# Дождись меня в Неаполе

Кьяра Джили

Свадьба кузины приводит Лидию в родной Неаполь – город, где кофе всегда сладкий, а воспоминания горьки. Она собиралась остаться всего на несколько дней, но вместо обратного билета ее ждет антикварная лавка «Кафе Неаполь», оказавшаяся на грани краха. Пытаясь спасти дело жизни отца, Лидия сталкивается с семейными тайнами, обретает неожиданных союзниц и человека, которого совсем не ждала обрести вновь. Теперь ей предстоит решить, вернуться ли к прежней жизни или остаться там, где прошлое ее семьи неожиданно становится частью ее собственного будущего.

## Информация от издательства

Original title:

ASPETTAMI AL CAFFÈ NAPOLI

Chiara Gily


На русском языке публикуется впервые


В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.


Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.


Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


Copyright © 2025 Chiara Gily in accordance with The Agency srl of Vicki Satlow

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

> Тем отзывчивым людям, которых большинство часто считает слабыми.

> Моему отцу


## 1


Рано или поздно наступает момент, когда приходится возвращаться к прошлому и разбираться с последствиями. Эта мысль со мной с того момента, как сегодня утром я села на поезд «Фреччиаросса»[[1], следующий из Триеста в Неаполь.

Отвлекает меня вибрация телефона. Раздражает даже то, что его придется вытащить из сумки, потому что я уже знаю, кто может звонить.

– Мама, поезд прибудет по расписанию, – тихо говорю я безо всяких приветствий, хотя в очередной раз пообещала себе сохранять спокойствие.

– Хорошо, мы с Чиче приедем тебя встретить.

– Не нужно, не беспокойтесь, я возьму такси.

Она возражает, не дав мне шанса что-либо ответить. Слава богу, свободное место было только в вагоне тишины[[2], и долго разговаривать нельзя, так что я делаю то, что мне удается лучше всего: уступаю. Нужно беречь силы до события, о котором говорят уже несколько месяцев: до свадьбы моей кузины Аличе, сокращенно Чиче. Хотя бы потому, что стоит им с мамой что-то решить, как уже ничто не заставит их передумать. По идее, удивляться нечему: в нашей семье редко кто отказывал в чем-либо чувствительной красавице Аличе. Ее всегда слушали заинтересованно, с ободряющими широкими улыбками – от стихов на Рождество, пока я пряталась под столом или прижималась к ногам папы, до громогласных заявлений, как в тот раз, когда она объявила, что непременно хочет учиться на ветеринара (чтобы ей разрешили завести собаку).

Накануне экзамена на аттестат зрелости она пришла домой с коробкой, в которой сидели целых три щенка лабрадора: «Мама, папа, семью нельзя разлучать, мы должны взять их всех! И потом, так у меня будет больше практики!» – заявила она, едва переступив порог. Родители поначалу возражали, но после позволили себя уговорить, хотя тронули их не столько щенки, сколько мысль о таком сильном профессиональном призвании их дочери.

Не прошло и двух недель, как от новых непосильных забот и стресса развился дерматит у матери Аличе – моей тети Пуччи. А кузина, обнаружив, что три малыша в ее идеальной гардеробной превратили ее любимые платья в лохмотья, признала, возможно даже с большим энтузиазмом, что передумала насчет университета. Щенков отправили обратно владельцу.

Но главное, Аличе удалось обойти строжайший неаполитанский закон, суппонту[[3], согласно которому детей – особенно первенцев – называют в честь их дедушек и бабушек. По паспорту она Ассунта, как и мама тети Пуччи, но с самого детского садика она требовала, чтобы к ней обращались «Аличе».

Мой дядя не единожды проклял себя за то, что подарил и читал ей на ночь роман Льюиса Кэрролла. Его дочь пожелала сменить имя, потому что тоже хотела жить в Стране Чудес. Но, к сожалению, на самом деле жила в Неаполе.

«“Ассунта” мне не нравится», – откровенно признавалась она тем, кто спрашивал, почему у нее имя не совпадает с документами. И до самой ее юности, пока бабушка была еще жива, мы пытались переубедить Чиче, даже говорили, что на ее именины, в день Феррагосто[[4], на море будут фейерверки в ее честь. Возможно, она с тех пор и стала такой хитрой, научившись не верить ничему, что ей говорят.

В конце концов ее мама сдалась, и для всего мира «Ассунта» стала «Аличе». «Чтобы у нее не случилось расстройства личности» – вот точные слова тети Пуччи.

Все драгоценности бабушки с инициалами все равно достались ей – к заглавной букве «А» у нее претензий никогда не было.


Глубоко вдыхаю, чтобы унять внезапную боль в солнечном сплетении.

Напротив меня – две туристки из Франции. Они зашли в вагон во Флоренции и, как только заняли места, сразу же вытащили путеводители от «Лонли Плэнет» со множеством стикеров для заметок. Они тоже ехали в Неаполь и как раз попросили подсказать, где можно попробовать самую вкусную «Карбонару».

– Мы ради этого туда и едем, – счастливо пискнули они.

Я ответила, что если только ради этого, то им стоит сойти в Риме. Спустя несколько секунд неловкой тишины они обменялись неуверенными взглядами, понимающе улыбнулись и обратились за помощью к «Гуглу».

На самом деле мое уточнение было несколько поверхностным, ведь в Неаполе можно найти что угодно. Особенно если дело касается еды: в пиццерии вам вдохновенно и без особых усилий сообразят спагетти с морепродуктами или лазанью.

Девушки, которые до этого спрашивали меня о «Карбонаре», уточнили, что они двоюродные сестры, очень дружат и в восторге от путешествия. А кто я такая, чтобы разрушать их кулинарные ожидания от отдыха?

Я поглядываю на них, пока они болтают, и мне вспоминается поездка на Джербу[[5], куда мы отправились с Аличе. Бабушка решила сделать нам такой подарок. Я пару лет как перебралась в Триест, поступив в университет, и, чтобы вернуть меня в отчий дом, моя мать, тетя Пуччи и ее свекровь придумали надежный план.

Аличе должна была разбудить во мне чувство тоски по семье.

К счастью, кузина даже не пыталась убедить меня вернуться в Неаполь. Мало того, большую часть нашего отпуска она не обращала на меня внимания. В день нашего приезда она познакомилась с Аленом, одним из врачей «Средиземноморского клуба»[[6], и исчезла из моего поля зрения. Так что на тунисской земле я получила подтверждение, что переезд в Триест был правильным решением.

Радуясь, что необходимость выслушивать проповеди на тему семьи отпала, я решила насладиться этой неделей по полной программе: начала пробовать все доступные виды спорта и увлеклась одним из тренеров.

Мы ни разу не разговаривали, но я была уверена, что нравлюсь ему. Каждый день, ровно в семь, я, накрасившись, «случайно» проходила мимо его школы парусного спорта в раздельном купальнике (чтобы подчеркнуть свой внушительный третий размер) и в черном парео (чтобы скрыть неидеальные ноги). И пока он протирал доски для серфинга, мы бросали друг на друга долгие взгляды, но никому не хватало храбрости сделать первый шаг. И мы ограничивались идиотскими улыбками (в основном моими).

Я узнала, что он испанец, но со скандинавскими корнями. Он походил бы на Хавьера Бардема, родись тот голубоглазым блондином с веснушками. Он был так красив, что при каждой нашей встрече у меня пересыхало во рту, и я не могла выдавить ни «привет», ни hola[[7].

Через пару дней кузина все же вмешалась:

– Лидью’[[8], раз ты сама не торопишься, за дело возьмусь я.

В тот же вечер мы нарядились со всем блеском, и она провела для меня ускоренный курс «соблазнения», а потом даже одолжила свое украшение-талисман – цепочку с подвеской в виде солнца. Но дело было не в бескорыстной щедрости: ей просто надоело, что я рано ложилась спать в нашем бунгало – его они с Аленом хотели превратить в любовное гнездышко.

И пока она ждала «своего» доктора, который в медпункте зашивал рану на лбу какому-то голландцу, мы устроились на плетеном диванчике. Стоило появиться «моему» инструктору по серфингу, Аличе бесстрашно бросилась к нему каким-то кошачьим прыжком, а я осталась сидеть, веря в ее врожденную способность воплощать желаемое – а точнее, достигать своего в любых обстоятельствах.

Они начали говорить на ломаной смеси итальянского и испанского, он предложил ей бокал рома с колой. А когда Аличе попыталась узнать, могу ли я его заинтересовать, он, взглянув на меня издалека, спросил: «La muchacha que tiene el pelo rizado?»

Ризадо? Чиче вздрогнула, подумав, что он какой-то маньяк и сказал ей что-то вульгарное про мой зад. Не допив коктейль, она пошла ко мне и сообщила, что, вероятно, все же не стоит заводить курортных романов с такими хамами.

Так и рухнул мой воздушный замок с мечтами о нас, о детях с внешностью викингов, которые говорили бы на трех языках, и о паэлье, которую я ела бы всю жизнь. Больше я мимо школы серфинга не дефилировала. Ровно в семь я садилась во дворике нашего бунгало с бокалом пива. Adios, mi amor[[9].

В последний день отпуска, перед отправкой автобуса, который должен был отвезти нас в аэропорт, мы разговорились с пареньком из Аргентины. На его футболке красовался Марадона, и, узнав, что мы из Неаполя, он принялся расспрашивать нас о своем кумире. Он наизусть знал все голы, которые забил Марадона, когда играл за «Наполи». Мы кивали, надеясь, что двери автобуса откроются поскорее и избавят нас от этого одержимого футболом клеща. В какой-то момент, описывая «золотого мальчика»[[10], он упомянул его отличительную черту, pelo rizado. Мы тут же очнулись от скуки, спросили, как это переводится, и только тогда поняли, что произошло недоразумение. Слова испанского аниматора означали всего лишь «девушка с кудрявыми волосами».

Вот так из-за языкового барьера Аличе я лишилась шанса жить долго и счастливо со статным серфингистом.

А кузина не ограничилась экзотическим приключением с врачом-французом – он еще и приехал навестить ее в Неаполь на Рождество и подарил ей кольцо с изумрудом. Маленьким, но очень красивым.

– Скромно, – ответила я, когда она мне его показала. – Для твоих маленьких ручек идеально.

За то, как я смогла так коварно уместить две гадости в одну фразу, мне до сих пор немного стыдно.

В двадцать один год моя кузина получила кольцо, а я оставалась одинокой, жила почти за тысячу километров от дома, деля мансарду с другой студенткой, боролась с вьющимися волосами и учебниками латыни перед экзаменом в университете.

Это, должно быть, такое свойство человеческой памяти – такой механизм самообороны, который перебирает недоразумения, забавные воспоминания, неудачные шутки, только бы заместить боль или грусть. В общем, что угодно, лишь бы не сталкиваться с реальностью.

Если подумать о каком-нибудь неприятном событии в прошлом, настоящее не будет казаться таким ужасным, правда? Может, это и жалкий фокус, но все равно работает.

И воспоминание о том не самом счастливом отпуске определенно отвлекло меня от мысли, что завтра я стану главной подружкой невесты на третьей свадьбе своей кузины. Как бы то ни было, раз мне удалось преодолеть ощущение неполноценности и одиночества, которое я испытала тогда на Джербе, неизбежный вопрос от тети Пуччи про моего жениха уже не должен так пугать.

Мне кажется, она даже не верит, что Пьетро существует. Она никогда его не видела, хотя мы с ним встречаемся уже пять лет. Но он не приезжал со мной ни на одно Рождество, свадьбу или семейный праздник. На ее месте я бы тоже сомневалась.

Пьетро не смог сопровождать меня и в этот раз, потому что должен был ехать на конгресс «Налоговая реформа: выгоды и будущее». Программу я знаю наизусть. Листок с эмблемами Торговой палаты, Конфиндустрии[[11] и различных профессиональных ассоциаций месяцами висел на его высокотехнологичном холодильнике под магнитом Эйфелевой башни, который я подарила ему во время уик-энда в Париже. Наверняка этот листок был ему очень дорог, потому что раньше под тем магнитом всегда красовалась одна из наших немногих совместных фотографий. Мне она очень нравилась: хотя у нас обоих закрыты глаза, а на фоне нет захватывающего дух вида, на ней мы оба счастливы. Мы только что вышли из кафе со шведским столом, где он любил отмечать дни рождения и где как раз съел непомерное количество томленой свинины и взял свою обычную добавку маринованного говяжьего языка. Налетел сильный порыв ветра, мы обнялись и расхохотались, а его друг нас сфотографировал. Представляю, как небрежно Пьетро заменил нас на листок с «Выгодой и будущим».

От нашего последнего телефонного разговора у меня по-прежнему горький привкус во рту, хотя вчерашняя беседа в точности повторяла наш обычный диалог.

– Милая, у тебя есть пара минут?

Когда он начинает вот так, я уже знаю, что должна сидеть и думать о чем-то хорошем и веселом: меня ждет монолог.

– Это очень, очень важный конгресс, ты же видела, какие организации там будут?

С момента нашего знакомства он участвовал примерно в сотне симпозиумов и конгрессов и добрую половину организовал сам. Вся его энергия уходит в планирование конференций, воркшопов, встреч и форумов (разницы, признаться, я не вижу и углубляться в эту тему никогда не желала), и везде, конечно, он выступает как докладчик.

Вообще-то, подозреваю, он уже и сам сомневается, что эти мероприятия приведут к нему новых клиентов. Знаю, он хотел бы, чтобы я его поддержала, но, когда отказ или обман очевиден, я никак не могу его мотивировать.

– Связи с общественностью – ключевая часть моей работы. Для тебя двадцать седьмое число месяца – день зарплаты, а для меня – нет.

А вот и шпилька тут как тут: когда я ему не потакаю, он начинает вести себя немного неприятно.

Сказать по правде, сама идея конгрессов неплоха. Но, видимо, на этапе между отправкой приглашений различным высокопоставленным лицам и финальными прощаниями что-то идет не так, потому что в итоге он оказывается без сил и, как он выражается, только с «парой закинутых удочек».

– Я должен пообщаться с членом городской управы. У меня есть его номер телефона, и я даже отправил ему сообщение. Он мне не ответил, но, не сомневаюсь, на мероприятии мы поговорим.

Пьетро убежден, что хорошую должность можно получить только хитростью. Что ограничиваться ведением бухгалтерии для компаний или составлением налоговых деклараций – удел зануд, а не дипломированных специалистов, как он. Если бы он мог загадать одно желание – всего одно за всю жизнь, – он попросил бы место в совете директоров крупной компании.

Когда я несколько месяцев назад показала ему приглашение Аличе за ужином с отличной бутылкой совиньона у меня дома, пока он был в особенно хорошем настроении, он сказал:

– Но в эти дни идет конгресс! И потом, ты же знаешь, у меня аллергия на свадьбы, особенно на южные, где тебя берут в заложники на два дня.

И как тут ему возразить? Пьетро прав, это пытка даже для меня. Хотя иногда он мог бы и плюнуть на свои конгрессы и предубеждения против Юга, раз уж говорит о любви ко мне, а мой неаполитанский акцент еще довольно заметен.

Снова вытаскиваю телефон из сумочки, чтобы проверить, не пришло ли от него сообщение, но ничего нет.

Меня убивает холодный воздух из кондиционера, но у меня хотя бы есть платок «Эрмес»[[12] от бабушки Лидии. Она купила его подержанным, обращалась с ним как с реликвией и оставила мне в наследство вместе с деревянным туалетным столиком с зеркалом в полированной латунной раме, которое каждое утро переносит меня в тридцатые годы. Что бы она сказала, узнав, что я до сих пор не вышла замуж? В мои годы сама она уже как раз готовилась стать бабушкой.

С другой стороны, она бы радовалась за Аличе – хотя, возможно, посчитала бы перебором придавать свадьбам такое значение, чтобы их аж коллекционировать, как это делает ее внучка. К тридцати семи годам Чиче уже дважды развелась и в тридцать девять собиралась сказать «да» в третий раз. Но теперь планируется классическая свадьба в духе высшего света Неаполя, а у алтаря ее будет ждать блестящий нейрохирург. И уже по традиции моя тетя Пуччи на седьмом небе.

«Теперь можно и умереть», – говорит она моей маме, чтобы та лопнула от зависти.

У бабушки Лидии было двое сыновей: мой папа Феличе и мой дядя Джанни, отец Аличе. Меня назвали в ее честь, потому что я родилась на несколько месяцев раньше кузины и по закону суппонты имя перешло ко мне.

Но моя удача в тот самый момент и закончилась, так как Чиче резко вырвалась вперед, превратившись из Ассунты в Аличе.

И у нас с ней так было всегда: кому-то все, а кому-то ничего.

## 2


Едва выйдя из вагона, я вижу Аличе. На ней темно-синие джинсы, льняная голубая рубашка и кеды «Суперга» на толстой подошве – кто угодно выглядел бы в них коренастым и низким, но на ней они смотрятся великолепно. В руках у Чиче пакетик моих любимых сладостей.

– Вот, положи в сумку, это фролле[[13], – безразлично произносит она, чтобы скрыть заботу.

Она помнит, что фролле мне нравятся больше, чем сфольятелли[[14], потому что те слишком жирные, а сухое и тонкое слоеное тесто царапает нёбо и не приносит особой радости.

– Не показывай маме, а то потом она скажет, что на тебе плохо сидит платье, – советует она, поцеловав меня в щеку и найдя мне тележку для багажа. От нее пахнет ванилью и лимоном. Она всегда любила необычные ароматы, которые нельзя отнести к какой-либо конкретной категории. Этот – сладкий и заметный. Как она сама.

Я уже хочу поблагодарить ее, но она не дает мне шанса:

– Давай, идем скорее, я припарковалась вторым рядом, тетя Паола в машине. Вечно здесь, на вокзале, хаос.

А я и забыла, что Наполи Чентрале такой красивый. Все здание отреставрировали, теперь оно выглядит почти футуристично – в работе явно поучаствовала команда знаменитых иностранных архитекторов. Но несмотря на обновления, вокзал остался верен себе. Потому что не изменились люди. Его собственный микрокосмос всегда меня очаровывал: своего рода пристанище для старичков, уставших сидеть дома и выслушивать жалобы жен, и для «уличных мальчишек», как их называла моя мать.

Это место дарит надежду: на долгожданное возвращение, на воссоединение, на путешествие прочь от несчастливой жизни, от части себя – чтобы начать все сначала. Даже если билет в итоге не покупаешь, от самой мысли об этом все равно становится легче. В вокзалах, и особенно в вокзале Неаполя, есть жизнь, есть чувства. Люди приезжают и уезжают. Слышится смех и плач. Кто-то тащит гору чемоданов, кто-то путешествует налегке.

Мы выходим на пьяцца[[15] Гарибальди, и меня тут же окатывает волной жара. Снаружи привычная неразбериха из людей, машин, скутеров и самокатов. Памятник Герою двух миров[[16], который возвышается на площади, словно благословляет всех, кто приезжает сюда.

Аличе пробирается между кое-как припаркованными автомобилями и болтающимися прохожими, она привыкла не замечать препятствий и добиваться своего: о человеке многое можно понять по тому, как он ходит. Я следую прямо за ней, у меня открытые сандалии, и мне страшно наступить на какой-нибудь мусор или осколок бутылки. Я иду на цыпочках, будто боюсь раздавить яйца.

Со щелчком вспыхивают фары огненно-красного автомобиля «Мини Купер», на заднем сиденье которого я вижу маму.

– Она попросила меня ее запереть, – объясняет Чиче. – Слишком много тут проходимцев. Не волнуйся, я оставила ее в тени и принесла бутылку холодной воды, – подмигивает мне она, запихивая мой чемодан в багажник.

При виде меня мама улыбается и машет рукой – как застенчивые малыши, которые боятся поздороваться вслух.

– Мама, пересаживайся вперед, – раздраженно говорю я, открывая дверь.

– Мне здесь удобнее, – отказывается она, довольная, что уступила мне место рядом с водителем, пожертвовав собой.

Она внимательно разглядывает меня – держу пари, осматривает живот и бедра, проверяет, похудела ли я благодаря диете Марисы, ее парикмахера, которая сбросила десять килограмм, питаясь «всем понемногу». Когда она отправила мне эту «диету» по мессенджеру с финальными напутствиями в духе «вот низкожировая и низкоуглеводная диета, и рекомендуется заниматься аэробикой по часу, не менее четырех раз в неделю», мне хотелось ей ответить: «Ну, мама, с таким режимом еще бы не похудеть!»

Но чтобы избежать лишних споров, я просто написала «спасибо» и пообещала на ее «диету» сесть. Иначе у нее появились бы фантомные страхи, что меня найдут мертвой дома, в одиночестве, через несколько дней после кончины от инсульта из-за пары лишних кило и одного лишнего «Апероль-Спритца».

При этом, откровенно говоря, вес у меня определенно в норме. В детстве та самая пара лишних килограммов была, но они быстро ушли с первыми романтическими вздохами. Однако с тех пор меня считали пухленькой. В нашей семье всегда так. Редко что-то меняется – обычно все застывает намертво. Конечно, и в хорошем тоже: если ты красива и умна, все так и будут считать, даже если ты постареешь и ничего не добьешься в жизни.

– Вам с Чиче многое нужно обсудить про свадьбу! – восторженно восклицает мама. – А я уже все от тети Пуччи знаю.

– Не сомневаюсь, – откликаюсь я, пытаясь скрыть сарказм.

– На сей раз мама захотела устроить торжество с размахом, – вставляет Аличе.

– Ну, Чиче, это нормально. Чего ты хотела, замуж выходит единственная дочь – неужто все кое-как делать?

– Нет, тетя, тут что-то другое. Мама очень взволнована, но я не знаю почему. Ты не заметила?

Мама не отвечает.

Мне хочется сказать: «Может, она просто надеется, что эта свадьба ее дочери окажется последней? Может, в поговорках “бог любит троицу” и “три – счастливое число” есть доля правды?»

Но, разумеется, я молчу. Пусть вопрос Аличе повиснет и растворится в воздухе – как мыльные пузыри, которые надуют гости, когда молодожены объявят о своей вечной любви. Из Китая пришло не меньше четырех ящиков, всего около сотни флаконов – белых, с серебряными инициалами жениха и невесты на каждом. Их доставили в лавочку моего отца. Будем надеяться, что они хотя бы не ядовитые.

«Рис испачкает темные костюмы жениха и гостей и к тому же привлечет голубей и чаек». Кажется, так сказала тетя Пуччи на первом семейном собрании на тему бракосочетания. В Неаполе организаторы свадеб обречены на провал: обычно они выходят из себя и отказываются работать, так как семья имеет право вмешиваться в процесс, а последнее слово всегда остается за матерью невесты.

– А Мануэла же прислала подтверждение? Она приедет одна или с Маттео? – начинает расспрашивать Аличе мама, а я задумчиво смотрю в окно.

Выехать с пьяцца Гарибальди – не самое легкое дело. Даже просто попытка лишает тебя энергии, ты будто застреваешь в паутине. Сначала нужно несколько раз проехать по перекрестку с круговым движением, и всегда какой-нибудь автомобиль или, что еще хуже, табун скутеров влезает перед тобой и обгоняет тебя. И не потому, что очень спешат, а потому, что должны обскакать тебя в любом случае. Неаполитанец испытывает удовольствие, заняв выгодную позицию на внутренней стороне круга, так что на светофоре он может дать по газам за миг до того, как загорится зеленый. Зато он будет в жизни – на сколько, на три секунды? – впереди.

– Да-да, но они еще не знали, с кем оставить Ахилла, искали няню. А в последнюю минуту кого найдешь?

У Аличе спортивный стиль вождения, и каждый раз, когда она добавляет газу, меня вжимает в спинку сиденья. Причем мама как будто вообще ничего этого не замечает, продолжая невозмутимо сплетничать о свадьбе. Меня же начинает укачивать. Наконец, оставив пьяцца Гарибальди позади, мы выезжаем на корсо[[17] Умберто I. Мне всегда нравилась величественность выстроившихся вдоль него особняков, жаль, что их обитателям с трудом удается выспаться, учитывая, что движение там крайне оживленное. Какой смысл жить в чудесном доме с высокими, под четыре метра, потолками, расписанными фресками, если ты не можешь даже окна открыть из-за оглушающего шума?

– А Лючия? С ней что? – Маму уже не остановить.

– У нее все прекрасно, ты же слышала, что она рассталась с мужем… погоди, как же его звали?

– С мужем? Ренато?

– Да-да, с ним. Ты знаешь, что он уехал в Рим?

Они говорят о людях, про которых я никогда не слышала. Не отрываясь смотрю в окно: мы проезжаем университет, где я могла бы учиться, если бы решила остаться в Неаполе. Мы почти приехали, Аличе дружелюбно болтает, при этом умело объезжая скутеры и пешеходов, и зависть вместе с тошнотой достигают головокружительного уровня. С виа[[18] Монтеоливето мы съезжаем на виа Сант-Анна-деи-Ломбарди и наконец оказываемся на виа Толедо.

– Приехали! – объявляет Аличе, беззаботно припарковавшись на тротуаре, вылезает, открывает дверцу моей маме и помогает ей выйти. Потом нежно обнимает ее и говорит что-то на ухо, не слышу что. Потом обнимает и меня. Наконец достает из багажника мой чемодан и напоминает о первом мероприятии сегодня днем:

– Лидия, пожалуйста, не опоздай к Дженнаро, у него все расписано по минутам. Твои мерки я ему отправила, он все делает с точностью до миллиметра, но хотя бы пара примерок не помешает. Ты должна быть у него в пять.

А я и забыла, что в Неаполе все решается лично. Если мне нужны бананы, я иду к Пеппино, продавцу фруктов, к Микеле – за газетами, к Лелло – за мясом, а к Дженнаро, портному, – за платьем.

– Не беспокойся, как раз перехвачу чего-нибудь – и сразу к нему.

– Да, Чиче, не волнуйся, дома все готово. Надеюсь, что Феличе заехал к Маурицио в колбасную лавку, ведь уже три часа. Не хочешь зайти к нам и перекусить? – вмешивается мама.

– Спасибо, тетя, но мне надо еще закончить пару дел. И потом, ты же помнишь, на обед у меня обычно батончик.

Мама не отвечает, но я уже знаю, что она хочет спросить у нее марку этих самых протеиновых батончиков, чтобы потом накупить побольше и засунуть мне в чемодан. Мама мечтала бы иметь такую дочь, как Чиче. Мы прощаемся с Аличе и сворачиваем на виа Томмазо Каравита. Это я настояла, чтобы она высадила нас раньше, а не у самого дома, – мне хотелось хоть немного пройтись по улице, где я родилась и выросла. Она осталась точно такой, как я ее помнила, – Неаполь действительно не стареет. Несмотря на то что с двух сторон она переходит в крайне оживленные части исторического центра: с одной стороны в виа Толедо, с другой – в пьяцца Монтеоливето, – их хаос никогда ее не затрагивал. Те немногие, кто сюда заглядывает, похоже, не спешат, а машины вообще проезжают раз в сто лет. Окажись Неаполь под водой, исторический центр был бы бурной рекой, а виа Каравита – ее безмятежным притоком, где нет стремнины или опасных волн.

В детстве я гордилась тем, что живу здесь, и, если кто-то с высокомерным видом заявлял, что не слышал про эту улицу, у меня был готов ответ: «Как же так, она же такая известная! Де Сика снял там эпизод для “Золота Неаполя”![[19] Знаете особняк, из которого сбегает Сильвана Мангано? Он находится на виа Каравита, номер четырнадцать. Примыкает к папиной антикварной лавочке, под номером двенадцать».

А прямо перед нашим домом под номером десять стоит мужчина с полными пакетами в руках.

– Папа! – Я бегу ему навстречу. Мы обнимаемся, чемодан и пакеты падают на землю. Прижимаюсь к его груди и вдыхаю запах сандала и кожи.

Наконец я чувствую себя дома.

– Я взял тебе проволу[[20], а еще там была «пармиджана»[[21] только что из печи, и я прихватил тебе порцию. Ох, вот сейчас твоя мама услышит – она-то приготовила тебе припущенные фриарьелли[[22].

От переполняющей нежности мне хочется обнять его снова: ради меня он не стал подчиняться маминому кулинарному диктату.

– Паола, ты езжай на лифте, я тебе туда чемодан поставлю. А мы с Лидией поднимемся пешком.


Переступаю порог дома, снимаю босоножки – и ощущение прохладных каменных плит под ногами сразу приносит облегчение. Поднимаю вещи на второй этаж, в свою комнату. Она тоже совсем не изменилась: те же постеры фильмов с Леонардо Ди Каприо из моей юности и почтовые карточки над изголовьем кровати. С балкончика открывается вид на исторический центр города, а также на огромную зеленую крышу базилики Санта-Кьяра. Мою руки в своей крошечной ванной и смотрю в зеркало. И то, что я вижу, мне не нравится. Сейчас я – поблекшая копия себя прежней. Глаза у меня были светлые, но сейчас покраснели – из-за кондиционера в поезде и перепадов температур, видимо, полопались капилляры. Хорошие глазные капли, конечно, справятся, а вот волосам вряд ли что поможет: из-за влажности пряди с новым медно-каштановым отблеском вспушились, несмотря на тонны спрея, который я попросила нанести в парикмахерской.

Желудок снова сжимается, наверняка от голода. Провожу по лицу мокрыми руками и пытаюсь улыбнуться, но лучше от этого не становится.

Медленно спускаюсь по лестнице на кухню, где уже очень мило накрыт стол. Бежевая льняная скатерть, фарфоровые тарелки с кобальтово-синей каймой, оставшиеся от бабушки, – их мама достает по особым случаям, – серебряные столовые приборы, которые папа купил за несколько лир на блошином рынке во Флоренции, – все это сразу дарит ощущение уюта.

А еще на столе подставки под стаканы, отличительная черта моей семьи. Они есть всегда, даже если на них водружают пластмассовые стаканы, переработанные из баночек из-под «Нутеллы».

– Папа, ну как ты? – спрашиваю я, беря себе горбушку деревенского хлеба. Моя любимая часть: больше хрустящей корочки и мало мякиша.

– Прекрасно, солнышко. Как здорово, что ты приехала, – слегка утомленно отвечает он, налив себе привычный бокал «Альянико»[[23]. Это вино он пьет, сколько я себя помню.

– Ты в свой магазинчик не идешь? – спрашиваю я, закинув в рот первый кусочек проволы. Невероятный вкус, который я успела забыть. Тошнота постепенно отступает.

– Сегодня вечером я не работаю, заходил утром – надо было наложить последний слой лака на картину. Но я бы хотел, чтобы мы вместе потом туда заглянули – я ее тебе покажу. Теоретически она готова, но я не уверен в цветах – кажется, с небом у меня вышла почти катастрофа, нужно твое мнение. Если что, еще успею поменять. Что скажешь?

– Если опоздаю на примерку платья, Аличе меня убьет! Зайду к тебе после портного, ладно?

– Ну конечно, тем более что к Дженнаро тебя везу как раз я – он должен расставить мне пиджак. Я его не надевал с твоей церемонии вручения дипломов. Не знаю, может, твоя мать тоже захочет поехать.

Она угрюмо молчит. Похоже, воодушевление папы ее раздражает. Ее-то я не спросила, как дела, – возможно, потому, что уже знаю ответ.

– Тот самый пиджак? – уточняю, развеселившись. – Неужели! Папа, я же получила диплом пятнадцать лет назад!

– Имей в виду, тот костюм все еще сидит на мне превосходно, брюки как влитые. Я же заказал его у портного, помнишь? Цвет «лондонский смог», в котором я буду выглядеть даже элегантнее брата!

– Не преувеличивай. Уже представляю дядю Джанни, одетого с иголочки. Он выглядит безупречно независимо от повода, – замечаю я, добавив к сыру кусочек запеченного баклажана.

– Ну конечно, дорогая Лидия, когда есть деньги, в том нет сложностей.

В этом вся моя мать. Завидует, как и всегда.

Мы с папой замолкаем, он тихо смотрит в опустевший бокал, от хорошего настроения не осталось и следа. Потом он поднимает голову, мы переглядываемся, и он мне подмигивает. Я искренне улыбаюсь, и на его губах тоже появляется улыбка.

– Я минут на десять прилягу, и выходим, хорошо, Паола? – говорит папа. Она в ответ бормочет что-то непонятное.

Поднявшись, через секунду он закрывает глаза и прислоняется к столу.

– Папа, все в порядке? – обеспокоенно спрашиваю я.

– Да-да. Резко встал, и вино ударило в голову.

Он идет к выходу и кажется мне внезапно постаревшим. Сколько я уже не была дома? На меня накатывает грусть, и впервые я благодарю Аличе за то, что притащила меня сюда. Я скучала по папе. Так всегда случается: когда я рядом с ним, то ощущаю, как мне его не хватает, но вдали – нет. На расстоянии чувства притупляются, километры действуют как обезболивающее. Возможно, потому-то я так не хочу сюда возвращаться: этот город расцарапывает раны, мучает тебя. Заставляет посмотреть в лицо тому, что ты видеть не хочешь.

Чтоб тебя, Неаполь.

## 3


– Лидия, какая ты стала красавица!

– Ах, Дженнa’, вы говорите это всем, уж я-то знаю!

Дженнаро, портной, – уже практически член семьи: еще моя бабушка Лидия ходила за «красивыми нарядами» к его отцу. Она могла месяцами питаться хлебом с луком, экономить на всем, но одеваться у портного.

Унаследовав мастерскую, Дженнаро сумел сохранить неаполитанскую традицию, добавив, однако, в нее капельку современности. Но в какой-то момент этого ему показалось мало, и он понял, что надо расширять кругозор. Он вышел из своей зоны комфорта, как сегодня говорят гуру мотивации и коучи, и поступил подмастерьем к великому Аттолини[[24], где и научился секретам неаполитанского портновского искусства.

Обстановка в его ателье не изменилась, но при этом не кажется старомодной. Во всем чувствуется завидное трудолюбие, которое идеально сочетается с ангельскими манерами хозяина.

– Начнем с вас, синьор Феличе, а потом перейдем к Лидии? Пиджак вышел просто превосходно. – На шее у него висит портновский сантиметр, а сам он улыбается, поглядывая сквозь очки на орлином носу.

– Ах, конечно. Самое лучшее, как десерт, оставляем на потом, да? – Отец надевает пиджак, застегивает пуговицы и смотрится в зеркало, а я думаю, как он красив. Несмотря на возраст, небольшой живот и залысины.

– Или как горькую настойку, – сквозь зубы цедит мама, думая, что никто ее не слышит.

– Ничего и менять не нужно! Сидит как влитой, – замечает Дженнаро.

– Вы просто волшебник! – восклицает папа, довольный.

– О, не преувеличивайте. Это еще что! А теперь очередь настоящего шедевра. Лидия, ты готова?

Дженнаро возится с ключами и, наконец найдя нужный, открывает занимающий всю стену шкаф.

Это Аличе захотела подарить мне платье. Когда она позвонила по видео сказать, что они с Грегорио женятся, и показала помолвочное кольцо с бриллиантом в три карата, то сразу же попросила стать главной подружкой невесты. Рядом с ней ждал ответа и ее будущий муж, так что отказаться не получилось.

– Главная подружка ближе всего к невесте, но обязанностей свидетельницы у нее нет! Ты довольна? – объясняла она моей не совсем убежденной физиономии, пока я размышляла, какую бы отговорку придумать и за сколько времени можно увильнуть от этой пошлости. Разве нет какого-то возраста, с которого законом запрещено быть главной подружкой невесты? Сорок лет – разве не достаточный повод для вежливого отказа?

– Платье я тебе закажу у Сарли, вместе со своим. Я сама все организую, пришли мне мерки и ни о чем не беспокойся. Тема свадьбы – «кино», и тебе выпал «Завтрак у Тиффани»… Но так как черное на свадьбы не надевают, платье-футляр Одри Хепберн выбрать нельзя. Так что мы используем главный цвет ювелирного дома! Скажи, гениально?

Возражать я не могла и поставила лишь одно условие: если мне и суждено получить платье цвета «Тиффани»[[25], то пусть его сошьет Дженнаро. Тут я на уступки бы не пошла.

Аличе была только счастлива выполнить мое требование, а я, отправив ей мерки, судьбой платья больше не интересовалась. Еще и потому, что, по ее словам, оно задумывалось сюрпризом.

И вот настал момент узнать, что же я надену завтра. Мне немного любопытно, хотя в глубине души я не чувствую ничего – потому что надену его лишь раз, а затем оставлю в доме родителей, сяду на поезд до Триеста и забуду про эту свадьбу. В точности как и про предыдущие две.

– Ну вот, наконец! Смотрим? – Дженнаро с гордостью выносит чехол с платьем и из нас всех выглядит самым радостным. Медленно расстегивает молнию, и когда я вижу, что внутри, то не верю собственным глазам. Это платье из шелка и шифона в стиле ампир, с круглым вырезом в обрамлении крошечных кристаллов, из-за чего оно как будто светится. На бирюзовый цвет «Тиффани» нет и намека, платье жемчужно-серое, элегантное и сдержанное.

# Notes

1

Frecciarossa (дословно «Красная стрела») – итальянский высокоскоростной поезд, достигает скорости до 300 километров в час. Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

2

Вагоны, где необходимо выключать звук мобильных телефонов, музыку и видео и не рекомендуется разговаривать.

3

На неаполитанском диалекте supponta (от лат. sub-punctare, т. е. suppontare – «укреплять») – культурная традиция, которая принята в семье. Она может касаться не только выбора имен, но и, к примеру, приемов пищи. Все еще распространена в регионе Кампания.

4

Традиционный итальянский праздник, отмечается 15 августа. Прим. ред.

5

Остров в Средиземном море, в южной части залива Габес, крупнейший у побережья Туниса.

6

Club Med, или Club Méditerranée (фр. Средиземноморский клуб), – международный туроператор с сетью курортных комплексов в разных странах с системой «все включено» премиум-класса.

7

Привет (исп.).

8

Так звучит принятое сокращение имен, ударение в таком случае падает на последний слог.

9

Прощай, моя любовь (исп.).

10

El pibe de oro – так называли Диего Марадону (1960–2020).

11

Всеобщая конфедерация итальянской промышленности, или сокращенно Конфиндустрия (ит. Confederazione generale dell’industria italiana, Confindustria).

12

Французский модный дом «Эрмес» (фр. Hermès) начал делать квадратные платки из тонкого китайского шелка с разными изображениями с 1937 года. Ради их производства открыли отдельную фабрику в Лионе, и до сих пор платки производятся там вручную.

13

Frolla (ит.) – открытый тарт из песочного теста с разной начинкой, ягодами и фруктами.

14

Sfogliatella (ит.) – классическое пирожное для региона Кампания, делается из тонкого слоеного теста в форме раковины с начинкой внутри.

15

Piazza (ит.) – площадь.

16

Это прозвище закрепилось за Джузеппе Гарибальди (1807–1882), национальным героем Италии, благодаря его подвигам в Новом и Старом Свете, в Европе и Южной Америке.

17

Сorso (ит.) – проспект.

18

Vìa (ит.) – улица.

19

L’Oro di Napoli (ит.) – итальянская черно-белая трагикомедия режиссера Витторио Де Сика из шести новелл, вышла в 1954 году.

20

Итальянский сыр свежего копчения.

21

Блюдо итальянской кухни, которое представляет собой гратен из баклажанов, помидоров, базилика и сыра.

22

Итальянский листовой овощ, похожий на брокколи.

23

Сорт черного винограда, из которого производят вино в регионах Кампанья и Базиликата. Вместе с «Неббьоло» и «Санджовезе» принадлежит к благороднейшим лозам Италии.

24

Винченцо Аттолини (годы жизни неизвестны) – автор неаполитанского портновского стиля и создатель известного бренда мужской одежды. Активная творческая деятельность пришлась на 1930-е годы.

25

Престижный американский ювелирный дом. В 1886 году бренд впервые выпустил помолвочное кольцо в ставшей потом знаменитой голубой коробочке и с тех пор ассоциируется именно с этим бирюзовым цветом.