает сломаться.

Олег ждёт, пока стук её каблуков стихнет. Потом убирает телефон во внутренний карман пиджака и тихо, почти устало произносит:

— Ты могла не доводить до этого.

— Я? — Внутри поднимается смех, злой и совершенно неуместный. — Конечно. Надо было выбрать правильный день, чтобы ты завёл беременную любовницу. Не в нашу годовщину, например.

— Не устраивай сцену снова. Завтра приедешь за вещами, я предупрежу охрану в доме. Сегодня можешь поехать в квартиру на Петроградской.

— В ту, которую ты великодушно положил в папку рядом с соглашением о моём молчании?

Он сжимает губы. Я прохожу мимо, прикладываю служебную карту к двери в административный коридор и слышу короткий отказ — два сухих сигнала. Пробую ещё раз, хотя уже всё понимаю. Красный огонёк вспыхивает между нами, и охранник поспешно отводит взгляд.

— Быстро, — говорю я. — Ты отключил мне доступ ещё до того, как вышел на сцену?

— Это стандартная мера после конфликта с руководством.

— С руководством, — повторяю, снимая карту с ленты. На пластике наша первая «Белая линия»: старый особняк до ремонта, леса на фасаде, окна без рам. Эту фотографию выбрала я, чтобы помнить, из какого разгрома мы построили отель. Кладу карту на стойку охраны. — Передай руководству, что оно может подавиться своим стандартом.

***

Лада подъезжает в длинном пальто поверх домашних брюк и белых кроссовок. Волосы собраны кое-как, зато в ушах серьги: она надевает их даже выносить мусор — вдруг встретится бывший муж. Я сажусь рядом, кладу на колени сумочку с телефоном, помадой и зарядкой и только тогда понимаю: это всё, что у меня есть на ночь.

— Соня осталась? — спрашивает Лада, не трогаясь с места.

— Да.

— Ты уверена, что не спрятала её в багажнике?

— Не шути.

— Я не шучу. Я проверяю, насколько сильно ты хочешь испортить мне воскресенье. — Она поворачивается и внимательно осматривает меня. — Документы у тебя какие?

— Паспорт дома. В сумке права.

— Карты?

— Есть моя личная и общая.

Лада заводит машину и выруливает со двора. В зеркале плывут светлые окна, гирлянды, золотая надпись над входом. Официанты уже убрали разбитый бокал, ведущий переключил музыку, Алиса вернулась за стол. У хорошего отеля нет права замечать, что хозяева только что разнесли семью посреди холла.

— Куда едем? — спрашивает Лада.

— Не на Петроградскую.

— Разумно. Само проживание ещё не означает, что ты приняла условия, но Олег непременно попробует назвать это именно так. Ко мне?

Я представляю её диван, чашку с надписью «Возражаю», Ладиного кота, который спит только на чужих волосах, и почти соглашаюсь. Потом открываю приложение с посуточной арендой.

— Нет. Мне нужно место, где никто не будет ходить вокруг на цыпочках.

— Я не хожу на цыпочках. У меня плоскостопие.

Студия находится на пятом этаже старого дома у Фонтанки. На фотографии у кровати стоит пластиковая пальма, а в ванной обещают горячую воду. Я бронирую две ночи, по привычке выбираю общую карту и получаю отказ. Повторяю. Тот же серый прямоугольник: «Операция отклонена банком».

— Он заблокировал карту, — говорю я.

Лада не отвечает сразу. Перестраивается, пропускает автобус и только потом спрашивает:

— Личная работает?

Я ввожу данные своей. Платёж проходит, на почту падает код от сейфа с ключами.

— Работает. Там немного, но на пару месяцев хватит.

— Хорошо. Утром сделаем выписки по всем счетам, запросим сведения об имуществе и выясним, что он успел подготовить. Сегодня ничего не подписываешь, ничего не удаляешь и не звонишь Алисе.

— Я не собиралась ей звонить.

— Все так говорят до трёх часов ночи.

У круглосуточной аптеки я покупаю зубную щётку, раствор для линз и дешёвую футболку «Петербург внутри». Платье царапает рёбра пайетками, продавщица узнаёт меня — смотрит на лицо, потом на экран телефона, — но ничего не спрашивает. Сегодня молчание незнакомого человека добрее сочувствия.

В студии действительно есть пыльная пальма, наклонившаяся над кроватью, будто готовая выслушать исповедь. Лада ставит на стол ноутбук, я снимаю туфли и обнаруживаю кровь на пятке. Боли не чувствую, только раздражение: Олег испортил даже обувь, которую не покупал.

— Присылай соглашение, — требует Лада.

Я открываю рабочую почту. Пароль не подходит, а система восстановления сообщает, что учётная запись отключена администратором. Следом выбрасывают корпоративный мессенджер и облако с рецептами. Одно за другим гаснут окна, в которых лежали одиннадцать лет моей работы: технологические карты, сметы, фотографии кухонь, переписка с поставщиками.

— Даже рецепты, — говорю я и чувствую, как к горлу подступает настоящая паника. Не из-за денег, не из-за платья и даже не из-за дома. — Там все мои разработки.

— Твои или компании?

— Я их придумала.

— Я спрашиваю не по-человечески, а по-договорному.

— Тогда компании.

Лада ругается и берёт мой телефон. Соглашение осталось в личной почте: Олег отправил его ещё днём, пока я бегала между кухней и залом. Время — 16:42. Алиса тогда уже ждала в малой гостиной, когда меня позовут знакомиться с её животом.

— Он готовился, — произношу я.

— Конечно. Такие мужчины импровизируют только в чужой постели, а имущество делят по расписанию.

Лада читает молча, иногда увеличивает текст двумя пальцами и делает снимки экрана. Я переодеваюсь в футболку поверх колготок, наливаю воду в единственный стакан и пытаюсь не следить за её лицом. На пятой странице она фыркает. На седьмой перестаёт качать ногой.

— Квартира на Петроградской, машина и двенадцать миллионов, — перечисляет она. — В обмен ты отказываешься от любых имущественных претензий, полтора года работаешь бренд-шефом, два года не имеешь права сотрудничать с конкурентами, не обсуждаешь причины развода и не используешь материалы компании. Щедрость прямо хлещет через край.

— Я думала, полгода.

— Полгода ты обязана лично сопровождать объекты. Остальное спрятали в приложении. А это особенно мило. — Лада показывает пункт: «Сторона обязуется воздерживаться от несогласованных контактов с несовершеннолетним членом семьи Соколова О. В., включая личные встречи, телефонные переговоры и электронную переписку». — Юридически конструкция хромает на обе ноги: соглашением супругов нельзя отменить волю шестнадцатилетнего человека. Но смысл ясен. Он покупает твоё исчезновение.

Телефон вибрирует прямо у неё в руке. Сообщение от Олега: «Соня дома. Успокоится. Утром жду подписанный скан, тогда не стану препятствовать вашим разумным встречам. Если продолжишь войну — контактов не будет. Решай».

Лада читает и медленно улыбается. Так улыбаются не от радости, а когда противник сам кладёт на стол нужную карту.

— Спасибо, Олег Валерьевич.

— За что?

— За письменную угрозу. Делай снимок, пересылай мне и сохраняй переписку. Ответ — один: документы переданы представителю, всё общение через меня.

Я печатаю эту фразу, но не отправляю. Перед глазами стоит Соня на лестнице — чёрное платье, размазанная тушь, прямая спина. Разумные встречи. Будто одиннадцать лет можно выдавать по средам с семи до девяти за хорошее поведение.

— Нет, — говорю я и стираю текст.

— Яна, не пиши роман. Судьи не любят длинную прозу в мессенджерах.

— Я и не буду.

Отправляю: «Я не подпишу. Соня не часть сделки. Дальше говори с Ладой».

Ответа нет. Сначала исчезает фотография Олега, затем сообщение остаётся с одной галочкой. Он блокирует меня так буднично, словно закрывает ещё один служебный доступ.

***

После двух ночи Лада уезжает за папкой с нашими документами, взяв обещание никому не звонить. Я запираю дверь, смываю косметику гостиничным мылом и ложусь поверх покрывала. За стеной мужчина уговаривает кого-то не бросать трубку, во дворе скребёт лопатой дворник, а мой телефон молчит так старательно, будто тоже подписал соглашение.

В 2:37 приходит сообщение с незнакомого адреса. «Это я. Папа забрал телефон. Я с планшета». Следом: «Не приезжай, он ждёт, что ты приедешь. И не думай, что я передумала».

Я сажусь, подтягиваю колени к груди и набираю медленно, чтобы не вложить в ответ собственный страх: «Не убегай. Не спорь с ним ночью. Закройся, поспи, утром напиши Ладе. Я рядом, даже если меня нет в доме».

Три точки появляются и пропадают несколько раз. Наконец Соня присылает: «Ты моя мама. Это не он решает». Я прижимаю телефон к губам, потому что отвечать сразу нельзя — вместо слов получится звук, которого я сама испугаюсь. Через минуту отправляю ей сердечко, первое за всю ночь, и вижу, как сообщение остаётся непрочитанным. Наверное, Олег добрался и до планшета.

Звонок раздаётся почти сразу. Номер не записан, код петербургский. Я решаю, что это охрана дома или кто-то из журналистов, уже получивших видео из зала, и отвечаю только потому, что неизвестность сегодня всё равно не даст уснуть.

— Яна Андреевна? — Мужской голос низкий, спокойный, без ночной виноватости. — Арсений Волков.

Имя я узнаю раньше, чем успеваю вспомнить лицо. Владелец «Северного дома», человек, которого Олег называет конкурентом только в приличном обществе. Два года назад Арсений предлагал нам совместный проект в Карелии, а после отказа прислал мне корзину морошки и записку: «Когда надоест строить чужое, позвоните».

— Если вы хотите поздравить Олега с удачным вечером, выбрали не тот номер.

— Я звоню не Олегу. И не поздравлять.

Он говорит без сочувственных пауз, за что я почти благодарна. Жалость сейчас заставила бы меня повесить трубку.

— Тогда откуда у вас мой личный номер?

— Он остался у меня после Карелии. Я видел запись из отеля и решил, что ждать до утра будет трусостью.

— А звонить женщине через час после того, как муж выгнал её из семьи, — деловая смелость?

— Нет. Деловой расчёт, — отвечает он. — Мне не интересны ваш развод и то, кто сегодня ночует в доме Соколова. Но я знаю, кто на самом деле построил «Белую линию». Не зарегистрировал компанию, а придумал, чем она пахнет, что подают гостю ночью и почему персонал остаётся на смене во время катастрофы.

Я смотрю на пластиковую пальму, дешёвую футболку, туфли с засохшей кровью. За несколько часов Олег превратил меня из хозяйки гостиничной империи в женщину без зубной щётки, а незнакомый мужчина говорит о моей работе так, словно видел меня, а не фамилию на вывеске. Возможно, это ловушка или месть конкурента, но Арсений не даёт придумать вежливый отказ. Он называет адрес старого дома у Таврического сада и ровно, без нажима произносит: «Постройте мой отель».

ГЛАВА 3. Предложение врага

Ладины сапоги велики мне на размер и хлюпают при каждом шаге, зато мои туфли остались в студии рядом с пластиковой пальмой и хотя бы не утонут в строительной жиже. Адрес у Таврического сада, который Арсений продиктовал ночью, оказался адресом его офиса; в семь утра он прислал координаты объекта и короткое «лучше не в городской обуви». Таксист высаживает меня у временного забора, отказывается ехать к главному корпусу и долго разворачивается на узкой дороге, выбрасывая из-под колёс мокрый песок. За соснами сереет озеро. Сам «Северный дом» пока меньше всего похож на отель: старое каменное здание укрыто сеткой, к новому крылу прислонены листы утеплителя, из распахнутых окон тянутся кабели. Где-то внутри работает перфоратор, и от этого звука после бессонной ночи у меня начинают ныть зубы.

Арсений ждёт у бокового входа в тёмном пальто и строительной каске, которую держит под мышкой. На фотографии двухлетней давности он был крупнее и мягче, а может, там просто не дуло с озера и ему не приходилось щуриться. Сейчас Волков смотрит на мои сапоги, потом на сумку с распечатанным договором, исполосованным Ладиными замечаниями.

— Добрались, — говорит он вместо приветствия.

— С вашей дорогой это звучит как поздравление.

— Дорогу закончат через три недели.

— Если подрядчик обещал три, записывайте шесть.

Он не улыбается, но каску всё-таки протягивает мне. Внутри на белой наклейке чёрным маркером написано «Гость». Я надеваю её поверх кое-как собранных волос и иду следом. Арсений не предлагает взять меня под локоть на скользких досках, не придерживает за талию и вообще не делает ничего из того, чем богатые мужчины обычно подчёркивают свою воспитанность перед женщиной в неудобной обуви. Просто замедляет шаг там, где проход становится узким. Это почему-то раздражает меньше, чем забота.

— Вы хотите открыться к декабрю? — спрашиваю я, когда мы входим в будущий ресторан.

— К пятнадцатому.

Я осматриваю потолок с выведенными проводами, нераспакованные оконные рамы и бетонный пол. В дальнем конце двое рабочих спорят, кому принадлежит удлинитель. На стене мелом нарисована ёлка и подписано: «Успеем».

— К какому году?

— К этому. Поэтому вы здесь.

Окна выходят на воду. Даже в серый день озеро видно от стены до стены, и кто-то уже выбрал для зала правильное дерево — не вылизанный орех, а светлый дуб с сучками. Но ресторан спроектирован так, будто еда возникает у официанта в руках сама. До кухни почти сорок метров, два поворота и порог, о который я цепляюсь большим сапогом.

— Кто согласовал маршрут подачи?

— Шеф, которого больше нет, — отвечает Арсений. — Он считал, что тележки решат проблему.

— Тележки не умеют держать рыбу горячей, а салат холодным. И не проходят здесь вдвоём. — Навстречу нам как раз выезжает рабочий с мешками, приходится прижиматься к стене. — Через этот коридор пойдут и грязные тарелки?

— По проекту — да.

— Прекрасно. Гость получит ужин с ароматом объедков, а официанты будут бодаться у поворота. Зато вид на озеро.

Арсений отступает, пропуская рабочего, и снимает с ближайшей стены свёрнутый план. Бумага у него в руках дёргается от сквозняка.

— Исправляется?

Я ищу на схеме несущие стены, служебный лифт и вход в заготовочный цех. Вариант есть, неприятный: разобрать уже облицованный простенок, развернуть моечную и пробить вторую дверь в зал. Деньги подрядчик возьмёт дважды — сначала за собственную глупость, потом за её устранение.

— Исправляется. Но прежде я хочу увидеть кухню, вентиляцию и договор с проектировщиком. Если там всё так же, вам дешевле перенести открытие.

— Я не перенесу.

— Тогда будет дороже.

Он складывает план не по старым сгибам, а как получается, и ведёт меня дальше. На кухне уже стоят вытяжные зонты, ещё в заводской плёнке. Холодильные камеры не собраны, зато плитка уложена до последнего шва. Я открываю дверь одной из подсобок, включаю свет и вижу выведенную воду там, где по чертежу должна быть сухая кладовая.

— У вас течь?

— Нет. Здесь будет овощной цех.

— Он нарисован через стену.

Арсений берёт у меня план, сверяет номер помещения и звонит кому-то. Не просит «разобраться в ближайшее время», а называет секцию, лист и ошибку. Пока он слушает ответ, из-под каски у меня выбивается шпилька и падает в лужицу строительной пыли. Я наклоняюсь за ней, сапог остаётся на месте, нога выскальзывает. Волков успевает поймать меня за предплечье. Хватка крепкая, почти болезненная; он сразу разжимает пальцы.

— Я предупреждал про обувь.

— Это обувь Лады. Моя была ещё хуже.

— У Лады сорок первый?

— Сороковой. Но не говорите ей, что я сказала.

В трубке кто-то продолжает оправдываться. Арсений смотрит на меня секунду дольше, чем требует разговор, затем велит проектировщику приехать к двум часам и кладёт телефон в карман.

— Четыре минуты на объекте, и вы уже нашли то, чего не заметили трое нанятых специалистов.

— Двадцать семь минут. И я ищу не ошибки. Я пытаюсь представить здесь пятничный вечер, когда в зале сто двадцать человек, у посудомойки умер мотор, а один официант решил уволиться прямо с подносом. На пустой кухне все проекты выглядят прилично.

— Значит, предложение вы хотя бы выслушаете?

— Я для этого проехала шестьдесят километров в чужих сапогах.

***

Временный кабинет Арсения устроен в бывшей библиотеке. Книг давно нет, на потолке сохранилась лепнина, а между двумя высокими окнами стоит складной стол, заваленный образцами камня и счетами. Кофемашина на подоконнике дорогая, кружки — бумажные. Волков наливает мне чёрный кофе и не кладёт сахар.

— Вы помните? — спрашиваю я.

— В Карелии вы выпили четыре чашки и ни одну не успели допить. Сахара рядом не было.

— Это не ответ.

— Тогда считайте, что угадал.

Он садится напротив и вытаскивает из моей папки свой договор. Лада получила его в семь утра и успела оставить тридцать два комментария, один из них — «вы там совсем обалдели?» — по ошибке не удалила перед отправкой. Арсений доходит до жёлтой пометки на третьей странице и переворачивает лист ко мне.

— Ваша юрист считает, что три месяца — способ получить полгода работы по цене трёх.

— Моя юрист считает, что вы обалдели. Я смягчила формулировку.

— Оплата указана помесячно. Если открытие задержится, договор продлевается.

— По моему желанию, а не автоматически. Иначе я буду отвечать за ваших строителей до пенсии.

Он берёт карандаш и пишет на полях: «только по письменному соглашению сторон». Почерк у него мелкий, без наклона. Ни возражения, ни тяжёлого хозяйского вздоха — просто правка, и это сбивает меня сильнее, чем торг.

— Дальше, — говорит Арсений.

— Команда. Здесь написано, что я «участвую в подборе». Участвовать можно, сидя в углу и кивая. Шефа, технолога, закупщика и руководителя зала выбираю я.

— Зарплату им плачу я.

— Тогда можете установить бюджет и проверять кандидатов службой безопасности. Но если финансовый директор возьмёт на кухню племянницу, потому что она закончила двухнедельные курсы в Милане, я уйду.

— У моего финансового директора два сына.

— Это не делает меня спокойнее.

Арсений задумчиво стучит карандашом по столу, пачкая графитом большой палец. Спрашивает, сколько людей мне нужно до тестового запуска, сколько — после, и почему закупщик не может подчиняться общей службе отеля. Я объясняю на примере клубники, которую пять лет назад нам привезли по хорошей цене и в таком состоянии, что половину ягод можно было наливать через трубочку. Тогда Олег запретил отказываться от поставки: договор согласовали без меня, а гостям уже пообещали сезонное меню. Мы двое суток варили джем, меняли десерты и называли это фестивалем спелой ягоды. Арсений слушает, не смеясь в нужном месте.

— Вы всё исправили, — говорит он.

— Да. Поэтому Олег так и не понял, сколько стоила его экономия. Я больше не хочу героически спасать то, что мне заранее не дали сделать нормально.

— Хорошо. Закупщик по гастрономическому направлению подчиняется вам, финансово — управляющему. Кандидатуры ключевой команды утверждаете вы. Я оставляю право отказать после проверки.

— С письменной причиной.

— Вы собираетесь судиться из-за каждого повара?

— Пока я собираюсь понять, как вы ведёте себя, когда перестаёте быть довольны.

Он откладывает карандаш. За окном рабочие заводят бетономешалку, и несколько секунд мы смотрим друг на друга под её грохот. Мне хочется забрать последнюю фразу: она слишком личная для первого рабочего утра. Но Арсений не делает вид, что не заметил.

— Я становлюсь неприятнее, — произносит он. — Но причины пишу. Добавим.

Следующий пункт касается разработок. По первоначальной версии всё, что я создам за три месяца, навсегда переходит компании Волкова, включая названия, рецептуры, стандарты сервиса и материалы обучения. Я отодвигаю договор.

— Нет.

— Отель должен иметь право пользоваться тем, за что заплатил.

— Этот отель — да. Вы — нет. Через год купите ещё один объект, уволите меня и откроете там копию. Или продадите сеть вместе с моим именем человеку, которого я бы не пустила в собственную кухню.

— Вы всегда так ведёте переговоры?

— Вчера мне предложили квартиру за право не разговаривать с дочерью. Сегодня я немного не в настроении доверять мелкому шрифту.

Он опускает взгляд на договор. На костяшке указательного пальца у него свежая ссадина, в которую забилась серая строительная пыль. Я замечаю её и сержусь на себя: мне совершенно незачем знать, как выглядят руки Арсения Волкова вблизи.

— Компания получает исключительное право использовать созданную концепцию в «Северном доме», — говорит он. — Авторство и права на дальнейшие проекты остаются у вас. Отдельные рецептуры вы сможете применять где угодно, кроме прямого копирования меню. Устроит?

— Если это будет написано без слова «и прочее».

— Будет.

— И моё имя появится не только в пресс-релизе на открытии. Сайт, меню, интервью, профессиональные премии — везде, где называется автор концепции.

Арсений кивает, но вносить правку не спешит.

— Публичность привлечёт к вам Олега быстрее, чем новая работа.

— Он уже пришёл. Просто пока остаётся в телефоне.

— Я не буду решать ваш развод, Яна Андреевна. Не стану договариваться с Соколовым о дочери, покупать молчание прессы или обещать, что он вас не тронет. Если из-за вашей семейной истории сорвётся работа, мы это обсудим как рабочую проблему.

Кофе успел остыть, и всё равно я отпиваю, чтобы не отвечать сразу. Вчера Олег предлагал защиту от того, что сам собирался сделать. Арсений не предлагает ничего. Можно принять это за равнодушие, можно — за единственную честную вещь, услышанную мной за последние сутки.

— А если Олег предложит вам сделку? — спрашиваю я. — Участок, подряд, деньги. В обмен на моё увольнение.

— Тогда я попрошу больше конкретики, чем сейчас получили от вас.

— И?

— Если вы выполните контракт, увольнять вас мне невыгодно.

Ответ паршивый, зато настоящий. Я провожу ногтем по краю бумажной кружки и киваю.

— Добавьте компенсацию за досрочное расторжение не по моей вине. Три месячных оплаты.

— Две.

— Три и оплаченные расходы команды.

— Две с половиной и расходы по утверждённому бюджету.

— Три. Не заставляйте меня торговаться половиной месяца, я плохо спала.

На этот раз он улыбается. Совсем недолго, будто вспомнил, что умеет, и тут же занялся другим.

— Три.

***

Новая версия договора приходит через два часа. Пока юристы меняют формулировки, я возвращаюсь на кухню, заставляю прораба найти рулетку и выясняю, что между печью и будущей раздачей потеряли почти метр прохода. Потом мы с Арсением едим в вагончике рабочих гречку с тушёнкой из пластиковых контейнеров. Он не извиняется за обед, я не изображаю, что мне всё равно: тушёнка пересолена, зато гречка горячая. После второй ложки я понимаю, что не ела со вчерашней дегустации десерта, и на несколько минут разговор прекращается сам.

Лада проверяет исправленный файл по видеосвязи. На экране видно только половину её лица и кота, который улёгся на клавиатуру.

— Пункт девять один, — говорит она. — Опцион.

Арсений разворачивает ноутбук к себе.

— После открытия Яна получает право приобрести пять процентов операционной компании по номинальной стоимости, если гастрономическое направление выполняет согласованные показатели.

— Какие показатели? — Лада щурится. — «Всем всё понравилось» оставим для родительского чата.

В приложении стоят выручка ресторана, себестоимость и оценки гостей за первый месяц. Я читаю цифры дважды. Выручка зависит от того, будет ли достроен спа-корпус и сколько номеров вообще откроют. Арсений сначала спорит, затем убирает этот показатель и заменяет его количеством гостей, которые возвращаются в ресторан в течение месяца. Не идеальная мера, но хотя бы моя.

— Теперь можно, — решает Лада. — Только подпишешь каждую страницу. И пришлёшь мне скан до того, как Волков успеет построить на этом месте казино.

— Казино прибыльнее отеля, — замечает Арсений.

— Вот поэтому я вам и не доверяю.

Связь обрывается не вовремя, на открытом рте Лады. Я несколько секунд смотрю на зависшую картинку, затем закрываю ноутбук. Арсений кладёт передо мной два экземпляра и обычную синюю ручку с логотипом поставщика сантехники. Никакого тяжёлого пера, никакого шампанского. В договоре напечатано: «Лебедева Яна Андреевна». Паспорт я не меняла и юридически всегда оставалась Лебедевой, но рядом с Олегом мою фамилию произносили редко. Для города я была его женой, для сотрудников — Яной Олеговной, для журналистов — «семьёй Соколовых». Сейчас фамилия занимает целую строку и выглядит непривычно крупной.

— Что-то не так? — спрашивает Арсений.

— Нет. Просто проверяю, не ошиблись ли в человеке.

— И?

— Пока неясно.

Я подписываю первую страницу, вторую, приложение с показателями, акт передачи документов. На последнем листе ручка перестаёт писать, приходится расписать её на полях строительной сметы. Чернила наконец появляются, я ставлю подпись и возвращаю один экземпляр Арсению. Он не протягивает руку для торжественного рукопожатия, только смотрит на часы.

— Завтра в девять встреча с проектировщиком кухни. В десять — кандидаты на управляющего рестораном. Сегодня пришлю доступ к сметам.

— А дорога?

— Через шесть недель.

— Уже честнее.

Телефон лежит экраном вниз рядом с договором. За время переговоров от Сони ничего не пришло. Я отхожу к окну, набираю её номер и слушаю длинные гудки; на шестом вызов сбрасывают. Пишу: «Я закончила. Как ты?» Сообщение доставлено, но не прочитано. Через минуту звоню снова — теперь телефон выключен.

Арсений собирает бумаги в папку, не спрашивая, кому я звоню. Экран вспыхивает, когда я уже решаю набрать Ладу. Олег присылает фотографию Сониной двери: знакомая царапина у ручки, криво приклеенный чёрный кот, тонкая полоска света над полом. За дверью её комната, её вещи, сама Соня — я даже не знаю, там ли она. Под фотографией одно сообщение, без приветствия и объяснений: «Ещё один звонок — и ты её больше не увидишь».

ГЛАВА 4. Дочь, которая сбежала

В дверь не звонят — по ней бьют ладонью, неровно, с паузами, будто человек снаружи уже не может стучать сильнее. Я вскакиваю, цепляюсь за покрывало и вижу на экране 3:18. За шесть дней в студии я привыкла к гулу холодильника, но после сообщения Олега любой звук в коридоре кажется продолжением угрозы. Беру телефон, подхожу к глазку и несколько секунд не понимаю, почему вижу там Соню.

Она стоит, прижав к груди руки, без куртки и без телефона. Волосы прилипли к щекам, толстовка потемнела от воды, с рукавов капает на вытертый линолеум. На одном плече висит школьный рюкзак, набитый так туго, что молния разошлась возле кармана. Я распахиваю дверь, и Соня успевает сказать только «не звони ему», прежде чем у неё начинают стучать зубы.

— Господи, ты ледяная. Заходи. Быстро.

Она переступает порог и проверяет лестницу. Я запираю оба замка, хотя понимаю, как это будет выглядеть, если Олег уже вызвал полицию. Рюкзак падает за ширму, Соня пытается развязать мокрые кроссовки, но пальцы не слушаются. Я опускаюсь перед ней на колени. Подошвы в песке, носок на правой ноге розовый от крови.

— Ты шла пешком?

— Не всё время.

— Соня.

— До заправки. Там женщина вызвала такси, я заплатила наличными. Только водителю не говори ничего, он нормальный. Он хотел дождаться, пока мне откроют.

— Откуда у тебя деньги?

— Из конверта в моём шкафу. Ты сама туда положила, когда мы ездили в Москву. На случай, если потеряю карту.

Я вспоминаю конверт с надписью «НЕ НА КРОССОВКИ». Два года он лежал нетронутым. Теперь моя предусмотрительность оплатила побег дочери через ночной город.

— Телефон где?

— Под подушкой. Выключенный. Папа следит по геолокации.

— А адрес ты откуда знаешь?

Соня отводит взгляд и наконец стаскивает второй кроссовок.

— Твой старый ноутбук остался в кабинете. Почта открылась сама, там бронь этой квартиры. Не начинай, пароль я не взламывала.

— А как вышла из дома?

— Через кухню и калитку для садовника. Мам, можно допрос после того, как я перестану чувствовать себя мороженой курицей?

Я нахожу большое полотенце, стягиваю с неё мокрую толстовку и велю снимать джинсы. Соня не спорит — плохой признак. Даю ей футболку «Петербург внутри», на ней она висит почти до колен, и шерстяные носки Лады. Пока дочь переодевается за ширмой, ставлю чайник, достаю яйца и вчерашний хлеб. Руки сами разогревают масло и следят, чтобы яйца не пересохли, пока голова перебирает варианты, один хуже другого.

— Тебя кто-нибудь ударил? — спрашиваю я, не поворачиваясь.

— Нет.

— Заперли?

— Нет. Папа забрал телефон и сказал охране меня не выпускать. Это другое.

— Угрожали?

— Кроме того, что отправят чёрт знает куда? Нет, всё прекрасно.

Она выходит, придерживая футболку на груди. Под глазами серые круги, на левом запястье красная полоса. Я сразу беру её руку.

— Это от чего?

— От рюкзака. Он тяжёлый.

— Что ты туда набила?

Соня выдёргивает запястье и садится на край кровати.

— Потом. Ты меня оставишь?

Вопрос звучит слишком просто. Масло начинает гореть; я снимаю сковороду, открываю окно и сразу закрываю, потому что Соня ёжится. Хочется сказать «да», расстелить второе одеяло и вести себя так, будто нам разрешили обычную жизнь. Шесть дней я представляла её на этом пороге. Ни разу — мокрой и с отцовской полицией где-то на хвосте.

— Сначала расскажи, что случилось.

— Алиса переехала.

Я жду продолжения. Соня смотрит на меня сердито, словно одного этого достаточно, а я нарочно не понимаю.

— Сегодня вечером. Привезли чемоданы и коробки. Папа сказал, что так удобнее из-за врачей. Она поставила свои кремы в твоей ванной. Даже не спросила.

— Это больше не моя ванная.

— Не говори так.

— Сонь, мои вещи оттуда всё равно заберут. Дело не в кремах.

— Конечно, ты сейчас будешь взрослая и великодушная. Может, ещё кровать им застелешь?

Она отталкивает тарелку, хотя не успела попробовать. Я считаю до пяти, потом придвигаю обратно.

— Я не великодушная. Я бы с удовольствием выдавила ей эти кремы в туфли. Но ты пришла сюда не из-за полки в ванной.

Соня вскидывает глаза. На секунду в них появляется прежняя насмешка, потом исчезает.

— Папа хочет отправить меня в закрытую школу под Выборгом. Там забор, форма и телефоны два раза в неделю. Я видела письмо на его планшете: дома «семейный кризис», а я стала неуправляемой.

— Когда?

— С понедельника. Сначала до Нового года, потом решат. Алиса сказала, может, мне там даже понравится: лошади, бассейн, английский каждый день. Очень мило с её стороны.

— Олег сказал это при тебе?

— Он сказал, что мы обсудим утром. А потом они пошли смотреть комнату Марины.

Родную мать Соня называет Мариной только со мной, будто бережёт нас от нелепого соревнования. Сейчас имя выходит сухо, с усилием.

— Какую комнату?

— Маленькую, рядом с папиным кабинетом. Где её книги, пианино и фотографии. Алиса сказала, там удобно сделать детскую. Папа ответил, что пора перестать держать музей. — Соня греет ладони о тарелку. — Они выбрали жёлтые стены. Марина ненавидела жёлтый, бабушка рассказывала. Папа даже этого не помнит.

— И что сделала ты?

— Ничего.

Я молчу. Она выдерживает секунд десять.

— Вытащила чемоданы Алисы на крыльцо.

— Под дождь?

— Один попал под дождь. Остальные под навесом.

— Соня…

— Там не было ничего важного! Платья, туфли. Папа орал так, будто я её саму с лестницы сбросила. Потом сказал охране запереть калитку и завтра отвезти меня к психологу. Я ждала, пока все уснут.

Она наконец откусывает хлеб и жуёт быстро, почти не разжимая губ. Я сажусь рядом. Плечо у неё острое, горячее уже через футболку. Температуры пока нет, но мокрые волосы всё ещё холодят мне щёку.

— Ты не можешь остаться там, — шепчет Соня. — Он тебя выкинул, меня отправляет, комнату Марины отдаёт ребёнку, который ещё не родился. Потом скажет, что всё это разумно и всем так удобнее. Я не хочу ждать, пока он решит, кем мне быть.

Я обнимаю её, и она сперва держится прямо, потом утыкается лбом мне в плечо. Она злится, сопит, цепляется ногтями за мою спину и требует не гладить по голове. Я перестаю. Телефон лежит рядом с фотографией закрытой двери. Достаточно выключить его и оставить всё как есть до утра. Именно поэтому я звоню Ладе.

Она отвечает таким голосом, будто не спала, а сидела в темноте и ждала нашей очередной глупости.

— Где Соня?

— У меня.

— Сама пришла?

— Сама. Промокла, без телефона. Добралась на такси от заправки.

Лада тяжело выдыхает. На фоне что-то падает, потом возмущённо мяукает кот.

— Время прибытия?

— Примерно три восемнадцать.

— Травмы?

— Натёрла ногу, полоса от рюкзака. Больше ничего.

— Не «больше ничего», а спроси её при мне. Соня, тебя били, удерживали силой, угрожали причинить вред?

— Нет, — отвечает она. — Меня просто решили сдать в интернат, это считается?

— Называй школу школой, пока не увидим договор. Это важно, но сейчас Яна должна сообщить Олегу, что ты у неё.

Соня резко отстраняется.

— Нет.

— Да, — говорит Лада. — Иначе к утру появится версия, что Яна заранее всё устроила, спрятала тебя и не сообщала отцу. Ты можешь её ненавидеть за этот звонок, но сделает она именно так.

— Я никуда не вернусь.

— Я сейчас не сказала, куда ты вернёшься. Я сказала, что мы не будем врать, где ты.

Я включаю камеру и ставлю телефон на подоконник. Соня сразу закрывает лицо ладонью.

— Серьёзно? Ты будешь меня снимать?

— Только если согласишься. Скажи, как пришла и почему. Запись останется у Лады.

— Чтобы потом папа всем показал, какая я психованная?

— Олег её не получит без необходимости, — вмешивается Лада. — Можешь вообще не записываться. Тогда я зафиксирую со слов Яны, а ты напишешь мне сообщение с её телефона.

Соня долго смотрит в объектив, потом кивает. На записи нет рыдающей девочки — только злая девушка в огромной футболке. Она путает время, просит начать заново и в конце говорит, что пришла к маме, потому что больше не знает взрослых, которым можно доверять. Я выключаю камеру раньше, чем она видит моё лицо.

— Теперь бабушка, — напоминает Лада.

Елена Сергеевна берёт трубку не сразу, но после первых слов её голос становится яснее. Она не спрашивает про Алису, не ругает Соню и не предлагает потерпеть до утра.

— Я выезжаю, — говорит она. — Дайте мне адрес.

— Бабушка не водит ночью, — шепчет Соня.

— Вызову машину. Только не отдавай её до моего приезда, Яна. Пожалуйста.

Одиннадцать лет мы соблюдали неудобную дистанцию: она благодарила за заботу о внучке, я не пыталась занять место её дочери. Сейчас обе просим то, чего ни одна не может гарантировать.

Олег отвечает мгновенно.

— Где она?

Ни имени, ни приветствия. Я называю адрес, квартиру и время, когда Соня пришла. Он молчит, и в этой паузе я слышу двигатель, голоса, короткий сигнал рации.

— Ты уже вызвал полицию?

— Моя дочь исчезла ночью. Что, по-твоему, я должен был сделать?

— Сказать им, что она нашлась и находится в безопасности. Я сама тебе позвонила.

— После того как спрятала её у себя. Не трогай её до моего приезда.

— Я не знала, что она придёт.

Я смотрю на мокрую одежду, разложенную на спинке стула, на пустую тарелку в руках Сони и не выдерживаю:

— Прости. Я уже высушила ребёнка и накормила. Можешь добавить это к обвинению.

Олег сбрасывает звонок. Лада велит мне не перезванивать, сохранить историю вызовов и положить паспорт рядом. Соня слушает, забравшись с ногами на кровать, и лицо у неё постепенно закрывается.

— Ты меня отдашь, — говорит она не вопросом.

— Я хочу, чтобы ты осталась.

— Это тоже не ответ.

— Другого у меня нет. Если я сейчас запру дверь и скажу отцу с полицией уходить, завтра он добьётся, чтобы нас вообще не подпускали друг к другу. Ты пришла сама — это важно. Ты сказала, чего хочешь, — тоже. Но я не могу сделать вид, что стала твоим законным родителем только потому, что очень этого хочу.

— Значит, законный может выбросить мои вещи, отправить меня за забор и решать, когда мне разговаривать с мамой, а ты должна быть умной и всё делать правильно?

— Похоже на то.

— Дурацкий закон.

— Дурацкая ситуация. Закон мы ещё даже толком не спросили.

Она отворачивается к стене. Я сажусь рядом, не касаясь её, и мы ждём. Дважды хлопает лифт, но мимо проходят соседи. Соня спрашивает, правда ли я подписала договор с Волковым, и бормочет, что хотя бы кто-то в этой семье сделал полезное. Я хочу расспросить про рюкзак, но в дверь стучат — теперь коротко и официально.

На площадке стоят двое полицейских и Олег. Он переоделся в брюки и свитер, волосы влажные, будто перед выездом принял душ. Пока Соня шла под дождём, у него нашлось время смыть с себя остатки вечера. Женщина в форме представляется старшим сержантом Нестеровой и спрашивает, где несовершеннолетняя.

— Здесь, — отвечает Соня из комнаты. — И я не несовершеннолетняя как профессия. У меня имя есть.

— Покажите документы, — просит Нестерова у меня, затем смотрит на Олега. — Вы пока останьтесь в коридоре.

— Я её отец.

— Поэтому и останьтесь на две минуты. Нам нужно поговорить с вашей дочерью без вас.

Олег смотрит на меня с яростью хозяина, перед которым закрыли дверь. Я протягиваю паспорт, показываю историю звонков и видео Сони. Нестерова уточняет время и проходит в комнату. Молодой полицейский остаётся у входа.

Разговор с Соней занимает минут десять. Мы с Олегом слышим обрывки: «нет, не ударил», «телефон забрал», «я не соглашалась», «это комната моей мамы». Олег несколько раз собирается войти, но полицейский молча сдвигается и перекрывает проход. Наконец Нестерова зовёт нас обоих.

— Девушка пришла добровольно, признаков насилия я не вижу. Конфликт мы зафиксируем. Софья, сейчас вы возвращаетесь с отцом. Если боитесь за жизнь или здоровье, скажите прямо.

Соня смотрит на меня, потом на Олега.

— Он меня не ударит. Он просто отправит туда, где я никому не буду мешать.

— Никто тебя не отправляет, — устало говорит Олег. — Мы рассматривали хорошую школу на время, пока дома всё не успокоится.

— Пока у тебя не родится новый удобный ребёнок.

— Не начинай при посторонних.

— Это не посторонние. Ты сам их привёз.

Нестерова останавливает обоих. Из лифта выходит Елена Сергеевна — пальто застёгнуто не на те пуговицы, поверх ночной косы платок. Она сначала представляется полицейским и предлагает забрать внучку к себе хотя бы до утра.

— Нет, — отвечает Олег. — Она сбежала, потому что вы с Яной поддерживаете любой её каприз. Домой.

— Я узнала о побеге двадцать минут назад, — говорит Елена Сергеевна. — А о школе слышу впервые. Меня собирались поставить перед фактом?

— Мы ничего не решили.

— Зато комнату Марины уже решили отдать.

Лицо Олега дёргается. Он смотрит на Соню, понимает, откуда бабушка знает, и снова выбирает спокойный тон.

— В доме будет ребёнок. Комнату двадцать лет нельзя держать пустой только потому, что нам всем больно её трогать. Это не предательство Марины. И школа — не тюрьма, а возможность для Сони закончить год без ежедневных скандалов.

Вот почему с ним так трудно спорить. Если убрать чемоданы под дождём, отобранный телефон и угрозу мне, останутся разумные слова: ребёнок, школа, спокойствие, будущее. Я сама годами помогала ему складывать из этих слов убедительные версии.

— Пусть Соня переночует у бабушки, — предлагаю я. — Ты будешь знать адрес, Елена Сергеевна не даст ей уйти, утром встретитесь с Ладой и обсудите школу.

— Лада теперь решает, где живёт моя дочь?

— Нет. Соня пытается решить хоть что-нибудь, а ты делаешь вид, что не слышишь.

Он поворачивается к полицейским:

— Есть основания не возвращать мне ребёнка?

Нестерова объясняет, что без заявления об угрозе они не будут на месте решать семейный спор, и советует утром обратиться к специалистам. Олег благодарит её так, словно выиграл совещание, и протягивает Соне мокрую толстовку.

— Одевайся.

— Она мокрая, — говорю я.

— В машине тепло.

Я достаю свой кардиган и помогаю Соне просунуть руки в рукава. Она не смотрит на меня. Елена Сергеевна тихо обещает приехать утром, Олег отвечает, что сам ей позвонит, и никто ему не верит. В дверях Соня вдруг оборачивается:

— Ты сказала, что хочешь меня оставить. Скажи им ещё раз.

Горло перехватывает. В комнате становится слишком много взрослых, которые ждут правильной формулировки.

— Я хочу, чтобы ты жила со мной, — говорю я. — Но сегодня ты поедешь с папой. Я не позволю ему сказать, что заманила тебя, спрятала и воспользовалась тем, что ты злишься. Я буду добиваться встреч с тобой открыто, даже если это дольше и больнее.

— А если он всё равно не разрешит?

— Тогда будем искать следующий способ. Не побег.

Она кивает слишком резко и обнимает меня. Мокрые волосы пахнут моим шампунем, пальцы впиваются в бок. Олег зовёт из коридора, Нестерова держит дверь, Елена Сергеевна сердито вытирает лицо платком. Соня шепчет: «Мам, твои тетради у меня», толкает тяжёлый рюкзак глубже за ширму и отпускает меня раньше, чем я успеваю спросить. Через минуту лифт увозит её вниз, а я остаюсь с мокрыми следами на полу и рюкзаком, из разошедшейся молнии которого торчит угол чёрной обложки.

ГЛАВА 5. Не повторять себя

Молния рюкзака окончательно расходится, когда я вытаскиваю его из-за ширмы. На пол с тяжёлым шлепком падает чёрная тетрадь, за ней вторая, потом пакет с мокрыми носками, зарядка от телефона, три шоколадных батончика и складной нож, который я подарила Соне для похода, строго запретив носить в городе. У меня нет сил даже возмутиться. Я сажусь прямо на пол среди полицейских следов, вытряхиваю всё остальное и насчитываю семь тетрадей. Самой старой одиннадцать лет. У неё распухли от воды углы, а на обложке серебряным маркером написано: «Первый отель. Не потерять».

Я не потеряла. Я оставила их в доме Олега, что оказалось почти одним и тем же.

Страницы пахнут сырой бумагой, кофе и специями. Здесь наша первая кухня ещё до ремонта: размеры проходов, марки печей, телефоны поставщиков, которых давно нет. На полях рядом с расчётом завтраков записано: «Соне в среду к стоматологу, не давать есть после восьми». Ей тогда было пять, она боялась бормашины и соглашалась открыть рот только после обещания, что врач не станет трогать шатающийся зуб. Ниже нарисован кривой зайчик — Соня ждала меня на стройке и проверяла, правда ли поварской карандаш не стирается с бумаги.

Во второй тетради я нахожу меню открытия. Напротив перловки с белыми грибами рукой Олега написано: «Люди платят не за кашу». Через год городской журнал назвал его человеком, который первым вернул дорогому ресторану честные русские крупы. Я помню фотографию: Олег стоит у медной кастрюли в моём фартуке, хотя сам не умел отличить перловку от полбы, и рассказывает, как долго искал правильное зерно.

Смешно, что именно эта старая мелкая ложь пробивает сильнее измены. С Алисой мне хотя бы не предлагают поверить, будто я сама придумала отсутствовать в собственной постели.

Телефон вибрирует. Елена Сергеевна пишет, что Соня дома, Олег не отдал ей телефон и никого к ней не пускает, но отъезд в школу утром не состоится: бабушка пригрозила приехать с адвокатом и журналистами, хотя ни тех, ни других у неё нет. «Она спит. Я сижу внизу. Не волнуйся». Последние два слова вызывают желание швырнуть телефон в стену. Вместо этого я отвечаю: «Спасибо. Не уходите».

Лада подключается по видео через несколько минут. Волосы у неё стоят дыбом, на щеке след от подушки. Она велит разложить тетради веером, не сушить феном и фотографировать каждую страницу до тех пор, пока виден текст.

— Соня стащила их из кабинета Олега, — говорю я, придерживая пальцем вздувшийся лист. — Это может стать проблемой?

— Может. Всё может стать проблемой, если очень постараться. Не выкладывай их в сеть и не звони мужу с криком «у меня доказательства». Сначала сделаем копии и разберёмся, что твоё, что компании и откуда девочка их взяла.

— Они мои. Тут мой почерк.

— По-человечески — твои. По бумагам мы ещё посмотрим. Рецепт в блокноте не даёт тебе автоматически половину сети, как бы мне ни хотелось сейчас тебя обрадовать.

Я знаю, что она права, но всё равно злюсь. Провожу ладонью по страницам, будто от этого Олегова фамилия исчезнет из старых газет. В шестой тетради лежит сложенный лист с меню, которое так и не увидело гостей. «Февральское тепло»: ржаной бульон с печёным луком, форель на ольхе, сельдерей в соляной корке, груша с кремом из обожжённого сахара. Три года назад Олег назвал его мрачным, слишком простым и отложил до сезона, когда гости будут готовы платить за корнеплоды. Я так и не вернулась к этой идее.

Теперь у меня есть новый отель, зима, печи и хозяин, который обещал не прятать имя автора. Я разглаживаю лист на колене. Меню почти готово. Его можно проверить за неделю, пересчитать за две и показать инвесторам раньше, чем «Белая линия» успеет объявить очередное чужое открытие.

— Яна, — говорит Лада. — Мне не нравится твоё лицо.

— Ты видишь четверть лица и мой локоть.

— Локоть замышляет глупость. Что нашла?

— То, что Олегу не понравилось. Значит, не украдено.

Лада снимает очки и трёт глаза.

— Поспи хотя бы три часа, прежде чем превращать семейную обиду в ресторанную концепцию.

— Это не обида.

— Конечно. И я в четыре утра веду кулинарный блог.

Я обещаю ничего не подписывать и не публиковать. Про сон не обещаю. До рассвета успеваю снять почти тысячу страниц, проложить влажные места бумажными полотенцами и перепечатать «Февральское тепло» в новый файл. На последней строчке меня всё-таки выключает: просыпаюсь сидя, щекой на столе, а на экране вместо «копчёной груши» написано «копчёной грусти». Исправляю опечатку не сразу.

***

Через два дня в бывшей служебной кухне «Северного дома» пахнет ольховой щепой и горелой солью. Основное оборудование ещё не подключено, поэтому форель коптится под металлической миской на переносной плитке, сельдерей запекается в маленькой конвекционной печи, которую строители используют для пирожков, а бульон занимает единственную большую кастрюлю. Прораб трижды заходит спросить, когда ему вернут печь, и каждый раз получает кусок хлеба с тёплым маслом. К третьему он уже не спрашивает, только заглядывает в кастрюлю.

Я работаю одна. Команду ещё предстоит нанять, а объяснять незнакомому повару блюдо, придуманное в прежней жизни, почему-то тяжелее, чем готовить самой. Руки помнят всё: сколько держать лук на сухой сковороде, когда подлить квас, как снять рыбу за минуту до готовности. Тело уверено, что я вернулась домой. Голова знает, что дома больше нет.

Арсений появляется, когда я разбиваю соляную корку вокруг сельдерея. На нём тёмный свитер, рукава закатаны, на запястье строительная пыль. Он кладёт на край стола тонкую серую папку и смотрит на четыре тарелки.

— Я пропустил дегустацию?

— Вы пришли вовремя. Ещё десять минут, и форель станет наказанием за опоздание.

— Кто остальные трое?

— Я, здравый смысл и прораб. Последний заслужил едой больше вас.

Арсений берёт ложку, но я хлопаю его по руке полотенцем.

— Сначала бульон. Потом рыба. Если будете есть всё подряд, я не пойму, что испортила.

— Вы допускаете, что что-то испортили?

— Я допускаю даже существование хорошего финансового директора. Пока теоретически.

Он садится за стол. Бумажной скатерти нет, тарелки разные, свет мигает всякий раз, когда в соседнем помещении включают шлифовальную машину. Первый глоток Арсений пробует молча, потом ещё один. Я смотрю не на лицо, а на руку: если человек тянется за второй ложкой до вопроса, вкус сработал. Он тянется.

— Это было в «Белой линии»? — спрашивает он.

— Нет. Олег отказался.

— Почему?

— Сельдерей недостаточно дорогой на слух, ржаной бульон напоминает ему столовую, а груша не фотографируется без объяснений.

— А вам?

— Мне нравилось. Нравится.

Я ставлю перед ним форель. Кожа хрустит, внутри рыба осталась сочной, дым лёг тонко — здесь всё получается даже лучше, чем в пробах трёхлетней давности. Вместо удовлетворения приходит злость: блюдо жило без Олегова разрешения, просто я сама посадила его в ящик и закрыла.

Арсений доедает половину, откладывает вилку и раскрывает серую папку.

— Тогда посмотрите, прежде чем продолжим.

На первой странице логотип «Белой линии» и фотография зимнего Петербурга. Ниже крупно: «Возвращение к теплу. Новый гастрономический сезон Олега Соколова». Я листаю. Печёный лук в ржаном бульоне. Рыба на ольхе. Корнеплоды в соли. На визуализации десерта груша стоит в дымчатой карамели, а под ней моя фраза из рабочей заметки: «Вкус февраля — сладкое, которое пережило огонь».

— Откуда это у вас?

— Один из инвесторов получил презентацию вчера. Он участвует и в нашем проекте, поэтому спросил, собираемся ли мы открывать два одинаковых ресторана. Переслал мне файл.

— Это мой черновик.

— Я понял.

— Нет, не поняли. — Я листаю быстрее, бумага режет подушечку пальца. В приложении есть план рекламных ужинов, бюджет на съёмку, фамилия Алисы напротив PR. Меню называют «личным возвращением Олега к северным корням», которых у него никогда не было: он родился в Краснодаре и до тридцати лет считал морошку недозрелой малиной. — Это не просто похожие продукты. Здесь мои слова. Я написала эту фразу ночью, когда у Сони был грипп и она не спала. Олег тогда вообще был в Сочи.

Арсений протягивает салфетку. Только сейчас я замечаю кровь на пальце.

— Файл находился на сервере компании?

— Да. И в тетради. Он отказался от меню, но не удалил его.

— Значит, Соколов может запустить сезон раньше нас.

— Пусть попробует. У них нет технологических карт на последние версии.

— Найдут более ранние. Доработают.

— Не так, как я.

— Именно поэтому он оставил вас бренд-шефом в соглашении о разводе.

Мне хочется спорить, однако тут нечем. Я смотрю на приготовленные тарелки и впервые вижу их не своими. Белая керамика, ветка можжевельника, тёмный соус, выверенная пустота по краям — всё можно поставить в любом отеле Олега, снять сверху и подписать привычным шрифтом. Даже Арсению я поставила тарелку по старой схеме: ветка справа, соус дугой, свободный край для фотографии. Я сама разложила прошлую жизнь по тарелкам и привезла конкуренту бывшего мужа.

— Мы объявим меню сегодня, — решаю я. — Проведём закрытый ужин через неделю. Пусть попробует доказать, что придумал первым.

— Для кого ужин? Кухни нет, команды нет, зал не готов.

— Найдём помещение в городе.

— И потратим первую публичную подачу на спор с Соколовым.

— Вы наняли меня, потому что хотели отнять у него автора. Теперь не изображайте человека выше конкуренции.

Арсений отодвигает тарелку. Не резко, но звук вилки по керамике выходит неприятным.

— Я нанял вас построить ресторан. Если хотите открыть филиал «Белой линии» быстрее Олега, это другой контракт.

— Это моё меню.

— Не спорю.

— Тогда в чём проблема?

Он берёт лист, на котором я напечатала последовательность подачи, и проводит пальцем сверху вниз.

— Закройте здесь логотип, поменяйте название — и кто поймёт, что это не ваш прежний отель?

В кухне гудит вытяжка. Прораб заглядывает за печью, видит наши лица и бесшумно исчезает. Я хочу ответить, что люди поймут по вкусу, по авторству, по моему имени, но это будет неправдой. Вкус мой — и потому слишком знакомый.

— Вы могли сказать до дегустации.

— Тогда вы решили бы, что я боюсь Олега. Сейчас вы сами попробовали.

— И вам понравилось.

— Очень. Но это не «Северный дом».

Он оставляет решение мне и уходит на встречу со строителями. Вот это раздражает особенно. Гораздо легче было бы, если бы Арсений запретил меню, сослался на деньги или велел придумать другое к понедельнику. Я могла бы назвать его вторым Олегом и с чистой совестью защищать прошлое. Вместо этого передо мной остаются отличная рыба, украденная презентация и право сделать глупость самостоятельно.

Я собираю распечатанные меню, выхожу во двор и нахожу металлическую бочку, в которой рабочие жгут обрезки картона. Бумага плотная, с покрытием, поэтому сперва чернеет по краям, потом сворачивается и пахнет дешёвым пластиком. Прораб просит не бросать туда «химию». Я извиняюсь, вытаскиваю недогоревшие листы щипцами и заканчиваю сожжение в старой печи служебной кухни. Получается не освобождение и не красивый ритуал, а возня с дымом, слезящимися глазами и серым пеплом на рукаве. Наверное, так честнее.

Блюда я не выбрасываю. Мы с рабочими съедаем всё за длинным столом из двух листов фанеры, поставленных на козлы. Форель передают вместе с вилкой, потому что других нет. Кто-то приносит банку солёных огурцов, кто-то режет хлеб прямо на пакете от цемента, вывернутом чистой стороной. Прораб всё-таки получает сельдерей и говорит, что дома такой не ел бы, а здесь нормально. Это звучит полезнее половины ресторанных рецензий.

Я вспоминаю первый год с Соней. После смерти Марины она ела плохо, а при мне — почти никак, будто ложка из моих рук означала согласие на новую маму. Однажды я взяла её на вечернюю смену. Персонал ужинал на кухне, из общей миски передавали картошку, повара спорили о футболе. Соня села рядом с посудомойщицей, стащила кусок огурца, потом попросила картошки и впервые не спросила, когда вернётся папа. Я тогда решила, что дело в соли. Только сейчас понимаю: никто не смотрел, сколько она съела, и не ждал благодарности. Ей просто оставили место.

К полуночи строители расходятся. Я остаюсь в бывшей библиотеке, сдвигаю счета Арсения на край складного стола и разворачиваю рулон упаковочной бумаги. Сначала пишу блюда. Зачёркиваю. Пишу продукты, поставщиков, температуру подачи. Снова зачёркиваю. Если начать с еды, получается ещё одно меню; нужно начать с того, зачем человек проедет шестьдесят километров в темноте и снегу.

На бумаге появляется длинная линия. Я рисую стол, не дизайнерский — обычный, со следами ножа, хлебом посередине и горячей посудой, которую ставят сразу для нескольких людей. Рядом остаются маленькие столы: никого нельзя заставлять общаться на отдыхе. В кухне нужен открытый огонь, но не для представления, а потому что он меняет запах всего зала. Меню короткое, двенадцать блюд, и половина меняется вместе с погодой. Приехавшего гостя встречают чашкой горячего бульона, даже если ресторан уже закрыт. Хлеб пекут дважды в день. Рыбу привозят не «локальную» для рекламы, а ту, которую артель действительно поймала утром; если улова нет, официант не извиняется за отсутствие блюда, а предлагает другое.

Я пишу название и сразу перечёркиваю: «Северная трапеза» звучит как экскурсия для иностранцев. «Дом у огня» — как магазин каминов. «Общий стол» напоминает школьную столовую. В два часа ночи появляется «Длинный северный стол». Оставляю, потому что сил придумать хуже уже нет.