# Поиск Внимания. Книга первая: Голодный лес

Илья Чернецов

Есть мир, где по ночам встаёт красная луна. Есть деревня бескрайнего леса. И есть закон, который здесь не обсуждают: однажды можно проснуться без руки. Без ноги. Без глаза. Без боли и крови — просто с пустотой там, где раньше была плоть.

Сэт — воин, муж, отец. У него жена и дети. У него деревянная нога вместо потерянной ступни. У него вера, которая помогает не сойти с ума.

«Голодный лес» — первая книга цикла «Поиск Внимания». История о вере, утрате и тёмной силе, что прячется за самой обычной жизнью. Для тех, кто любит мрачное фэнтези, где лес дышит, боги молчат, а надежда — это просто тихий стук деревянной ноги по мёрзлой дороге.

## АКТ I. Глава I О доме и его пределах


Пролог. О том, кто идёт

Красная Пустошь. Не багровая, как закат над лесом. Скорее как кровь из свежей раны. Но при этом с оттенком сухой, пыльной, бесконечной засухи. Земля под ногами потрескалась. Каждый шаг оставлял след — как отпечаток копыта на глине. И след этот не исчезал. Он оставался позади, уходил за горизонт.

Странник шёл. Сколько времени прошло, он не знал, и сколько ещё пройдёт — тоже. Да и чувство времени куда-то пропало. Тело его двигалось само — ноги переставлялись, руки качались, изо рта выходили ровные, белые облачка, хотя холода не было. Он не чувствовал усталости. Не чувствовал голода. Жажда — ну, может, как рефлекс, — но тут же отступала. Что он чувствовал, так это вибрацию.

Она шла изнутри. Будто каждая клетка его тела создавала этот вибрационный фон. Будто оно исходило из того, что было до тела. Сама душа вибрировала. Гудела, как натянутая струна, и этот гул подгонял его. Не давал остановиться. Не давал упасть на полпути. Вибрация вела его.

— Я не могу остановиться, — прошептал он.

Голос его был чужим. Сухим. Как треск ветки под сапогом. Он не узнавал его. Мысль повисла: «Чей это голос?».

— Чем дальше я захожу, тем сильнее она гудит. Она тянет. Она знает, куда я иду. А я... я не знаю.

Он замолчал. Облизнул губы. Они были сухими, потрескавшимися, как земля под ногами. Он не помнил, когда пил. Он мало что помнил в последнее время. Только обрывки. Только лица и голоса, что всплывали из глубины, как рыбы из тёмной воды.

Отец. Высокий. Широкоплечий. С протезом вместо правой стопы. Странник помнил его походку — тяжёлую, уверенную, с тем самым стуком: тук-тук. Он помнил, как отец клал руку ему на плечо. Как говорил: «Не бей сильно. Бей точно». Как смотрел на него — будто боится потерять его больше всего на свете.

Мать. Рыжая коса, перевитая сушёной лавандой. Тихий голос. Странник помнил её улыбку — неяркую, но тёплую, как свет лучины в тёмной комнате. Помнил, как она пела. Без слов. Просто голос. И от этого голоса всё внутри замирало, становилось спокойным.

Он вспоминал их. Но не чувствовал ничего.

Это было самое страшное. Не пустота. Не боль. А именно это — отсутствие.

Он вспоминал. Но они не трогали его.

Будто он смотрел на чужую жизнь. Будто это был сон, который приснился кому-то другому, и этот другой пытается его рассказать так, чтобы передать всю палитру чувств, но ничего не выходит.

— Почему я ничего не чувствую? — прошептал он. — Я вспоминаю. Но будто это не я. Будто я смотрю со стороны. Будто...

Он не договорил. Слова рассыпались, как сухая глина.

Он резко коснулся топора на поясе. Тот самый. Подарок отца. Перед тем, как он покинул лес. Рукоять была гладкой, отполированной ладонями. Лезвие — тёплым, несмотря на холод пустоши. Этот топор был единственным, что осталось. Единственным, что держало в реальности.

— Спасибо, пап, — прошептал он. — Хотя бы топор. Хотя бы он. Он ещё настоящий. Он ещё... мой.

Он сжал рукоять. Пальцы сомкнулись. Топор ответил тяжестью. И эта тяжесть была единственным, что не давало ему поверить в то, что отца и матери никогда не было.

— Вот бы она спела, — сказал он. — Мне так не хватает её голоса.

Пустошь дрогнула. Он не сразу понял, что произошло. Просто земля под ногами перестала быть твёрдой. Она заструилась, как вода. Горизонт покачнулся. Небо раскрылось.

И появилась она. Луна. Кровавая. Глубокая. Она висела в небе, огромная, круглая. Её свет не освещал — он проникал. Он сочился сквозь кожу, сквозь кости, щекотя душу. И чем дольше Странник смотрел на неё, тем больше путались мысли. Всплывали картины. Образы. Лица. Чужие. Знакомые. Давно забытые. Они накладывались друг на друга, как листы старой книги, смоченной водой. Они были не его. Или его. Он уже не мог понять.

Он старался не смотреть. Отводил взгляд. Зажмуривался. Пытался закрыть лицо руками. Но что-то — или кто-то — вытягивало его голову. Мягко. Неотвратимо. Направляло взгляд на красное блюдце в небе. И он не мог сопротивляться. Луна была сильнее.

Появился он. Сначала — тень. Огромная. Вытянутая. Она возникла из-за горизонта, как будто всегда там была, но только теперь решила показаться. Потом — силуэт. Сутулый. Длинный. С руками, что свисали до земли. С нитями на голове, что шевелились, как змеи, переливаясь багровым и золотым.

Он шёл. Медленно. Неотвратимо. Каждый его шаг был как удар невидимого молота. И пустошь отзывалась на эти шаги — дрожала, стонала и трескалась.

Странник хотел отступить. Хотел бежать. Хотел закричать. Но тело не слушалось. Оно стояло, будто вросло в землю. А вибрация внутри — та, что гнала его вперёд, — вдруг стихла. И в этой тишине стало ещё страшнее.

Существо приближалось. Странник увидел его глаза.

Белые. Без зрачков. Без радужки. Два осколка солнца, вставленные в лицо. Они не смотрели на него. Они смотрели сквозь. В самую глубину. В то, что он прятал даже от себя.