Аляно Румынов
Хаудэген

Глава 1

ХАУДЭГЕН

Пролог

Обличие неверного

По дороге, проезжая леса и степи, не спеша двигалась карета, груженная, как казалось, немалым количеством сумок и разного рода вещей. Резной дормез, по виду напоминавший Стиксову колесницу Аида, блестел солнечными бликами и поскрипывал на сложных участках дороги. Саквояжи и чемоданы были закреплены небрежно, то и дело подпрыгивая, всякий раз, когда экипаж наезжал на каждый новый ухаб. Управлял ей кучер, своим видом напоминавший обыкновенного мещанина из рабочей семьи; тянули же карету две пары лошадей необычайно красивого окраса. Ближайшая с правой стороны к кучеру лошадь имела расцветку из смеси буро-рыжих оттенков, ввиду чего она на палящем солнце казалась огненным сгустком пыхтящей энергии. Подругой по неволе ей была лошадь белоснежного цвета, окрас которой из-за грязи становился темнее ближе к брюшине. Грива же этой лошади имела необычайно шелковистую текстуру, напоминающую терно, усыпанное драгоценностями и серебряными вставками. Авангардный ряд лошадей вели одинакового вороного цвета жеребцы, дававшие темп всем остальным. Их мощные спины покрывались испариной, ввиду чего они выглядели так, будто только что были вымыты с мылом.

- Добра дорога, да, зверье мое? – чуть ли не пропел кучер, поправляя в руках вожжи.

Ответом служило характерное ржание лошадей. Необъятные поля видел перед собой кучер. Вспоминались извозчику его семья и маленький огородик, небрежно сооруженный из гравия и коры деревьев. Женушка, пришибленная домашним укладом и заботами о трех детишках.

– Эхма, а нравится мне моя работенка, всю жизнь в пути, это ли не счастье, не так ли, мой господин? – выкрикнул извозчик, чуть поворачивая голову.

Находящийся внутри экипажа, введенный в состояние транса человек, выглядевший как состоятельный капиталист во фраке и цилиндре, явно имевший ожирение и появившиеся от недосыпа синяки под глазами, не был в состоянии отреагировать на бормотания кучера; его левая рука находилась в нагрудном кармане, а правая удерживала на коленях трость. Находясь во владениях таинственной силы, мужчина мог воплощать свои планы в жизнь. Толстяк сильно надул щеки и сжал глаза, от чего его человеческая оболочка как бы отслоилась от чего-то темного и эфемерного. Воспарив над неизвестным королевством и приняв облик мелкого чернокрылого ястреба, он наблюдал за размеренной жизнью поселения. Тут женщины полоскали свои вещицы руками в тазиках с мыльной водой, а вот здесь, под гнущимся от возраста деревом, двое мужчин несли кусок бруса видимо в направлении строящегося дома. Городишко озарялось солнцем, то скрывающимся за близлежайшими горами, то попеременно появляющимся из-за волнистых облаков. В томленьях казался только дворец здешнего короля: пики его башен уходили далеко в высь, исчезая ближе к облакам. Пролетая над базаром, толстяк заметил в руках кудрявого парнишки занимательные карманные часы. Присев на угол таверны, он начал всматриваться:

- Ну же, покажи мне их… - пробормотал ястреб.

–…а я ему и говорю… - доносились отрывки чей-то речи. – …Просто продай его и ВСЕ ПРО… - не унимался голос. Толстяк вернулся в свое обличие и понял, что эти звуки доносятся от его ямщика. Скрючив свое рыхлое лицо, он вытащил руку из кармана и щелкнул пальцами... Тишина.

Вернувшись в обличие птицы, толстяк понял, что он потерял из поля зрения мальчонку. – Черт, - вырвалось из клюва, - удрал.

Вспорхнув над базаром, ястреб полетел дальше.

Заходя на вираж над домами, он улавливал множество ноток запахов: от духов с фрагментами лаванды и кардамона, до терпкого сигаретного дыма, дурманящего разумы людей. Фабрики, производящие эти курева, убивали не только нынешнее поколение людей, но и травмировали следующие, увеличивая обороты продаж, что, в свою очередь, ведет к еще большему обороту продаж, ну и, естественно, к грандиозно-негативным последствиям и проблемам. Все это толстяк знал и когда-то даже презирал, но прошли года, и мир изменился или изменился он сам? Ответ, увы, он знал и даже знал, что предпринять, но личные амбиции и жалкая натура сделали свое дело.

Вдруг, откуда ни возьмись, в пернатого полетели предметы. То было здешнее хулиганье – дети провинциальные, неприхотливые в забавах, вернее, не знавшие ничего другого, кроме как воровства или живодерства. Толстяку хотелось уже бы их проучить, но видя их улыбки на грязных физиономиях, лишь сделал еще один пролет над ними. Увернувшись от брошенного в него камня, толстяк приземлился на крышу, стоявшего рядом к величественному собору дома. Святилище представляло собой основание с тремя заостренными башнями, пестро усыпанными орнаментами и символами; центральный вход которого был украшен треугольной аркой с горгульей на пике; чуть ниже находилась шестиугольная звезда с темными отверстиями на каждом наконечнике; четыре огромных витражных окна были обрамлены каменной выкладкой в виде капли. Птица, вспорхнув крыльями, перелетела на центральную башню собора, попутно взяв с собой камень.

- Sotra… - прошипел толстяк, жестикулируя. В это мгновение птица обернулась паукообразным с рыжими вкраплениями на каждой из восьми лапок. Вообще, толстяк обожал паукообразных. Его пленило осознание страха людей перед этими, как ему казалось, миленькими существами; проскользнув в выбитое им отверстие, толстяк пополз вниз по стенам, продолжая спускаться по внутренней стороне витражного окна и рассматривая внутреннее убранство святыни…

В это время в соборе начиналось воскресное покаяние, столпотворения посетителей присаживались на свои места, создавая собой рифы из человеческих голов, одетых в шляпки и платки; где-то в толпе начинал свои завывания ребенок, несколько прихожанок раздраженно встали и начали искать виновных. Внутреннее убранство святыни не было из числа сногсшибательных, видны были отколупанные фрагменты фресок и картин, потрескавшаяся плитка и растянутые нити на гобеленах; на люстре, повисшей прямо над сидящими, загорелись свечи, и она медленно, со скрежетом стала подниматься, перенимая внимание все большего и большего количество прихожан.

На сцене, готовясь к таинству, стоял исполинского роста священник, одетый в длинную робу с рукавами, обрамленными золотистой тесьмой. Он, закрыв глаза и сложив ладони, стал читать молитву про себя:

- Прости наши грехи, о всемогущий… Все эти люди пришли открыться Тебе, рассказать о своих нечистых поступках, заиметь попытку притронуться к Тебе, – священник стиснул ладони сильнее. – Дай надежду им на то, что они любимы, что они дети Твои… - Открыв глаза, его преподобие подошло к аналою и открыло священное писание.

Тем временем толстяк в обличии арахнида успел, зацепившись за тябло, перебраться на противоположную сторону зала. Наметив дорогу до входа в следующий придел храма, толстяк пополз туда, попутно перепрыгивая с одного пилона на другой.

Начинал свое песнопение клирос, заходящий с еле слышимых духовых инструментов, попеременно нараставший разного рода звуками: от высоких голосов девушек и детей, до басистых тембров мужчин и юношей; по обеим сторонам солей вышли одинакового вида служащие епархии в одеянии в виде красной накидки с желтыми жилетами и ремнями, на которых были выгравированы символы в виде розы, и, вознося руки, стали руководить хором. В момент максимального накала ритуального богослужения все внимание на себя перевели кулисы, открывшиеся на лицезрение прихожанам. Священник, раскинув руки в стороны, стал вычерчивать глазами извилистые символы, символизируя тем самым начало процессии. Закрыв глаза, он начал моление:

- И стар, и млад возлюби ты ближнего своего, да не забудь ты всего того, что сделано было для тебя. Успокой ты рвение свое по земле обетованной, да прости то, что свело тебя с пути неисповедимого, - священник положил свои ладони на манускрипт - Да услышит каждый изречения тех, кто был возлюбим Им. – служащий продолжил свое выступление.

Добравшись до входа, толстяк заполз в следующий придел собора. То была среднего размера комнатушка, с размещенными там алтарем, жертвенником с принадлежностями и рядами седалищ для прихожан. Забравшись на рядом стоящую лавочку, толстяк начал свой ритуал; педипальпы его куклы заходили ходуном:

- Lerge cursus. - начали подниматься каменные плиты, расталкивая лавки и вещи священников. - Lerge ibn serses. – Из-под земли стало вырываться захоронение. – Vispario. – открылась крышка гроба и оттуда поднялись мощи мученика. Поднеся их к себе, толстяк стал впитывать священную эссенцию усопшего, усиливая свои магические силы. Вернув все на свои места, гробокопатель обернулся в свое обличие - толстяка с тростью. Вернувшись темной материей, сила пошатнула резной дормез, и лошади издали характерное ржание.

Сняв с левой руки белоснежную перчатку, толстотел начал рассматривать перстень на указательном пальце. Сиявший бронзовым оттенком артефакт имел основание из смеси серебра и золота, в котором сердцевиной являлся необычайно алого цвета рубин; аксессуар сводил с ума мужчину, заставляя его все рассматривать и рассматривать себя. Переборов свое наваждение и поправив цилиндр на голове, толстяк оттянул тростью штору и увидел, как их карета подъезжала ко входу в королевство, проезжая каменный мост, спущенный стражей.

Глава 2

Глава I

Семейство Мортимер

Заброшенного вида поместье, не потерявшее в себе со временем и толики величественной красоты, находилось в одном из самых известнейших районов Аллуарийского графства. Вмещающий в себя более пятнадцати комнат в целом и разбитый сад с удивительно высокими деревьями, особняк имел характерный архитектурный стиль и изысканное обрамление. Во владениях Империи находилось более десятка вассальных государств, удерживающихся под властной рукой императора – Гвидония-О’Нила IV. Расселив в захваченных странах своих марионеток, император Алуарио обрел неограниченную мощь и власть. Проживало в имении же дворянское семейство Мортимеров, родоначальником которого был Роберт Бени Мортимуэр (правописание фамилии подверглось незначительным изменениям со временем) – приближенный Первого короля и его советник. Заработав уважение и благословение “Солнечного потока” (вид королевской метки), Бени Мортимер заделался видным человеком, неоднократно пользовавшимся привилегиями своего покровителя. По истечении сотен лет, род Мортимеров находился в плачевном состоянии, в результате того, что разрушительная война Семнадцатой вехи развязала руки императору Гвидонию-О’Нилу IV подписать указ об упразднении влияния дворянских домов на королевский престол, что, в свою очередь, привело к массовым восстаниям и прилюдным казням. Одним из таких родов и оказались Мортимеры…

- …оказались Мортимеры… - повторили вслед за стариком все остальные.

– Папа, Вы рассказываете нам эту историю уже в тысячный раз, - снисходительно посмотрев на старика, сказала женщина, - мы премного Вам благодарны, но... – устало вздохнув, она продолжила – ради бога, только не гневайтесь, мы начинаем уже терять от этого последний наш рассудок.

– Да! - подхватил инициативу кудрявый парень, начищавший карманные часы, – достаточно с нас вашей демагогии.

Униженный таким отношением к своему рассказу, морщинистый старик с сильно обвисшими мочками ушей скривил рожицу и сложил руки на груди.

Сцену осуждения старика перебило постукивание в дверь. Гнилые половицы гнусно, с писклявым скрипом прогибались под тяжестью пришедшего гостя. Спустя минуту, прозвучали новые удары в дверь. Закончив начищать свои карманные часы, кудрявый парень незаметно ретировался.

Рослый, лысеющий в макушке мужчина вышагивал своими длинными ногами, попутно небрежно говоря:

– Не слушай их, отец, лично я всегда рад послушать твои истории, особенно про наше семейное древо. – длинный персидский халат цвета индиго, переваливаясь из стороны в сторону, подметал за своим хозяином.

Чуть быстрее оказалась их служанка и она уже было потянулась к ручке.

– Оставьте это мне, Кларисс! – сказал глава дома, даже не взглянув на служанку.

Открыв дверь, он увидел почтальона.

- Доброго дня, господин Мортимер! – сделав приветственный жест, сказал почтальон.

– Приветствую, Ленни! – с улыбкой в глазах ответил глава дома.

Каждый четверг Ленни почтальон – щуплый паренек с серовато-землистым лицом и косящим правым глазом - приходит из бюро почтовой конторы именно к 11:20, все потому, что его обход начинается с дома графини Мэдноуз - старой девы, тешащейся баснословным богатством. Затем оставляет почту у мистера Порсак - человека старого уклада жизни - имевшего проблемы со здоровьем, из-за чего его обязанности выполнял дворецкий Тэренс; следующим же по расписанию шло семейство Мортимеров. Знал об этом и смотрящий из окна второго этажа младший Мортимер - Питер. Подросток шестнадцати лет с кудрявыми волосами и лицом, покрытым небольшой россыпью веснушек, выглядывал из окна в надежде увидеть своего старшего брата, который так и не вернулся после битвы при Роуэна. Королевство Алуарио вело войну с соседствующим государством, именуемым себя “Ветрами острога“. В одном из таких сражений, в процессе наступления и пропал без вести Чарли Мортимер, получивший в результате посмертную награду “Серебряного потока”. Но Питер верил в то, что его брат еще жив и он обязательно вернется. Доказательством этому были сны парня, в которых его брат был снова с ними, снова улыбался и был счастлив, делал возможным веру в их счастливое будущее. Был достойным наследником дома Мортимеров…

Попрощавшись с Ленни, в гостиную радостно вбежал глава дома. В руках он держал одно единственное красиво украшенное письмо. Раскидав по пути более ненужные, он начал читать его вслух:

- Глубокоуважаемое семейство Мортимеров! Доношу до вас извещение, в связи с тем, что дела на передовой идут из рук вон плохо, и ситуация накалилась до предела, был созван совет всех дворянских сословий. В такое непростое время для нашего государства мы должны сплотиться еще сильнее и отбросить старые вражды…

В этот момент в комнате на верху Питер собирался на встречу со своим другом Лоиком, они договорились встретиться у таверны мадам Рамбо не позже 12:10. Его товарищ был страшным педантом, следовавшим всем правилам его семьи; так, однажды, его бабушка, графиня Дюмонт прилюдно отхлестала его по щекам перчаткой из-за того, что галстук Лоика был неряшливо сложен, и “ вообще какое ты показываешь наследие семьи Дюмонт, старейшего рода империи Алуарио!”, что произвело на Питера неизгладимое впечатление и отбило всякое желание опаздывать когда-либо и куда-либо. Собравшись, он подошел к зеркалу. Выпрямившись во весь рост, парень разглядывал свое лицо: с возрастом его мышиная мордочка осталась прежней, но само лицо стало шире, а большой лоб добавлял его виду какой-то рассудительности и статности. Два когда-то блестящих зеленых сапфира, а сейчас не более чем блеклых серо-зеленых глаз глядели на него из зеркала, придавая ему вид подбитого эльфа, видимо, попавшего в передрягу со своими сородичами. Приложив кудрявые волосы, Питер нацепил на себя цилиндр своего старшего брата и, открыв затворку окна, начал спускаться по сливной трубе, попутно цепляя на себя паутину.

- Не нравится мне этот нынешний “Владыка” … – гнусавя крайнее слово, сказал старик. Сделав паузу, он продолжил. – Ввел когда-то великую страну в абсолютно бестолковую войну, упразднил из-за этого сферы влияния дворянских семейств, - усиливая негодование в голосе, - которые зарабатывали мои деды и прадеды. Забрал моего внука - умертвил его, а сам в это время собирает балы и встречи с проститутками под предлогом политических собраний! - Переборщив с экспрессией, старик начал натужно кашлять, попутно доставая из кармана платок.

- Вы слишком категоричны, папа, - ответила Патриция. - Да, политика государя немного опрометчива, но во многом ход войны еще не предрешён.

Кларисс подбежала к старику Мортимеру с платком в руках. Отмахиваясь от служанки, старик парировал:

- Тебе откуда знать о том, как правильно, а как нет? – с ноткой иронии спросил старик. – Я на этом свете по более буду. Хотя бы взять в пример дядю этого “Владыки” – мастер Флоренц О’Нил I – глыба на поле “политического, - на старика снова напал приступ кашля, - ремесла“… Скрючившись от боли, он замолк.

- Кларисс, принесите же господину его лекарства, – вскакивая с насиженного места, сказала госпожа Мортимер, - А я помогу ему прилечь на диван. Освободив больного от верхней накидки и сняв с него шерстяной жилет, Патриция уложила старика и, заткнув по плотнее одеяла, присела рядом. Подбежавшая с лекарствами и стаканом воды Кларисс передала их госпоже.

- Вы что же думаете, мне наплевать на смерть собственного сына?! – вдохнув, Патриция добавила. - Да я, довожу до вашего преосвященства, каждый день встаю с пеленой в глазах, проходя мимо тех же самых мест, где когда-то бегали его маленькие ножки, там, где он когда-то сказал свое первое слово… Вы смеете утверждать, что скорбь матери может когда-либо зачахнуть? Ничто и никто в мире не сможет заделать эту зияющую в моем сердце дыру… - сделав значительную паузу, Патриция продолжила.

– Вы как никто другой должны понимать, почему мы не сопротивляемся императору. Власть, находящаяся в его руках… те марионетки, которых он возвел в апогей в процессе своего правления, сжимают нашу удавку все сильнее и сильнее. У вас как никак есть еще один внук, а у меня сын… Тот, на кого ложится бремя всего семейства Мортимер...

Посидев в тишине пару долгих минут, Патриция первой продолжила разговор:

- Держите, папа, - протягивая пузырек с лечебными травами, - оно вам жизненно необходимо. - Улыбнувшись, она протянула настойку еще поближе. Госпожа Патриция Мортимер была тридцати восьми летней женщиной с небольшой горбинкой на носу и щербинкой между передними зубами верхней челюсти. Сама голова была правильной формы и имела отличительную черту в виде раздвоенного подбородка. Волосы же отдавали рыже-бурым цветом, обжигающим взгляд при солнечном свете. Ее карие глаза буравили старика, настойчиво прося выпить содержимое флакончика.

- Убери от меня это, ведьма, убери! – прошипел старик.

- Не дождетесь, - стояла на своем Патриция, - вы не имеете никакой значимой причины пропустить употребление лекарства. Еще немного и вы выкашляете свои легкие, словно это использованная тряпка. Вспомните же бедолагу Дейла, почившего нас буквально пару месяцев назад, а ведь он был даже младше вас.

- Всего на два года – буркнул себе под нос дед.

- Вот именно, а закончил как? – насупившись, спросила женщина. На смертном одре, в окружении своей родни и близких друзей? Нет, даже близко нет… Не уж то вам не жалко нас – вашу семью?

- Довольно! Перестань вешать лапшу мне на уши. Давай уже сюда свое “Лекарство”. – старик выхватил пузырек из рук Патриции. Осушив его, старший Мортимер отвернулся от зрителей, уткнувшись в спинку дивана.

Поправив одеяла старика, Патриция и Кларисс откланялись.

Не успев пройти и пяти фут, как навстречу им, шатаясь, брел глава дома – Кларенс Мортимер, державший в одной руке разного рода одежду, а в другой шикарного вида бокал. Расплывшись в дурацкой улыбке, глава дома выкрикнул:

- Моя дорогая, вот ты где, а я тут немного в стрессе от предстоящей встречи, ЙОНЬК. – тряхнувшись, он пролил чутка жидкости из бокала. Осмотрев мужа с ног до головы, Патриция повернулась к Кларисс, дабы попросить помощи, но той там не оказалось.

- Скажи мне, Кларенс, была ли со мной Кларисс?

- Кла-рис… Ты про ту, что не взлюбила здешнего кота? – раскачиваясь, спросил глава дома.

- Да-да, именно про нее. – прочеканила Патриция.

- Не припоминаю, ведь все ее естество такое серое, она такой эдакий гадкий утенок, ее, знаешь ли, очень трудно заметить. - он разразился смехом.

- Очень забавно “Серая мышь” шпыняет кота… будто слушаю небылицы старого доброго дядюшки Рубена…

Патриция взяла своего мужа за предплечье, и они удалились заниматься приготовлениями.

Глава 3

Восходила весна. Та пора, когда ветки деревьев уже сбросили свои зимние одеяния, и с каждым днем все большее количество почек набухало от увеличивающейся в них природной силы. Жизнь пробуждалась после длительной спячки, и в воздухе ощущалось то, ни на что не похожее чувство освобождения от оков печальных мыслей и цепей пленительных раздумий. Солнечные лучи же обволакивали лица людей, скинувших с себя замусоленные головные уборы и затхлые пальто с накидками. Жители распахнули окна, впуская тем самым в свои дома весну и унося при этом спёртый дух деяний обитателей. Пение птиц придавало моменту прихода весны необычайно знаковый трепет перед могуществом природы, ее живительной силой и всеобъемлющей добродетелью.

Проходя мимо цветочного магазина, Питера окликнула обрюзгшего вида женщина, одетая в тунику, испещренную желтыми цветами и белоснежными воротом с рукавами. В мускулистых руках она держала корзины с цветами разного типа: от розово-пурпурных гвоздик, до свежайших сиреневых астр. Звали цветочницу Маделиф (NB. с объяснения самой женщины оно означало два вида цветов: ромашка и маргаритка) Нолл. Она знала Питера еще с младенчества, ведь его мать – Патриция - часто заходила в ее магазинчик, прогуливаясь мимо; отсюда у четы Мортимеров и появился цветочный мини-садик.

- Питер! Эхма, ПИТЕР! – перешла на крик женщина. – Ты чего, задумался? – поставив корзины на прилавок, женщина подошла к парню.

- Прошу меня простить, миссис Нолл, я немного потерялся в пространстве - сняв цилиндр, процедил парень. – Позвольте мне вам помочь с корзинами, - торопясь, подбежал к прилавку Питер.

- Эхма, парень, видимо на вас так влияет весна… – Закатав рукава, женщина схватила охапку цветов. Раскинув свое бренное тело почти на все пространство между рядами бутиков, она присела, придерживая подол руками. Невооруженным взглядом было видно, что цветочница была мастером своего дела; не теряя при этом ловкости из-за своих габаритов, она кропотливо выстраивала цветочные сюжеты. В процессе расстановки корзин Маделиф Нолл, сама того не замечая, запела простенькую песню:

Проталинка, веди меня домой,

Где лишь он да я.

Проталинка, веди меня домой,

Где вся моя родня.

Слушая ее завывания, Питер погрузился в свои воспоминания.

Однажды, когда он и его брат были младше, их отправили к тетке на летний период. У их матери – Патриции Мортимер - было трое сестер и двое братьев. Луиза, Мари и скончавшаяся еще в младенчестве самая младшая сестра Паула. Оба брата же – близнецы Питер и Чарли Ботелер – погибли при осаде замка Торнфилд (в честь них и были названы братья Мортимер). Отправляли же их к средней сестре – мадам Луизе Бюстье. Олицетворение слова глупость, всеобъемлющая глупость, подкреплявшаяся тем, что она вышла замуж за вдовца, имевшего четырех детей. Ужасных, черствых потомков дома Бюстье. Вилли, Нора, “Сопливчик” Джоуи и главарь их банды – “Сальное рыло” Боуи. Огромные окрестности в округе их дома давали разгуляться детскому воображению: зеленые поля казались брюхами огромных троллей, забывших, что они каменеют от лучей солнца. Облака, казавшиеся время от времени то парусным кораблем, застывшем в своих движениях, то кровожадным медведем, старавшимся дотянуться своей мохнатой лапой до жертвы. Величественные горы, испещренные речушками и проталинками, возводили всеми нами знакомую реальность во что-то кардинально новое, еще незатронутое человеческой жаждой наживы и тщеславия. Боуи, так как он был старшим из нашей компашки, всегда язвил на наши грёзы, попутно называя меня с братом слюнтяями. В ответ на это мы прозвали его “Сальным рылом”, все потому, что он входил в тот возраст, когда уже ломался голос и появлялись первые интересы к противоположному полу. Ну и потому, конечно, что его лицо было покрыто ужасными волдырями и высыпаньями, которых он постоянно дотрагивался своими грязными руками, усиливая тем самым свои покраснения. Невзлюбила нас и тетка Луиза. Тридцатисемилетняя костлявая женщина, с благородными чертами лица, но с ужасными манерами, которые она каждый раз пыталась показать при любом удобном случае. Одним летним деньком, бравада Бюстье укатила на празднование торжества в соседнее поселение, забыв (абсолютно неслучайно!) оповестить нас. Отделавшись от всей банды Бюстье, мы отправились к ближайшему озеру, дабы наконец отдохнуть. Чарли, сделав самодельную удочку из ветки пихты и нитки, заранее заготовленной еще дома, ловко закидывал ее в водоем, доставая оттуда через раз по рыбехе.

– Смотри, Питер, цепляешь живность на крючок, чтобы она не смогла сбежать – подходя к брату, сказал Чарли. Питер засеменил от него маленькими босоногими шажками. - Мне и отсюда замечательно видно… – тряся руками, ответил мальчишка. Чарли залился смехом.

– Тебя что же, пугают эти существа? – с улыбкой процедил парень.

– Ничего они меня не пугают, просто они гадкие и склизкие. И еще они переносчики различных болезней. – с недоверием в глазах ответил он брату.

– Ах, так значит, да? – старший брат повернулся к нему спиной и затаился. - Тогда держи! – резко развернувшись, Чарли кинул в Питера охапку червей. Прыжок в воду, бранная лексика и кучки червей, разбросанных в округе, - все это было так давно, но при этом Питер видел это будто на яву. До вечера они резвились и смеялись, не думая ни о семействе своей тетки, ни о доме, ни о будущем. Этот момент сильно врезался в его память, ведь это был последний радостный момент с его братом. Дальше Чарли вступил в гвардию имперского состава его Величества, и их общение сошло на нет. До сих пор он мечтает хотя бы раз с ним встретиться и поговорить, но суровая реальность отказывает в этом.

Забывшись в размышлениях, Питера тряхнула мадам Нолл:

- Я говорю тебе, перестань, мальчонка. - Ее тучное тело бортануло парня. Он посмотрел туда, куда смотрела цветочница. Разбросанные бутоны цветов, перевернутая корзина с высыпавшимися оттуда остатками грунта, разъяренное лицо мадам Нолл; Питера зацепило выражение ее лица: из ухоженной женщины, да, потрепанной жизнью, но все же державшейся в своих сильных руках, она обернулась бесформенным желто-белым сгустком материи; Вены на ее шее вздулись настолько, словно они старались вырваться из своей мясной оболочки, разорвать оковы смертной темницы. Питер поглядел на свои руки. Они были по локоть в грязи и растительных ошметках. Засунув руку в карман грудного кармана, Питер стал искать носовой платок, но в руки попался округлый металлический предмет. Достав его, он понял, что это его карманные часы, в этот момент он вспомнил о встрече с Лоиком. На часах было 12:07, время поджимало, но и оставлять такой бедлам Питеру не хотелось. Все же мадам Нолл знала его семью, и очень хорошо.

Выход оставался только один. Вспоминая многочисленные уроки отца, Питер вложил свои карманные часы промеж пальцев, создавая тем самым что-то наподобие руны, способной повернуть время вспять. Мадам Нолл же уже спешила к юнцу, дабы надрать ему уши за проделанное.

(вспоминает уроки) Руна называлась Argento, что с древне-магического языка означало – идущий назад. Выпустив синеватого оттенка импульс, уходящий все дальше и дальше, Питер увидел себя со стороны реверсированным. Вот он вернулся на свое место возле прилавка, следом увидел, как мадам Маделиф спускает рукава. Вернувшись в начальное положение, он услышал, как цветочница снова его окрикивает.

- Vispario, - взлетели корзины с цветами. – Relio obn ludo… – прошептал парень. Мини букетики разложились по своим формочкам. Не верящая своим глазам женщина раскрыла свой рот и стала кружиться во круг своей оси, разглядывая невиданные чудеса. Парень снова посмотрел на свои часы – 11:47. эти часы подарил отец на его пятнадцатилетие, научив при этом этой магии. Но строго изрек, что пользоваться ей можно только раз в сутки. Почему? Питер не знал, но осмелиться ослушаться никак не мог. Убрав часы, он поспешил на встречу.

Тем временем в доме Мортимеров происходила суматоха с подготовкой к отъезду в резиденцию его Величества. Фарфоровая посуда в настенных шкафчиках ходила ходуном, соприкасаясь тем самым между собой и создавая из-за этого характерный звонкий треск. Разложенные на чайном столике вышивки, были потревожены котом, подвергшись жеванию со стороны хвостатого. Зацепившись когтем за носок, черно-белого расцвета кот издал истошный вопль, попутно сбрасывая со стола все остальные предметы. Услышав этот переполох, в комнату вбежала служанка Кларисс.

- Безобразное животное, - вскинув руками, сказала вошедшая, - только топчешься под ногами и портишь выкройки хозяйки! – стиснув зубы, как можно тише прошипела экономка. Быстро собрав все разбросанные предметы и сложив все вышивки мадам Мортимер так, как было до вероломного нападения шерстяного, Кларисс зацепила портьеры щипцами и закрыла камин перегородкой. Протирая стекла антикварной витрины, служанка рассматривала стоящие там безделушки: керамический кроль глядел на нее своими бездушными белыми глазами, пробуждая в ней чувство нарастающей тревоги; чуть поодаль, в дальнем углу стояла величественная фаянсовая ваза, центральным сюжетом которой было “Сотворение Адама” Микеланджело. Замыкали эту полку стеклянные ангелочки, державшие в руках корзины, инкрустированные, по видимости, очень дорогими драгоценностями. Встав у входа в комнату, служанка стала оценивать проделанную ей работу: резное обрамление окон блистало будто натертой воском драгоценностью, усиливая тем самым чистоту стекол. Напольный ковер, цвета алого заката, окаймленного зелеными равнинами, был вычищен настолько, что казалось на него никогда не ступала нога человека. Кларисс удовлетворенно вздохнула. Ей даже показалось, будто портрет предка, весящий на стене, снял свой монокль и подмигнул ей, одарив улыбкой.

- Вот вы где, Кларисс, а мы ищем вас, - открывая дверь и вваливаясь в комнату, сказала Патриция, – помогите же мне застегнуть господину Мортимеру жакет. Экономка, растерявшись, поначалу путалась в своих действиях. Присев на корточки, Патриция стала поправлять появившиеся на брюках неровности.

– Только молю вас, мои дорогие, застегивайте все согласно канонам королевской муштры – вдохнув, сказал Кларенс Мортимер. Глава дома был пятидесяти семилетним высоким мужчиной с проседью на голове. Лицо его имело округленный лоб с приклеившейся на нем маленькой челкой. Распухшие от возраста веки оставляли от глаз лишь едва видимые черточки. На носу же виднелись две красноватые полоски, похожие на шрамы, оставленные, видимо, шерстяным обитателем их дома. Хотя с виду он и выглядел на свой возраст, но характером его, казалось, управлял эгоцентричный ребенок, одержимый признанием других людей и их оценкой. Затянув посильнее золотистый пояс, глава дома инстинктивно попытался вытащить шпагу из ножен, но ее там не оказалось.

- Дурная моя голова… - резко двинувшись, еле слышно сказал Кларенс Мортимер.

- Постойте, сир, как же натирка туфель? – поднимаясь с колен, крикнула служанка.

Не дождавшись ответа, Патриция вставила:

- Бросьте это, Кларисс, раз господин вспомнил о своем ненаглядном, – сделав паузу, добавила Патриция, - нам его уже не докричаться.

Пропуская ступеньки, Мортимер старший, мысленно воспроизводил все королевские обряды и реверансы: Голову держи прямо, имей сдержанную улыбку, показывай минимум эмоций. Остатки алкоголя выветривались из организма главы дома, и неутешительная ситуация все сильнее прояснялась у него в раздумьях. Его величество – мастер Гвидоний О’Нил IV – всецело принадлежал к той группе людей, чья персона требовала к себе всепоглощающего внимания и полной отдачи своих мечтаний. Отбросьте все надежды и уничтожьте в себе интересы, которыми вы насыщали свои серые будни, ведь всего одно слово этого властного диктатора может испепелить все в один миг. Резкий удар головной боли вернул Кларенса из размышлений. Собравшись с мыслями, глава дома прошептал:

- Хаудеген должен блистать… должен показать, что дом Мортимеров еще на ходу… - продолжая теребить кончик ремня.

Взявшись обеими руками за массивного вида ручки, Кларенс потянул на себя двери. Комната представляла из себя элитарно украшенное пристанище, с ковром из медвежьей шкуры, портьер, окаймленных золотистой тканью, а также скрывающих за собой рабочее место главы дома задвижек. Оказавшись в представительной части дома Мортимеров, Кларенс, массируя лоб, прошел к своему столу. Отодвинув кипы бумаг и остальные вещи, лежащие там, он, отвернув воротник своей рубахи, достал ключ, прилипший от пота к его шее. Прозвучали характерные щелчки, и нижняя дверца стола открылась. Глава дома достал оттуда обернутую в ткань вещь. Освободив это, свет увидел метровый клинок с одной заостренной стороной, главным элементом которого был корзинчатый эфес, который было трудно перепутать с другими видами клинков – никаких крестовин и прочего лишнего, лишь похожая на “зонтик” ручка и волнообразные дужки для защиты кисти, а также, в завершение, шарообразное навершие рукояти. Проводя по лезвию пальцами, глава дома по букве читал гравировку:

- “С-Е-М-Е-Й-С-Т-В-О-М-О-Р-Т-И-М-Е-Р”

Вид его, казалось, захватила туча пленительных раздумий, увлекавшая его все дальше от реальности. Ему вспоминались моменты из его детства, когда еще его живой дед, тогда сильный мужественный мужчина – держатель дома Мортимеров – показывал юному Кларенсу этот клинок и объяснял всю важность оного. Его густые брови, словно железные ставни, закрывали глаза. Еще мгновенье, и они захватят его полностью, избавив от поездки в пристанище зла. Весь его облик напоминал многовековую скалу, в которую день ото дня врезались сильнейшие волны. Тягучая тишина обволакивала все пространство комнаты, перекликаясь с пронзительным звоном, так сильно давящим на думу главы дома.

Сделав глубокий вздох, Кларенс встал из-за стола и, закрепив свой хаудеген покрепче в ножнах, вышел из апартаментов.

Патриция Мортимер заблаговременно попросив знакомого их семьи ямщика отвезти Кларенса в резиденцию его Величества, собирала последние принадлежности. Чмокнув свою супругу в щеку, Кларенс Мортимер взошел в экипаж. Попрощавшись с семьей, глава дома скрылся за поворотом их имения. Кларисс махала платком вслед уезжающей повозке.

Глава 4

Пробуждение

Подходя к назначенному месту встречи, Питер разыскивал знакомый силуэт. Его друг – Лоик Дюмонт -, как уже говорилось, был страшным педантом, благодаря чему он регулярно занимался как умственными, так и физическими упражнениями. В дополнение этому, он носил длинные каштановые волосы, сплетённые в одну толстенную косу. Еще одним аксессуаром, все время сопровождающим своего хозяина, была – кепка-восьмиклинка. Высок ростом, красив натурой, обладал пытливым умом, но и, как у любого человека, конечно, недостатки у него тоже имелись. Он жаждал от людей такого же дисциплинарного поведения как у него самого и не терпел проявления никакой слабости. В своих действиях и намерениях он был тверд, словно разверзающая небосвод скала. Как бы Питер не пытался убедить своего пунктуального товарища в том, что каждый человек действует по воле своей, и то, что ему – Лоику - кажется нормой и само собой разумеющимся, другому же становится преградой в существовании и гармонии со своей натурой, все сходится лишь к очередному длительному полемическому диалогу. Так, однажды, в процессе одной из их многочисленных прогулок, их дуэт начал спорить о том, кто прав, а кто нет.

- Глупости, это все полнейшие глупости, Пьер, - поправляя свою восьмиклинку, сказал Лоик, - как же он мог повлиять на ее семью, если они изначально были против их брака?

- Лоик, ты не видишь всей картины полностью, рассуждая так однобоко, - протирая карманные часы, ответил Питер, - расширь горизонты своего умишки, узри же истину…

- Ха, истину чего? Ужасно неестественного проявления любви? – перебив своего товарища, с острил Лоик, - Пьер, тебе нужно поменьше водится с этими слюнтяями из Корнфилдского кампуса, эти ребята полностью пропитаны снобской фешенебельностью.

Они остановились у таверны, на вывеске которой было написано: “Пьянящий рассвет”. Протиснувшись в забегаловку, их встретила толпа выпивох и здешних обывателей, спорящие же расположились за круглым столиком в углу, надежно спрятанном от глаз посторонних. Сняв свои головные уборы, молодые люди продолжили разговор:

- Вспомни же, как ты, проявив, как ты говоришь, свой не дюжий интеллект и фирменную сноровку, умудрился проиграть тому грубияну Солему, который ни разу в руках и ножика не держал. – с иронией позлорадствовал младший Мортимер.

- Во-первых, ты повторяешься, Пьер, ты приводишь этот довод уже седьмой или восьмой раз к ряду. Во-вторых, как я уже объяснял тебе, – БАЛДЕ ПРОВОКАТОРСКОЙ – тогда мимо нашей дуэли проходила моя обворожительная Марта (в то время возлюбленная Лоика), и я, засмотревшись на нее, пропустил ту, тебя так задевшую, атаку. В-третьих, ты всегда забываешь о статистике, - сделав свое лицо до безобразия умным, добавил Лоик, - статистика, мон ами, была за мной, и судьи в этом были со мной солидарны. – улыбнувшись в конце, он подозвал официантку. Заказав себе горячительный напиток, а своему оппоненту корзинку хлебных палочек, Лоик подмигнул привлекательной официантке.

- Какой же ты бабник, Лоик, не уж то ты не веришь в священные узы действительно нравственной любви?

- Это я и бабник, - он рассмеялся, - да чтоб ты знал, Пьер, я обожаю сердца и души женщин не меньше их милых личиков и упругих телес.

- Оно и видно… оно и видно.

- А вообще знаешь, Пьер, - глотнув напитка, Лоик не дал молчанию поглотить момент. – я много размышлял о том, как внести свой собственный вклад в построение своего сокрытого будущего. Умышленное оттягивание обсуждения этой проблемы приведет лишь к еще большим проблемам…

- Повтори?

В таверне в это время уже стало необычайно тесно и шумно.

– Я сказал, я хочу вступить в личный состав гвардии его ВЕЛИЧЕСТВА.

Уловив последнее слово своего друга, Питера потряс вербальный удар.

Заметив выражение лица друга, Лоик без промедленья продолжил:

- Да, я понимаю твои эмоции и, да, я помню историю с твоим братом, но пойми меня правильно, - сложив ладони в замок, - весь мой род по мужской линии были войнами и защитниками своего отечества…

- Не надо, не перекладывай на меня моралистские обязательства. Раз ты решил идти, мне остается только смирится с этим… - немного погодя. – А вообще, ответь мне вот на что, Лоик, почему наше государство ведет войну? Какой в этом плюс для нас? Я уже молчу об обычных мещан… Ответь мне… - насупившись.

Какая-то рыжеволосая девушка окликнула Лоика. Изрядно напившись, Лоик с улыбкой процедил:

- Давай продолжим наш разговор немного позже, мон ами, я обязательно тебе все объясню – уже сидя боком к Питеру.

- Но ты не ответил… а вообще, плевать, я ухожу.

Выровняв складки на своем одеянии, Питер бросил на своего друга негодующий взгляд. Лоик же уже был закручен в тайфуне распутства и алкогольного опьянения. Раздосадованный таким исходом, младший Мортимер побрел по направлению к выходу. Толпы заблудших душ, убегающих от своих проблем и забот, путем лакания горячительных напитков раскачивались в унисон игравшему там звучанию, рыгали и бесчинствовали прямо при всех, не чураясь ни своих знакомых, ни остальных посетителей. Питеру стало необычайно печально от того, что когда-то все они были полны надежд и запала, но, по всей видимости, неспособность борьбы с суровой реальностью каждый раз приводила их к абсолютно бессмысленным попойкам. Вот, оголив свои опухшие от варикоза ноги, браталась с кем-то довольно-таки симпатичная женщина, разменявшая, как показалось Питеру, четвертый десяток. Сейчас она ощущает себя словно благословленная манной небесной богиня, но стоит алкоголю выветрится, как все вернется на круги своя, только с большим багажом проблем. Немного дальше же группа местных работяг во главе с, как видно, подтянутым от тяжелой работы мужчиной с видными чертами лица, рьяно скандировала другой пьяной группке свои доводы вперемежку с отборным матом и угрозами. Данная картина представилась Питеру уморительной, ведь завтра к полудню же все они снова встретятся у себя в конторах либо на фермах и будут, отшучиваясь, заливаться краской, вспоминая свои похождения.

В таверне стояла ужасная вонь, и нахождение там Питеру больше не представлялось уместным. Растолкав последних выпивох, Мортимер младший уже почти выбрался из злоачного паба, но в последний момент кто-то схватил Питера за руку и немного тряхнул. Резко повернув голову, первым он увидел длинную шею, через кожу которой виднелись голубоватые пучки вен. Питер поднял голову выше и узнал в осунувшемся лице знакомую подругу своего брата – Нине Бортуаз. Рыбьи глаза исследовали мальчонку вдоль и поперек словно старались увидеть что-то, что было спрятано внутри Питера, в его скелетном корсете. Костлявые ее пальцы все сильнее впивались в плечо Мортимера младшего, заставляя его пойти с ней.

- Братишка Чарли, а что ты даже не подходишь поздороваться? – склонив вбок свою длинную шею.

Сделав далеко не приветственное лицо, он ответил:

- Нине, я уж очень спешу, в следующий раз я обязательно с тобой пообщаюсь, но…

- Никаких но, понимаешь, в томленьях провожу я свои одинокие дни, - сделав писклявым голосок, - а уход твоего брата только усугубил всю эту оказию…

“Эти пальцы... эти грязные пальцы, они пачкают мой сюртук!” подумалось в этот момент Питеру, но сказал он:

-

Дальше они все так же вели свою перепалку, состоящую из бранной лексики и выкриков с обеих сторон.

Теперь, когда мы еще немного узнали о личности Лоика Дюмонт, мы можем продолжать наше повествование. Заняв, все то же самое место за круглым столиком, Питер стал ожидать прихода своего товарища. В этот раз в таверне народу было меньше обычного, Питеру даже показалось, что самой мадам Рамбо нет на своем посту. Но подойдя ко стойке, где она обычно ведет свое хозяйство, он убедился в обратном. Она посапывала на своем необъятно большом дубовом кресле. Мадам Рамбо была семидесяти двух летней старушкой, скрюченной в спине и коленях. Даже в таком уважительном возрасте она самостоятельно руководила своей забегаловкой. Не решившись будить ее, Питер вернулся на свое место. Просидев от силы минут десять, в таверну залетел человек в темной мантии. Раскинув пару стульев и столешниц, разбудив мадам Рамбо и встревожив остальных посетителей, странник уверенными шагами подошел к ошарашенному Питеру Мортимеру и, схватив его за предплечье, прошептал:

- Пьер, ты должен пойти со мной, у меня есть одно особенно важное дело, но без тебя мне его не решить. – смахивая с головы капюшон.

Блекло-зеленые глаза Питера снова окрасились изумрудным оттенком, пристально всматриваясь в облик его товарища: лицо Лоика было в грязи и каплях крови, его тугой волосяной хвост был распущен, и слипшиеся локоны приклеились ко лбу и щекам.

- Лоик, что с тобой произошло? Ты опять пропустил чью-то “атаку”? – абсолютно серьезно спросил Питер.

- Не время расспросов, мон ами, нам нужно спешить, - потянув за собой друга.

- Объясни хоть куда мы собираемся. – препираясь, сказал Мортимер младший.

Но навстречу им уже ковыляла разбуженная старуха Рамбо. Питеру стало страшно интересно, как она смогла так быстро слезть со своего необъятного трона. Нужно понимать, что старухе Рамбо по виду было лет двести, и, что более вероятно, она даже видела первого короля.

- Ни один посетитель не смеет посягать на спокойствие моей таверны. - скрипучим голосом процедила старуха. И в один миг она обернулась молодой женщиной с тренированным телом и метровым клинком в правой руке. Ее упругие мышцы упирались в оборванные вещи немощной старухи, выглядело это комично. Встав в боевую стойку, она будто прогремела:

- Бойся же гнева моего, щенок! – нанося молниеносный удар.

Отбросив Питера в сторону, Лоик обнажил свой хаудэген. Лязг скрещенных клинков заполнил все помещение. Сила, которую вкладывала в удар Рамбо, уступала, подумалось Питеру, только личным защитникам императора. Да, Питер знал, что мадам Рамбо совсем не простая старуха, но, чтобы она могла менять свой возраст и физическую силу в мгновение ока, видел впервые. Младшему Мортимеру приходилось напрягать зрение, чтобы поспевать за борющимися. Тем временем таверна полностью опустела, и на поле битвы оставались только Питер, завсегдатая этого паба – Нине Бортуаз - лежавшая ничком на одном из диванчиков, Лоик и валькирия мадам Рамбо.

- Я обязательно вам все возмещу, мадам Рамбо, - перебиваясь атаками в прошлом старухи, сквозь сомкнутые зубы буркнул Лоик, - но сейчас я ОЧЕНЬ спешу. Он оттолкнул боевую единицу Рамбо. Было заметно, что он не ожидал настолько бывалого бойца и не придавал особого внимания ее обезумевшим действиям. Воспользовавшись заминкой старухи, они выбежали из таверны.

- Что с тобой, черт возьми, происходит, Лоик, и почему на тебе кровь? – повторял Питер.

- Ты все увидишь своими собственными глазами. – вбрось сказал Лоик.

- Так дела не пойдут, либо ты мне объясняешь все, либо я откланиваюсь, и тебе придется самому выбираться из сотворенной тобой заварухи. – сложив руки на груди, твердо стоял на своем Питер.

Лоик, оскалившись, взглянул в зеленые глаза Питера и отчеканил.

- Я всегда догадывался, что ты такой же упрямец, как и большинство из нашего кампуса. В этом-то ваш минус и заключается, вы начинаете все анализировать, - закрепляя потуже свой клинок, - все вам нужно разузнать, во всем удостовериться! – рявкнув в конце.

- Вообще-то, из-за тебя я оставил там цилиндр… - напрягая кулаки, - …своего брата…

Заметив это.

- Что это с тобой? Почему ты оскалился на меня? – выпрямившись.

- Почему? Он еще спрашивает…Потому что ты чертов эгоист, что тогда оставил в дураках, и мне пришлось шататься с этой тупицей Нине, что сейчас ведешь себя как маленький ребенок, которому срочно стала нужна какая-то вещица…

Резкое движение Лоика не было заметно от слова совсем. Питер успел почувствовать лишь дуновение ветерка, отправленного рывком его друга. В следующий момент грузное тело Лоика подняло своего друга словно пушинку и заключило в объятия.

- Прости меня… прости… - еле слышные всхлипы доходили до Мортимера младшего. – Все как-то навалилось само собой, и я уже… я уже…

Зеленые глаза его стали необычайно широкими, вглядываясь куда-то в даль. Грязь, которая была на одеянии Лоика отпечаталась на белоснежном сюртуке Питера, что не было хорошим дополнением сего представления. Легкие шлепки по спине прозвучали в надежде успокоить своего, как оказалось, сентиментального друга. Момент проявления слабости вообще впервые был показан со стороны этого эгоцентричного наследника семьи Дюмонт. Вздымающаяся грудная клетка барабанила в унисон с поступающими в височные доли ударами крови.

- Ну, все нормально, приятель, - начал Питер. - сначала освободи меня от своих оков, а потом объясни, что все-таки произошло?

- О, мон ами, я немного тебя запачкал. – он попытался неловкими движениями почистить пятна, всхлипывая.

- Оставь это, я говорю, оставь, - пресекая попытки помочь.

- Ладно, твоя взяла, Питер, - повернувшись к другу спиной – я тебе все расскажу, но не здесь, нам нужно спешить в имение Дюмонт. По пути я тебе объясню все, что здесь произошло, согласен?

- Пошли уже, дурень несносный. Тем более я не уверен, что ты избавил нас от старухи Рамбо надолго, - немного засмеявшись.

Средний по силе удар кулаком в плечо остановил его смешок.

- Ауч, за что это?

- Чтобы это все осталось только между нами, понял? – снова надвинув на себя это ужасно умное лицо, сказал Лоик.

- Понял, понял… нытик.

Глава 5

День уже угасал, и острейшие щупальца мрака наступали со всех сторон, внедряясь в каждый закуток улиц, каждую щель крыш, проглатывая в себя все больше и больше округи. Небосвод, заливаясь градиентом из плавно переходящих цветов, обдавал все постройки и деревья рыжеватым оттенком. Мимо проходили женщины в красивых кашемировых платочках и шляпках разных цветов. Одной из них, обрюзгшей в своих телесах, была женщина лет пятидесяти. Несмотря на нормальные в общем-то возрастные изменения в своем теле, лицо ее было красиво до омерзения. Две другие, скорее всего, были ее дочерями - лица их так же светились девичьей красотой, и в дополнение к этому, фигурки у них были кукольными. Оставив свой резной дормез, толстяк во фраке прогуливался по селению. Его походка напоминала огромного размера желе, вальяжно раскачивающееся из стороны в сторону. Чеканка, шедшая от марша толстяка, заполоняла всю улицу, рикошетя от стены к маленьким заборчикам и наоборот. Испарина на его лбу указывала на то, что физическими активностями толстяк занимался не часто. Огромные ноздри жадно всасывали дуновения воздуха, а покрасневшие глаза, содрогаясь, рьяно искали убежища за лиловыми веками. Заметив чудного вида девчушку, толстяк нарочито застонал, пытаясь завладеть вниманием дурнушки.

- Господин, вам нехорошо? – поддерживая подол, спросила девушка.

- Душенька, подайте мне свою чудесную ручку, - прерывисто дыша, сказал толстяк, - Вас, по всей видимости, послал мне господь… Такая юная и прекрасная особа прогуливается в сей поздний час, это ли не знак божий? – рассмеявшись еле слышным басом.

Она подошла к нему и протянула свою тоненькую ручку. Он

Выровнявшись на ступеньках, толстяк продолжил:

- Душа моя, я немного заплутал в ваших краях. Не знаете ли вы куда держать мне дорогу, чтобы получить заботу и кров на эту упомрачительно гнетущую ночь? - улыбнувшись во все тридцать два зуба, толстяк оскалился. Складки жира еще больше заполнили и без того заплывшее лицо.

Девушка звонко засмеялась.

- Вам сказочно повезло, - зачесав волосы за уши, - я как раз шла туда, где вы, даю свое слово, точно найдете помощь. – девушка попыталась освободиться от оков толстяка, но тот лишь сильнее сжал ее предплечье. - Этим местом заведует мой дядюшка, он видный человек в нашем городе. Когда-то он даже был мэром, но из-за старости ему пришлось уступить свое место. – расстроившись добавила молодая леди. Видом ей было не больше девятнадцати лет, девичья красота еще била из нее сильнейшими порывами. Бездонные карие глаза увлекали толстяка в далекие времена, когда ему так же было примерно девятнадцать-двадцать лет. Он тогда не имел таких габаритов, и сердце его тянуло лишь рвение к приключениям и славе, а не жировые бляшки и расширенная аорта. На минуту он завис, лицезря ее облик, но затем ответил:

- Какая же вы все-таки прекрасная леди, не побрезговали спуститься до такого земного червя, как я… - наигранно сказал толстяк. - Знаете, я был бы премного благодарен, стань вы моей спутницей в этой нелегкой для меня ноше. – хватаясь за предплечье девушки.

Резко встав, толстяк схватил свою спасительницу мертвецкой хваткой, и они отправились вдоль каменных построек и колонн. Поселение представляло из себя пару десятков разрозненных районов, испещренных речушками, через которые проходили дугообразные мосты. Башни, стоящие ровно по диагоналям защитных стен, пару парков и церквушки, то и дело усыпанные разнобойно по поселениям. Отсутствие солнечного света только усилило всю убогость и упадническое состояние инфраструктуры фасадов домов и таверн. Толстяк даже почувствовал какой-то новый прилив энергии и не смог не поинтересоваться у своей спасительницы:

- Душенька моя, всегда ли здесь так угрюмо, словно бы на кладбищенском остроге? – выгнув правую бровь.

- Вы что же, не местный? – девушка оглядела одеяние толстяка. – Ой, вы скорее-всего приехали по деловому вопросу, не поймите меня неправильно, просто в наших краях не ходят в таком специфичном обличии, - девушка снова рассмеялась.

- Не могу вами не восхититься, такая проницательная молодая леди, - промурлыкал толстяк. – Я и в правду здесь проездом по очень важному поручению, знаете ли, которое находится под грифом секретности, и я не имею никакого морального и тем более законного права рассказывать кому-либо об этом, пусть даже этот “кто-либо” такая прелестная особа как вы, - снова запыхавшись, добавил он.

Всем нам известно, что жизненный темп, в большинстве своем, неуклонно спадает при наступлении сумерек. Время забав и хохота сменяются всадниками сновидений или ночных кошмаров, терроризирующих своим присутствием спящих работяг, нравственно чистых детей и будоражащих умы мужчин красавиц. Проникновение в то единственное, что остается, как казалось, под полным владением человека, - становится основой для появления человеческих болезней - как физических, так и ментальных.

В процессе разговора они дошли до обшарпанного здания, горевшего лучами ламп. Ставни окон были наглухо закрыты, и только местный сторожила – вислоухий пес – надрывно лаял, ставя во внимание все близ лежащие дома. Маленький каменный забор давал рассмотреть внутреннее убранство божьего пристанища: облезлый газон с остатками фекалий все того же пса и табличка с надписью:

“Корнфилдовская воскресная школа при епископе Д.Брауне”

- Д. Браун это… Это ваш… - приглушенный из-за лая собаки.

- Джордж Сэмюель Браун мой дедушка, и по совместительности основатель этой церквушки. Видите ли, тут раньше находился заброшенный детский приют, но дедушка приобрел это здание и сделал из него церковь, при воскресной школе - смахивая с таблички пыль. – Понимаете, дедуля всегда утверждал, что забота о ком-то, кто нуждается в помощи, является высшим проявлением человеческой добродетели. Истина же становится яснее, когда отдаешь кому-то частичку себя собственного… Дедуля очень сильно грустил из-за сироток, поэтому и облагораживал это место на протяжении десятков лет. Это ли не счастье, господин, – взглянув на небосвод, - найти свой конец на пути праведном?

- Я, по правде говоря, моя душенька, немного иных взглядов, но смысл ваших слов мне ясен…

Резко открывшаяся входная дверь еще несколько мгновений подрагивалась от примененной к ней силы. Доносящиеся отголоски человеческой брани пробуждали в толстяке жгучий интерес. Впопыхах выбежал лысый мужчина в робе, забавно шлепающий своими тапочками.

- Сделай глубокий вдох, старина, это все равно с ней когда-либо произошло, - собирая что-то с земли, он всматривался в проем.

- Боюсь, отпевание тебе больше не понадобится, “старина” … - прозвучал низкий голос из прихожей.

- Не дури, побойся бога, Жильбер, - все так же находясь на коленках. - Ведь Он все видит, а тебе, как священнослужителю велено повиноваться Ему, - нацепив на себя необычайно широкую улыбку, лысый показал пальцем на верх.

– За свои грехи я, как и ты, предстану перед Ним, но до этого судного дня я обязан очистить этот прекрасный мир хотя бы от одной тебе подобной черни.

В момент прозвучал пронзительный свист. Волкообразный ощетинившийся в зоне холки пес-охранник злобно зарычал. Из парадной вышел, наступая на скрипучие прогнившие доски, клирик примерно пятидесяти пяти лет с такой плотной щетиной, что ее можно было разглядеть даже в сумраке. Низкий лоб с лягушиными глазками придавал всему образу комичный вид. Чуть поодаль от клирика, находясь в стесненном положении, лысый мужчина ощущал весь спектр болезненных ощущений. Сильные челюсти животного, увлеченные приказом хозяина, словно острейшие колья вонзились в мягкую плоть задницы лысого посетителя. Гримасы, попеременно меняющиеся на его лице, указывали на натренированность собаки такими вот героями-любовниками. Сложившаяся ситуация знатно порадовала толстого посетителя. Вся полнота ужаса, раскинувшаяся по всей этой захудалой деревушке, заставила ходить щечки толстотела ходуном. Знатно просмеявшись, толстяк выкрикнул:

- Полно вам, господа, брызжать слюной, словно этому животному, - снова рассмеявшись, он указал тростью на дворнягу. - Дорогой ангелочек, не могли бы вы познакомить меня с сие господами, - слегка дотронувшись плеча девушки.

Проснувшись словно от оцепенения, девушка процедила:

- Того, что на коленках зовут – мсье Бертран – держатель пары торговых точек на пересечении Пауэрской и Минбульрнской улиц. А тот, что над ним возвышается – Жильбер Котьюа – мой любимый дядюшк… - не договорив фразу, она подбежала к нему.

Она запрыгнула на его шею и чмокнула в щеку. Видя распрямившиеся лоскуты платья девушки, толстяка необычайно расстроила смена эмоций священника. Из хищного жаба, одержимого местью и движимого возмездием, он обернулся пушистой овечкой, сбросившей со своей шерстью и остатки рвения. Занятное четверостишье само врезалось в голову толстяка:

Ревнивый тучный жаб

В движеньях мыслей сумасбродных,

Ведомый глупым страхом раб,

Униженный деяньями отродья…

- Моя дорогая Элли, как я рад тебя увидеть…

- Дядюшка Бер, а я не одна, - перебивая, - со мной этот достопочтенный господин. – толстяк сделал приветственный жест, снимая свой цилиндр.

Клирик быстрыми движениями нацепил на свои узкие глазенки очки. Рассматривая толстяка, он протянул ему свою руку. Толстяк пожал ему руку.

- Добрый вечер! – словно бы и не было рядом истерзанного мужичка. – Прошу извинить меня за данную сцену, семейные страсти, знаете ли, - с глупой улыбкой.

- Ну что вы, я все понимаю… Дочь? – немного наклонившись.

- Она самая, единственный мой отпрыск… - уставившись в одну точку.

С минуту помолчав, клирик продолжил:

– Ну что же это мы стоим в потемках. Элли, не могла бы ты отвести нашего гостя к остальным прихожанам?

- Считайте, что уже сделано! - она снова рассмеялась.

Ловко перепрыгнув через бедолагу, она схватила толстяка за руку. Белая перчатка чуть съехала с его кисти. Нагнувшись из-за низкого косяка, они скрылись в апартаментах.

- Агапит! – скомандовал клирик собаке. Прозвучал едва слышимый писк.

Жильбер взял героя-любовника за грудки, поправил его робу и вышвырнул за ворота. Плюхнувшись в лужу, мужичек стал умалишённо барахтаться и вопить. Но клирик уже закрывал засов с внутренней стороны. Только взъерошенный Агапит оставался наедине с ним, облаивая его вслед.

Глава 6

Королевство Алуарио вело свое существование с давних времен, то и дело сталкиваясь с разного рода катаклизмами и происшествиями. Начиная с маленького поселения, окруженного с одной стороны живой изгородью, состоящей из дремучего леса, и полями с другой, Алуарио строилось и развивалось силами своих подданных и дипломатическими способностями правящей десятки – первых и самых знатных семей сего королевства. Со временем, оккупируя все новые территории, поселение разрасталось не только в своих объемах, но и в населении. Первый король Алуарио – Таруд “Гнездовий“ передавал во владенья каждой из десяти семей стремительно разрастающиеся территории. Центральным районом правил сам Таруд, крепко сжимающий свою устрашающую всех врагов и поднимающую боевой дух своих соратников шипастую палицу. В свою очередь остальные территории неоднократно подвергались нападениям со сторон когда-то дружественных семейств. Конечно, находились и более дальновидные семьи. Одним из таких явлений был союз, вбиравший в себя семейства: Крон, Ос и Сути. Непохожие своими оболочками и нравами, но имевшие общие ценности и ориентиры, они жадно от века к веку захватывали близ лежащие территории, наплевав на своих товарищей – других главенствующих семейств. Безукоризненное следование планам и шаблонам, намеченным с помощью таланта и не дюжей силы, приводили их владения к максимально возможным результатам с точки зрения, как экономики: бесперебойные поставки продуктов питания, относительно беспошлинная торговля, безопасная жизнь, так и с точки зрения лояльности большинства населения, путем рекита и угроз. Но с зажиточным правлением триумвирата КОС появилась и тотальная тирания, добротно сдобренная стеснением прав человека и его действий. Триумвират представлял из себя обычного с виду, но наполненного изнутри острейшими зубами – богатствами и властью – крупногабаритного мимика. Снижение демографии населения триумвирата КОС подстегивало другие семейства к мобилизации своих сил и усилению собственного политического потенциала. Семейство Мортимер, являясь сторонниками более либерального правления, сыскали для своего имени веяния добросовестных правителей. Упиваясь привалившими к ним богатствами человеческого ресурса, они решили запечатлеть на века этот знаменательный момент созданием фамильного герба. Прямоугольное основание, обрамленное благородно красного цвета тесьмой. Четыре прямые линии разрезали середину орнамента, деля его на части, повествующие о выдающихся моментах семейства Мортимер. Вторым сверху красовался профиль основателя семейства – Роберта Буэни Мортимера, воздевающего свой остроконечный хаудэген к небесам, посылая тем самым всем своим подданным лучи света и силы. По правде говоря, гербы правящих домов стали негласными описаниями этих семейств. И хотя знатные дома – Джеррард и Ботелер – были безвозвратно стерты из истории конфедеративной империи Ауларио, их гербы до сих пор весят на королевских стенах парадной «Рубинового дворца». Что касается самого дворца, представляет из себя он поистине колоссальную композицию из уходящего в верх по склону каменного основания с неимоверно большим количеством ступенек, состоящих из синеватого кианита, красиво поблескивающего на жарком апрельском солнце. Первым, что притягивало взгляд посетителя этого дворца – был сияющий белым облицованным гранитом фонтан – выплескивающийся то попеременно меняющимися маленькими струйками, то сплошными залпами воды, устремляющимися высоко к небесам. Ряды выстриженных зеленых гвардейцев приветствовали посетителей спасительной тенью и прохладой. Именно они и спасали от пекла подъезжавших к резиденции гостей.

Мужчина с обширными рыжими усами и прилизанными назад огненными волосами прижимался к молоденькой девице, оттягивая указательным пальцем сильно затянутый воротник. Широко расставленные ноги явно указывали на привилегированное положение усача в обществе. На богато украшенном желтом сюртуке же проявлялись потовые пятна, которые мужчина нескладно пытался оттереть носовым платком. Справившись с этим казусом, он резко схватил девушку обеими руками за лицо.

- Ты точно все запомнила?

- Далеко от вас не отходить, с остальными гостями не общаться, особенно с сиром Сути, - ее глаза содрогались, смотря на вспотевшее лицо властного усача. - Для всех я ваша дочь, родившаяся от одной знатной особы, живущей далеко на северн…

- На северной части королевства Омпалус! – рявкнув, он влепил ей звонкую пощечину.

Девушка схватилась за место удара и быстрыми движениями стала поправлять макияж.

- Нет, нет, нет, так не пойдет, нас... о боже… нас поймают на лжи... – он склонился над своими коленями. - Этот прохвост, Джемисон, снова меня поймает на обмане… Ах, этот старый хрыч! В гробу я видал все это мероприятие и всех этих фальшивок, подлизывающихся к господину… - после паузы он продолжил, - Ничего, это все мелочь, перемены близки… Я им всем покажу, никто не отнимет территории Гарольда Буккард!

Огромное количество разночинных посетителей «Рубинового дворца» заполонило почти все помещения огромного комплекса, состоящего из смеси вычурно-гламурного и маскулинно претенциозного стилей. Красивые, ухоженные лица то там, то здесь появлялись с бокалами чего-то горячительного и не только. Пышногрудые нимфы в приталенных платьях и перьевых масках стройными рядами вышагивали, увлекая за собой внимание половины мужской части пришедших. Стройные молодые люди во фраках разносили всем гостям именные пропуска, дававшие пропуск на грандиозное представление, в котором, по разгулявшимся по округе слухам, нынешний император – Гвидоний О'Нил IV – издаст какой-то новый указ или закон, возможно, связанный с капитуляцией королевства Алуарио в войне с «Ветрами острога». Но пока что, все это не больше, чем слухи, в виду того, что сам император до сих пор не появился на сем торжестве.

На большой по размерам кухне только и успевали что нарезать многочисленные закуски; зажаренные перепела томились на сковородках в ожидании своего часа; всевозможные вкусности выходили из-под ножа главного повара – Франка Либертуа. Очень сухой человек среднего роста с лысой головой виртуозно препарировал молодого гуся, освежевал свежевыловленного голубого карпа и руководил остальными поварами, все ускоряя и ускоряя темп готовки, а затем и выдачи блюд. За сосредоточенным лицом шеф-повара скрывалось неимоверное блаженство, усиливающееся от сложности приготовления блюда и скоротечности употребления продуктов. Увлекаемый следующим блюдом – индюшачьими ножками под соусом Китель - он не обращал внимание на попытки управляющего – пузатого мужичка со смешными бакенбардами - докричаться его. Добавив в место тимьяна базилик, управляющий попытался сложить руки на груди, но попытки его остались тщетны. Франк Либертуа молча проследив за спекуляцией управляющего, попробовал то, что получилось.

- Интересное сочетание, мой не слишком стрессоустойчивый коллега. - умывая руки, прочеканил он.

- Пелестаньте паясничать, Франк, не забывайте, вы здесь ненадолго…

- Товарищ, вы просто не даете мне забыть, напоминая об этом при любом удобном случае, - легкая улыбка скривила уголки его губ.

- Товалищ? Какой я вам товарищ, боже, сохрани меня и мою семью от таких как вы! – он демонстративно поднял-оттопырил указательный палец правой руки.

- Насколько я понимаю, у вас была ко мне какая-то просьба? – вытирая руки, спросил шеф-повар.

Лицо управляющего вытянулось и осунулось одновременно.

- Боже милостивый, - воскликнул было он. - Что же вы молчите, там соблались почти все гости, и они требуют вас, как бы лестно это не звучало. – он протер платком вокруг шеи и взглянул на часы.

- Нам нужно поторапливаться, потому что…

Но шефа Франка Либертуа там уже не было. Мгновенно оценив ситуацию, происходящую на кухне, он прокричал:

- Колли, не забывай о соли!

- Пэм, Клод, вы на мое место!

- Трофим, переворачивай мясо и помни о розмарине!

- Близняшки Гэрмон, белки должны быть воздушнее облаков, кружащихся над Эйфелевой башнею!

Униженный таким отношением к своей персоне, управляющий нахмурил жидкие свои брови и, сверкая пятками, удалился из кухни. Франк Либертуа, закрепив поплотнее свой длинный поварской колпак, последовал за ним.

Огромные по размерам, усеянные разного рода свечами и драгоценностями люстры жадно потребляли киловатты электроэнергии, подсвечивая желтоватым оттенком лица гостей. Величественные портьеры были закреплены золотыми застежками, прикрепленными к белокаменным колоннам. Кларенс Мортимер, уже изрядно вспотевший и раздосадованный контингентом этого мероприятия, пытался пробиться через нарядную толпу. Его шелковый платок – зеленоватая материя с орнаментами – небрежно сложенным конвертом свисал с бордового жакета.

Одна очень видная в своих телесах женщина, одетая в пастельно-лилового оттенка платье, сильно пережатая в области спины и боков, старалась отщипнуть от каждого блюда маленький кусочек, - «совсем кроху» - как она сама говорила. Ну, по крайней мере, ей казалось, что «совсем кроха» это немного. На самом же деле, даже ее белокурые, закрученные в маленькие поросячьи хвостики волосы, были пропитаны жиром и сладким сиропом. Она, как своеобразная «Нана» Эмиля Золя, служила объектом многочисленных насмешек и измывательств, метко замечавших все, даже самые крохотные дефекты ее заплывшего лика. Именно это представление и лицезрел Мортимер старший, попеременно становясь то на сторону нападавших, то принимая все нападки обидчиков на себя. Ему, как человеку светскому, были противны вульгарность и чревоугодие, которые она не стеснялась показывать на радость всем зевакам. С детства Кларенсу Мортимеру прививали человечность по отношении к малоимущим, обделенным кровом, умалишенным и всем тем, кто попал под кару Его. Как рассказывала ему его мама – графиня Мэдноуз Харгрив, почившая этот мир в результате сердечного приступа в возрасте семидесяти семи лет:

- Нет в мире большей добродетели, чем помощь ближнему, - начала она, смотря куда-то вдаль. – Не важно, принесет ли в обозримом будущем тебе это какую-либо пользу или нет.

- Принесет ли или нет? – со вдумчивым взглядом спросил он.

Графиня Мэдноуз взяла Кларенса на руки и, попросив прислугу не идти за ними, поднялась на близлежащий холм. Присев на пушистую, темного оттенка траву она сказала:

- Видишь ли, мой глупенький принц, наша жизнь она необъятна в своих размерах…

- Как живот нашего дядюшки Рубена? – игриво поинтересовался Кларенс.

- Не перебивай старших, дорогой, - она легонько прикоснулась к его носику, - но живот у Руби и вправду большой. – они оба засмеялись.

Ее улыбка на всю жизнь сохранилась в воспоминаниях Кларенса. Длинные, немного завивающиеся на концах волосы ее щекотали ему нос в порыве смеха. Хоть он и находился тогда в нежном возрасте, память его была необыкновенно развита и сильна. Эта фраза, как и весь ее облик четко запомнился на всю жизнь главы дома Мортимеров.

- Люди, с которыми нам посчастливилось оказаться по одну сторону баррикады, несомненно прекрасны и талантливы, но - сделав паузу, - их отношение к другим, более низшим слоям общества нахально и грубо… Несправедливо грубо…

Она закрыла глаза, и гримаса нестерпимой душевной боли скривила ей лицо. Тоненькая струйка слез покатилась из правого глаза, попутно скатываясь через ямочку на ее щеке. Кларенс, заметив это, приложил свою маленькую ладонь к ее лицу и сказал:

- Матушка, я хочу стать именно тем человеком, кто поможет всем-всем таким людям!

Графиня взяла его ручку и поцеловала.

- Несомненно, мой маленький принц, несомненно…

Чья-та тяжелая рука опустилась на плечо Кларенса и вывела его из воспоминаний. Его взгляд прояснился, и он вскинул голову. Перед Кларенсом стоял относительно молодой человек с вытянутым лицом и короткими блондинистыми волосами. То был Алебастр Крон – наследник одного из старейших и самых почитаемых семейств королевства Алуарио – Крон. Как всегда, одетый в фешенебельный белоснежный сюртук с черной жилеткой и приталенными штанами, он держал спину прямо и смотрел на него его фирменным всеосуждающим взглядом. Сделав приветственный реверанс, он с улыбкой сказал:

- Достопочтенный глава дома Мортимеров, приветствую Вас на этом знаменательном для всего королевства событии!

Кларенс повторил его приветственный жест.

- Мое почтение и Вам, глава дома Крон, - немного замявшись, - скажите мне вот что, все ли главы знатных домов уже собрались?

- Не берусь говорить за всех, но уважаемые мужи домов Ос и Сути на месте, и они наказали мне посылать всех знатных господ и дам в Округлый зал для торжественного приветствия с Его величеством. – интонационно выделяя слово «Его», сказал он.

Кларенс, все еще не перестававший пялиться на тучную женщину, искренне поинтересовался:

- Алебастр, скажите, Вы знакомы с этой экстравагантной дамой? – он взглядом показал вперед.

Эта же «экстравагантная женщина», в свою очередь, уже обратила на себя внимание почти всех посетителей Рубинового дворца. “Она любовница ирландского финансового магната Риардаона Броука!” – шептались отсюда. “Говорят, она охмурила самого генерала Лотаурье...” – доносилось из этого угла. Звонко хихикая, группа девиц в пестрых масках выкрикивала – “А эти ее претолстые пальчики, словно копытца свиные!” Кларенс знал этих господ, довольно-таки крепко закрепившихся в иерархии этого «знатного» мира. Но как же все это вяжется с этой особой? Этот вопрос ни на минуту не сходил с уст Мортимера старшего.

- Имея возможность предположить, отмечу ее, как бы нелогично это не было, красивейшие черты лица. Возможно, она дочь славного мужа империи Алуарио? Кто знает…

И это правда оказалось так. Перестав ужасно чавкать и уплетать блюдо за блюдом, она обернулась девушкой лет семнадцати с пышной фигурой, мощными бедрами и нечеловечески красивым личиком. Наскоро вытерев лицо близлежащей салфеткой, она страшно сконфузилась и, как показалось Клиренсу, даже покрылась гусиной кожей.

- Бедняжка… - прозвучал вдруг сиплый голос откуда-то сбоку.

- Графиня Дюмонт, мое почтение! – Алебастр Крон быстро обойдя Мортимера старшего, поклонился старушке, сильно ссутулив спину и заломив назад правую руку.

- Мы, право, не ждали Вас, Графиня… - сказали в унисон оба.

Легкий взмах руки остановил порыв обоих господ.

- Девочка уже полностью покрылась краской… Какой срам выставлять свои телеса на обозрение всего Рубинового дворца! – сказала старушка, переходя на крик. - Подойди ко мне, наглая девка!

Сцена эта казалась Кларенсу неприятным сном наяву. Все в нем ощущалось нереальным. Девушка от такого раскатистого выкрика вся встрепенулась и покрылась нездоровым цветом кожи. Где-то в зале уронили фужер с изысканным вином. Сухая графиня Дюмонт несмотря на свой возраст и еле раскрывающиеся губы продолжила свой прилюдный суд.

- Отсутствие каких-либо манер, наплевательское отношение к высшим господам и полное безразличие к нормам нахождения на мероприятиях такого уровня… - ноздри графини жадно всасывали воздух - Это… Это неслыханная дерзость, девчонка! – прокричала она в конце.

Гробовая тишина сменила визг графини Дюмонт. Мгновение спустя, постепенно приближающийся стук каблуков начал заполонять зал. На сцене появился ухоженный мужчина в полностью темном одеянии: черном сюртуке с серой рубашкой и приталенными темно-желтыми брюками. Его плечи и шею окружала королевская мантия, испещренная золотом и невообразимо красивыми драгоценностями. Лицо его скрывала алая маска. В один миг каждый в Рубиновом дворце преклонил правое колено.

- Уважаемые гости Рубинового дворца, - начал он. - Я обращаюсь к каждому из вас, эта «наглая девка», как успела выразиться ее святейшество графиня Дюмонт, является моей особой гостьей, и я настоятельно прошу каждого пришедшего на это судьбоносное мероприятие относиться к сие персоне с должным уважением и явными благосклонностями.

Набрав в легкие воздух, каждый посетитель громко отчеканил:

- “БУДЕТ СДЕЛАНО, ЕГО СВЯТЕЙШЕСТВО, ТРИНАДЦАТЫЙ ИМПЕРАТОР КОНФЕДЕРАТИВНОЙ ИМПЕРИИ АЛУАРИО – ГВИДОНИЙ О'НИЛ IV”

Скорыми шагами он достиг своей новоиспеченной любимицы и, сняв с себя свою роскошную мантию водрузил ее на плечи вконец раскрасневшейся девушки. По залу прошли удивленные вздохи и негодующие выкрики. У одного из видных мужчин, по-видимому, монокль упал в фужер с вином, и он, сконфузившись, старался как можно быстрее скрыть этот нелепый с его стороны промах.

Кларенс Мортимер снова ощутил себя словно в кошмарном сне. Он прекрасно понимал, что произойдет дальше – графине придется уничтожить свой клановый аркан, что в свою очередь приведет к выбору нового главы дома Дюмонт. Владения этого дома покрывали часть центрального района Алуарио, держали немалое количество забегаловок и таверн. Также, это семейство слыло своим долголетием. Три года жизни обычного человека для этого семейства были эквиваленты одному. Много былин было написано об этом незаурядном доме – доме Дюмонт. Вдобавок, эта неожиданная рокировка положительно повлияет на положение триумвирата КОС – это он понял, взглянув на ехидное лицо Алебастра Крон. Его ноздри жадно всасывали воздух, не скрывая своего искреннего наслаждения от этой свалившейся на него удачи. Тут он внезапно сказал:

- Отличный сегодня денек, - демонстративно поправляя свой фамильный герб, сказал Алебастр - для свержения этой старухи.

Не успев возразить, Кларенса перебил громкий звук разрыва ткани. Повернув голову в сторону этого звука, он увидел ужасную картину:

Немощная старуха полностью оторвала левый рукав своего рокового платья и выставила на обозрение всего Рубинового дворца свои фамильные татуировки и маленькую связку зеленоватых рун. С силой сорвав их со своего предплечья, она в церемониальном виде – маленькими, но выточенными движениями быстро засеменила – к Его величеству – Гвидонию О’Нилу IV.

Лик полноправного правителя конфедеративной империи Алуарио внушал в любого человека необъяснимый страх и повиновение. Черты его лица напоминали человеческие, но с каждой проведенной минутой, наблюдаемой за его физиономией, облик императора одновременно и стирался, и смешивался, закручиваясь сюрреалистическими узорами, линиями и фигурами. Большинство женщин, сокрушаясь пред владыкой, закрыли свои лица расписными веерами. Только генерал личной гвардии Его величества – Конели Дрюа – облаченная в парадно-боевое одеяние, лишь сильнее сжала челюсти и измерила всех находящихся в зале снисходительным взглядом.

Кинув на графиню упрекающий взгляд, Владыка раскатисто сказал:

- Прошу прощения у всех собравшихся, - он сглотнул предательскую слюну, - этот инцидент никак не повлияет на сегодняшнее собрание. Прошу всех пройти в Округлый зал.

Глава 7

Крохотная келья утопала во тьме и сырости. Мертвая тишина была потревожена скрипом огромной открывающейся деревянной двери. Люди, что уже сидели на своих местах, раздраженно начали прикрывать лица от мерзостного лучика света.

- Прошу, проходите, скоро начнется таинство… - сказал Жильбер, утопая во тьме кельи.

Толстяк инстинктивно снял шляпу и засунул левую руку в нагрудный карман. Его трость чарующим образом испарилась. Но не переживай, дорогой читатель, этот артефакт всегда при нем. Чудесной остротой обладали его глаза, ввиду чего быстро приспосабливались к кромешной тьме. Совсем малое количество людей находилось на этом сеансе «чудотворения». Мисс Элли упорхнула вслед за своим горячо любимым дядей, не забыв при этом посадить своего гостя в первый ряд этого представления. Имея немалые габариты, ему пришлось занять два рядом стоящих стула. Недовольные прихожане стали, не скрывая выражений, обсуждать неизвестного гостя. Довольная улыбка мелькнула на заплывшем лице толстяка.

Да-да, больше грязи, больше злобы… – произнес еле слышно он. - Выплеснете все на меня…

В этот момент, в соседней комнате, чуть более светлой и просторной происходила семейная драма. Хозяин дома – Жильбер, его любимая племянница – Элли, и еще пока нам незнакомая черноволосая девушка, возраста примерно двадцати лет. Необычайно красного цвета туфельки сверкали в очках Жильбера. Сидела черноволосая девушка за деревянным столиком с белой облицовкой и небольшим зеркальцем. Различного рода банки и скляночки заполонили всю поверхность стола. Тоненькие пальчики изящно удерживали пушистую кисточку, то и дело опуская ее в разные сосуды и нанося затем на себя все эти порошки. Видя ее нив чём неповинное лицо, Жильбер из испещренного бороздами жаба превратился в свирепого вепря. Он швырнул красные туфельки в стенку.

- Этому не бывать, мерзавка! – изрыгнул из себя он.

Ни один мускул на лице черноволосой не сдвинулся.

- Неужто ты не понимаешь, насколько сильно ты подставляешь нашу церковь своими распутными действиями? – схватив предплечье черноволосой, сказал Жильбер.

Очки настоятеля были стары и душки уже изрядно потрепались, поэтому глядя на нее, он постоянно поправлял их и злился от этого сильнее. Девушка, выпрямившись насколько могла, врезалась своими глазами в переносицу Жильбера и звонко цокнула, вместе с этим выронив кисточку на глянцевитый столик.

- Элли, подойди ко мне, будь добра. – сменив при этом маску на своем лице, сказал мужчина.

Беловолосая голубка вспорхнула к своему дяде и встала так же напротив черноволосой. Жильбер ухватился за плечи голубки и, вытянув свое лицо чуть правее от нее, сказал:

- Погляди на нее, - он сильнее сдавил плечи беловолосой. - Разве не прекрасна она? Эта небесная женщина невинна и целомудренна во всем своем естестве… - тут его облик снова изменился. Из свирепого вепря он обернулся лоснящимся кролем с отвратительной заячьей губой.

Темноволосая девушка, озираясь на сие представление, медленно отодвигала боковую полку в надежде достать оттуда что-то, что поможет в текущей ситуации. На зеркале же перед ней уже образовались прожилки узоров из обильного слюноотделения «любимого папочки». Жильбер в свою очередь продолжал:

- Каждый раз, наблюдая за тобой вот так, будучи как никак твоим родным отцом, я вспоминаю твою мать, Оливия… - сглотнув предательскую слюну, он сбавил свой напор - Моя ненаглядная Катрин… Необыкновенная была женщина… а ее голос? Ее голос мог исцелить даже самую прокаженную ногу, самые глухие уши, самое изъеденное годами лицо! – его губы задрожали.

По лицу Элли побежала струйка слез.

Лицо темноволосой стянуло нервными желваками.

На улице, чуть поодаль от входа в храм, не спеша подъехал резной дормез толстяка, и только бдящий Агапит пытался изо всех сил оповестить хозяев о незваных гостях.