# Война, любовь и…

Александр Георгиевич Соколов

Божественно красивая женщина, мать и прекрасная актриса, чья карьера на самом взлете её большого таланта волею трагического рока оказывается на дорогах войны, той самой – Великой Отечественной. Судьба не щадит актрису Леду Каминскую. Не щадит она ни мужчин, ни женщин, ни детей, которые встречались ей в военных передрягах и каждый из которых нёс на себе непосильную тяжесть борьбы за себя, за отчий дом, за Победу…

В безбрежье бед актриса встречает свою любовь…

В романе много действующих лиц – художники, актёры, военные, певцы, многие из которых реальные люди, жившие в ту тяжёлую годину, и события, описанные автором, зачастую документальны… И, как и в реальной жизни, любовь и сила духа в итоге побеждают…

© Соколов А. Г., 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

> Охрани, Господи, многострадальную Россию!


## Глава первая

Людмила бродила по осеннему парку. Первый ледок подсохших лужиц звонко ломался под ногами. Лёгкий ветерок шелестел опавшими листьями – красными, жёлтыми, бурыми и даже ещё зелёными. Прохладное чистое солнце пыталось согреть землю, но холодный воздух был сильнее.

Людмила была беременна. Очарование осени охватило и её. Она чувствовала в себе живой дорогой комочек и вслух рассказывала ему о мире:

– Смотри, белочка!.. Спрыгнула с ветки и смотрит… А покормить нечем… Убежала… А вон птичка на ветке… Что-то чирикает, пёрышки чистит… Красивая… А небо ясное-ясное… И синее-синее…

Людмила хорошо играла на пианино и почти каждый вечер импровизировала. Но старалась исполнять непечальную музыку, чтобы мальчик (или девочка) там не грустили…

Так минуло несколько месяцев…

Роды были тяжёлыми. Схватки длились целую вечность. Спустя почти сутки она родила мальчика. Акушерка шлёпнула его, он закричал, потом протёрла младенца, положила к груди матери. Обессиленная, Людмила счастливо и устало улыбалась, поглаживая сына. Его нарекли Николаем. Он много и часто плакал, плохо ел, ему постоянно чего-то не хватало. Мать почти не спала ночами, днём тоже было не до сна. Но трудное материнское счастье всё же было – счастьем.

В два года с небольшим у Коли рождались свои неповторимые слова. Деньги он называл «симам». А когда хотел, чтобы включили свет, требовал «гетем» – что означало «включи свет». Потом научился говорить «папа» и «мама». Если же сильно возбуждался, то обращался к Людмиле «мапа», а к папе – «пама». Папа, Михаил Иванович, – геолог и геодезист – часто бывал в отъездах, колесил по всему Советскому Союзу и поэтому редко видел сына.

Свою старшую сестру Марину Коля называл почему-то Бима. Она обижалась, подсаживалась к нему на кроватку и учила его:

– Скажи «ма».

Коля говорил «ма».

– Правильно! Скажи «ри».

– «Ри».

– Молодец! Скажи «на».

– «На-а»! – с восторгом кричал братик.

– Вот какой хороший! А теперь скажи вместе: «Ма-ри-на!»

Коля визжал от радости и выкрикивал имя сестрёнки:

– Би-и-ма-а!

– Да ну тебя!.. Ничего ты не понимаешь, – она обиженно отмахивалась и уходила, а он растерянно смотрел ей вслед и начинал плакать.

Научить брата Марине не удавалось долго, пока неведомо откуда Коля вдруг стал произносить правильно её имя. Марина ничего не поняла, а потом решила, что её труды не пропали зазря. Она схватила Колю в охапку и, напевая какую-то песенку, закружилась с ним по комнате. А Коля заливисто смеялся. Это был у них самый счастливый день…

Колюшка, так называла его Марина, рос быстро и удивлённо познавал мир. Летом в деревне они много бегали с сестрёнкой по лесам и полям. Она была старше на четыре года и чувствовала себя его воспитательницей, чему он не возражал. Разные травы и цветы дурманили детей своими запахами. Как-то утром Колюшка проснулся, глянул из окошка на небо и вдруг испуганно открыл рот:

– Марина!

– Ау!

– Смотри! Солнышко не светит!.. Солнышко заболело?.. – растерянно прошептал он.

Сестрёнка подошла и рассмеялась:

– Да нет! Это тучка закрыла его.

Но Колюшка не поверил и заплакал.

Прибежала мама:

– Что такое?.. Чего плачешь?..

Марина объяснила.

– Не расстраивайся, мой птенчик, – она поцеловала его и ласково обняла.

– Солнышко никогда не болеет. Это просто облачко… Вон видишь, уже уходит, а вот и солнышко опять. Пойдём побегаем по травке.

Они втроём выбежали из побелённой деревянной избы и понеслись по полю к сеновалу. Коля упал, поднялся, посмотрел укоризненно на свои ноги и отчитал их:

– Ох, ножки мои не видят!

Потом догнал сестру и маму и, отдышавшись, сказал:

– Покажу вам такое, что даже глаза удивятся!

Они спустились в небольшой овражек и увидели щенка. Почему-то он был один, без матери, пытался выбраться, но ему не удавалось. Коля взял щенка на руки.

– Постой. Куда ты его? – мама строго поглядела на сына. – У нас есть Полкан, хорошо сторожит. А этого зачем?

– Плохо! Ты не понимаешь, что собака – тоже человек. Она не может жить одна.

– Вот те раз! И куда ж мы её?

– Вместе с Полканом. Полкан будет папой.

– А ты у Полкана спросил? Может, он не согласится.

– Мама! Я с ним дружу. Договорюсь.

– Ну что ж!.. Попробуй, – Людмила улыбнулась.

Теперь уже вчетвером они направились домой.

Коля подошёл к собачьей будке и положил щенка рядом. Почуяв чужой запах, Полкан вылез из будки, обнюхал его, недоумённо посмотрел на Колю, Марину и Людмилу. Все стояли неподвижно. Полкан нерешительно помахивал хвостом, не зная, что делать дальше.

Коля взял Полкана за холку и ткнул его в щенка:

– На, бери его, это твой сын!

– Колюшка, это девочка! – усмехнулась Людмила.

– Ну всё равно – это твоя дочь! – настойчиво повторял Коля.

Полкан, всё ещё помахивая хвостом, не торопясь вернулся в будку, по дороге ещё раз обнюхав щенка, и затих там.

– Кажется, принял, – успокоилась мать. – Но девочке нужна своя конура и своя миска…

Вечерело. Солнце расширилось, покраснело и не спеша опускалось за речку и дальний чернеющий лес. Было тепло и тихо.

Бабушка, Екатерина Петровна, готовила ужин. Людмила сидела на скамеечке и вязала на зиму детские шерстяные носки. Тихонько подошёл Коля, посмотрел маме в лицо:

– Мам, у тебя сейчас такое лицо, как будто бы ты меня очень любишь!

– Конечно, мой воробышек, безумно люблю.

– А кого ты безумнее любишь – меня или сестрёнку?

– Вас обоих. Вы мои самые безумные любови.

– Ну… тогда я согласен, – не без колебаний заключил Коля.

На другой день Людмила с детьми пошли в ближний колхоз купить молочка. У бабушки были только куры, гуси и две свинки. Коля впервые увидел коров так близко. Он долго смотрел, как какая-то тётя крепкой рукой доила корову, с любопытством разглядывая вымя:

– Ма-ам!.. Смотри сколько у коровы кранов!..

– Это не краны, мой котёночек, это называется вымя, а то – соски.

– Фу, какие страшные слова!

– Не бойся!.. Привыкнешь – понравятся.

– Ты не обманешь?

– Нет. Тебе же молочко нравится?

– Очень!

– Ну вот…

Опять настал тихий вечер. Коля, как всегда, лёг в свою кроватку и крепко уснул. А ночью ему приснился страшный сон: будто за ним в дремучем лесу погнался волк – глаза у него горели, из открытой пасти с большими клыками капала слюна, вот-вот схватит Колю. Он закричал во сне, проснулся, вокруг темно, на стене тикали ходики. Коля позвал: «Ма-а-ма-а-а-а!» Людмила проснулась, подошла к сыну:

– Что, мой маленький? Почто заплакал?

– Страшно!.. – А рассказать не мог. – Мама, побудь со мной!.. Мне страшно…

– Ну что ты боишься, мама здесь… Никому тебя не отдам, я с тобой… Не бойся…

Она прилегла к нему на кровать и тихонько запела колыбельную. Коля уткнулся в тёплую мамину грудь, почувствовал что-то приятное, надёжное и незаметно для себя засопел…

Наутро за завтраком Коля уже рассказал всем о волке. Сестрёнка серьёзно, тоном учителя заявила:

– Во сне волки не кусаются. Так что ты зря боялся. Я бы не испугалась.

– Не знаю, не знаю… Ты маленькой тоже кричала. Но у тебя было другое. Ты падала с высокого дерева, также испугалась и также заплакала во сне и звала меня, – улыбаясь, пожурила Люда дочь. – Но настанет время, и вы будете уже летать во сне, это очень красиво и просто удивительно!.. Это значит, что вы растёте… И вырастите большими, добрыми и хорошими. Так, надеюсь?

– Да-а!.. Да-а-а!.. – кричали дети с восторгом…

К началу осени дети с мамой из деревни вернулись в Кострому, где рождались и жили их деды и прадеды.

Они жили в двухэтажном бараке-общежитии на первом этаже. Был он очень старый, даже древний, его почерневшие брёвна, местами подгнившие, производили тягостное впечатление. Их личный просторный дом, который достался ещё от прадеда-купца, сгорел в одно из жарких лет (ходили слухи, что его подожгли завистники), и теперь семья ютилась в небольшой комнате с одним окошком в мир. Слева при входе стояло пианино (его чудом спасли), потом диван родителей, за ним – небольшой книжный шкаф, справа – кроватка Марины, а над ней подвесили на верёвках раскладушку для Коленьки. По приставной деревянной лестнице он и забирался туда спать. Её изголовье приходилось как раз на уровень форточки, которую открывали только днём. Больше в комнате не было ничего – места нет. Обедали чаще в общей кухне, где и готовили еду на керосинке.

Однажды зимой, когда мама ушла в магазин, а Марина была ещё в школе, Коля проснулся. Было уже темно, только уличный фонарь призрачно освещал комнатку. Коля позвал маму. Никто не отозвался. Он снова позвал. И снова – молчание. Он испугался и решил непременно найти маму. Она, конечно, там, где светло! Он открыл форточку, пролез в неё и вывалился в сугроб. Снег обжёг его. Коля вскочил, выбрался из сугроба и побежал босиком в ночной рубашонке по обледенелой дорожке. Но мамы нет и нет. Он всё бежал и бежал. Тут навстречу ему идёт какая-то тётя:

– Господи! Чей это голыш?

Вдруг тётя схватила его и воскликнула:

– Коленька-а! Откуда ты здесь? О, Господи!.. Что с тобой?.. Почему?.. Ой-ой-ой!..

Людмила побежала домой, дрожащей рукой еле сунула ключ в замок, ворвалась в свою комнату, положила сына на диван, достала муравьиный спирт, который привезла из деревни, и стала растирать им всего Коленьку.

Ночь она не спала, а сидела рядом со спящим сыном…

По счастью, Коля не заболел…

Прошло три года. Коле теперь предстояло идти в первый класс, а Марине – в пятый.

Школа находилась в трёхэтажном здании из красного кирпича. Это была не обычная школа, а с углублённым изучением немецкого языка. Там же училась и сестра Марина. Она преуспевала в немецком. Ещё бы! Мама свободно говорила на французском и немецком. Когда-то, ещё до революции, её небедный дедушка Матвей Спиридонович отправил учиться любимую внучку во Францию, в Гренобль, а потом и в Германию. Но всё прервалось с началом империалистической войны в 1914 году. Внучке пришлось вернуться…

Младшие классы были на первом этаже. Коле нравилось учиться. Он с трудом и любопытством выводил в тетради неведомые буквы, а когда молодая учительница Полина Андреевна замечала, что дети уставали, просила их положить перьевые ручки на парту, поднять ладошки и, показывая, как сжимать и разжимать пальчики, приговаривала:

Мы писали, мы писали,
Наши пальчики устали,
Мы немножко отдохнём
И опять писать начнём!

Первоклашки радовались, повторяли движения и стишок за учительницей и визжали от восторга. Проходило несколько минут, снова воцарялась тишина, и дети опять погружались в познание алфавита.

На перемене Коля, почему-то, стал засматриваться на учительницу, на её стройные ноги. Они казались ему каким-то притягательным совершенством. А когда поднимал голову, то видел её строгие голубые глаза. Тогда он отводил взор и уходил на перемену.

Он решил хорошо учиться, лучше всех, чтобы Полина Андреевна ставила его в пример. И действительно, в его школьном дневнике стали появляться одни пятёрки. Но пятёрочников в классе оказалось немало, а быть первым ему хотелось больше всего.

И он придумал. Он решил нарисовать свою учительницу и подарить ей своё творение. Коля спросил у мамы, как научиться рисовать. Люда удивилась, но отвела сына в дом пионеров, в кружок рисования. Коля поначалу рисовал яблоки, кувшины, книги; потом деревья, цветы, скульптуры, бюсты. Наконец, пробовал лица людей. Его научили делать зарисовки. Он тайно делал на уроках эскизы Полины Андреевны. Невольно рассеянно слушал объяснения учителя и стал отвечать невпопад. Появились тройки. Учительница однажды заметила, что ученик не тем занимается, подошла к нему и с удивлением увидела на листке бумаги нечто-то похожее на себя. Она застыла на мгновение над ним, потом прошла мимо, будто ничего не заметив. Вернувшись к столу учителя, она спокойным и твёрдым голосом вызвала Колю к доске.

– Коля! С какой буквы пишутся слоги «ча» и «ща»? С буквой «а» или с буквой «я»? Напиши на доске.

Коля рассеянно подошёл и напряжённо задумался.

– Коля! Ты меня слышишь?

– А?.. Да. Слышу.

– Повтори мой вопрос.

– «Ча» и «ща» как пишутся.

– Правильно! И как?

– Ну-у… Э-э… А-а…

– «А-а»… Верно. Молодец. Садись и будь внимательным. И не волнуйся. Ты хороший мальчик. И старайся учиться на «пятёрки». Ты же умеешь?

– Конечно, Полина Андреевна!

Коля вернулся на свою парту и быстро спрятал эскиз в портфель.

После уроков он заспешил домой, быстро сделал уроки и целый вечер рисовал. Затем придирчиво и долго рассматривал рисунок, положил в портфель и ушёл спать. Но спал тревожно. Ему снилась Полина Андреевна, которая строго твердила: «Коля!.. Учись!.. Коля!.. Учись!..»

За завтраком мать заметила, что с сыном что-то не так: какой-то он рассеянный, взволнованный. Но отчего? Она подошла к Коле, проверила лоб – нет ли температуры. Нормальная. Ещё больше недоумевая, она провожала сына в школу и перекрестила на всякий случай.

Коля пришёл в класс заранее. Ещё никого не было. Стал думать, как же ей вручить подарок. При всех? Или после урока? Или во время? Думал-думал, ничего не лезло в голову… А!.. Просто положу на учительский стол! И всё!..

Вынул из портфеля рисунок и положил… А пусть догадается!..

Класс постепенно наполнялся шумом. Все радостно галдели. Наконец, прозвенел звонок и появилась Полина Андреевна. Она внимательно посмотрела на рисунок и, перевернув, отложила на край стола. Начался урок. Коля сидел, затаив дыхание. Полина Андреевна вела урок как обычно. На Колю и не взглянула. И не спрашивала его. Так прошли все уроки. Коля, как и остальные, собрался было идти домой, но учительница сказала:

– Коля Иконин! Останься, пожалуйста!

«Пожалуйста!» – от волнения у него ослабели ноги. Во рту пересохло. Вместо ответа он еле просипел:

– Иду.

Коля подошёл будто к раскалённой плите. Полина Андреевна взяла его тихонько за плечи, приблизила к себе:

– Ты талантливый мальчик. Рисунок мне понравился. Спасибо. Давай дружить?

– А как?

– Ну как… Просто дружить… Ты ведь дружишь с сестрёнкой, с мамой, с папой?

– С папой – нет. Я его редко вижу. Он геолог.

– Тем более с папой надо дружить. Он скучает без тебя.

– А как с вами дружить? Вы ведь учительница!

Полина Андреевна рассмеялась.

– Ну как! Ты мне сделал прекрасный подарок. Мы сейчас с тобой как друзья разговариваем. И мне хочется что-то для тебя сделать. Вот это и есть дружба.

– Я просто хочу хорошо учиться.

– Ну, а я просто хочу быть хорошим учителем для тебя. И другом.

– Значит, мы можем дружить? Спасибо, Полина Андреевна.

– Пожалуйста, Николай Михайлович. И задавай мне любые вопросы. Просто любые, какие хочешь!

– Хорошо! Спасибо вам!.. Ну, я пойду домой.

– Давай! Счастливо! До завтра.

Коля собрал портфель и радостно побежал к дому. Он был счастлив…

Вообще, будучи уже взрослым, Николай вспоминал своё раннее детство как необыкновенное всепоглощающее счастье, которого у него более никогда не случилось. «Безумие счастья»! Такой образ рождался в его уже «взрослой» голове…

Однажды, когда он, маленький, с мамой ехал куда-то на автобусе, Коля долго разглядывал пассажиров и не увидел никого младше себя, и у него возникло чувство, ощущение, что он первый, единственный, позади него никого нет, а что там, впереди него, много воздуха, много простора, много неизвестного. И это чувство запомнилось ему на всю жизнь…

Последующие три года Коля учился радостно, ему было интересно жить и учиться. А когда закончился четвёртый класс, то есть младшая школа, Полина Андреевна на прощание каждому своему ученику вручила книжку. Коле она подарила небольшую книжечку под названием «Адрес будущего», о будущем коммунизме и всеобщем счастье на Земле, с надписью: «Коле Иконину, с пожеланием безошибочно попасть в своё будущее!»

## Глава вторая

5 апреля 1939 года Коле исполнилось 15 лет. День рождения в их семье как-то не праздновали. Почему – неизвестно. Просто напомнили сыну мама и папа (точнее, мама, ибо Михаил Иванович опять уехал в поле, т. е. в экспедицию), что он уже взрослый и пора взяться за ум. Что означало: думай о будущей профессии.

А уже весной того же года он окончил семилетку.

Но у Коли были другие планы. Ему до жути хотелось путешествовать. Они с его давним другом Васей Миловидовым решили забраться на товарный поезд, идущий на восток и отправиться куда-то в великую и загадочную Сибирь. Там сделать что-то необыкновенное, как декабристы, и, возможно, прославиться.

Они долго готовились. Насобирали и высушили грибов, яблок, груш. На сэкономленные карманные деньги, которые им иногда давали мамы, накупили баранок, сахара и конфет. И в погожий августовский день, оставив каждый своим родителям записку, что «мы поехали путешествовать, не беспокойтесь, мы скоро вернёмся», запрыгнули в медленно идущий со станции товарняк, в полупустой открытый грузовой вагон, где лежали короткие стволы деревьев и ветки, и, обдуваемые ветром, помчались в неведомую даль.

Проехав несколько часов, миновав Ярославль, они затревожились – им стало страшновато от неизвестности, одиночества и холодеющего ветра. К тому же они не очень понимали, куда мчится паровоз. По обеим сторонам товарняка мелькали густые непроходимые леса. Высокие ели и сосны почему-то стали пугать их своей дикостью, будто угрожали им.

Первым заговорил Вася:

– Слушай, Коль, а долго нам так ехать-то? Чего-то не того…

Коля долго не отвечал и задумчиво смотрел на проносящуюся черноту леса и тёмное небо без звёзд. Стал накрапывать дождь. А они ничего не взяли от дождя – как-то в голову не пришло. Дождь вдруг хлынул водопадом, и почти мгновенно промочил их насквозь.

– Давай строить шалаш, а то утонем, – неожиданно крикнул Коля.

Они бросились ставить один на один недлинные брёвна, поверх них тоже несколько брёвен, а на них уже накидывать ветки. Образовалось нечто вроде хижины. В нём вода уже не лилась, а капала. Но оба дрожали теперь от холода.

Поезд вдруг резко стал тормозить. Брёвна покатились, ветки полетели на их головы. Обоих откинуло вперёд, а часть брёвен проехалось прямо по ним. Они закричали от боли. Поезд мощно заскрипел и остановился. Ребята с трудом, охая, выбрались из завала, встали и огляделись. Это был какой-то полустанок. Над полуразвалившемся сараем справа качалась и тускло горела лампочка. Больше ничего не было видно.

– Может, сойдём здесь? – потирая левую ногу от боли, прошептал Вася. – А то…

– А то что?.. Трухнул?.. Давай искать нашу жратву, а то с голодухи сдохнем.

Они начали ползать по всему вагону. Обе авоськи порвались. Они нашли среди брёвен и веток не больше половины съестного. Поезд почему-то стоял, Лишь пыхтенье паровоза нарушало тишину. Ребята перекусили. Вася опять спросил:

– Ну что делать-то? Едем, а куда – чёрт его знает!

– Куда-куда!.. В Москву едем. А там пересядем на восточный.

– Ага! А жрать чего будем?

Коля не успел ответить, как услышал чьи-то шаги вдоль состава.

Они залегли среди брёвен и веток и притаились.

Это оказались двое военных с винтовками, у одного была собака – она бежала немного впереди и всё обнюхивала. Солдаты шли, не торопясь, внимательно вглядываясь в вагоны и под ними.

– Замри! А то заметят, – прошептал Коля.

Ребята затаились. Военные приближались. Собака вдруг ринулась вперёд и залаяла у их вагона. Солдат, что повыше, властно крикнул:

– Найда, стоять!

Найда застыла на месте и впилась глазами в вагон. Солдат подошёл, отодвинул приоткрытую ставню и заглянул внутрь. Среди в беспорядке разбросанных брёвен и веток он заметил конфеты.

– Винтовку наготове! – скомандовал он. – Там кто-то есть. Если что, пускай Найду.

– Слушаюсь! – был ответ.

Старший запрыгнул в вагон, наставил ружьё.

– Кто там? Руки вверх! Выходи!

Два испуганных подростка вылезли из-за брёвен и подняли руки.

– Прыгайте на землю!

Найда залаяла, пытаясь укусить их.

Солдат оттянул собаку за поводок.

– Кто такие? Почему здесь?

– Дяденьки! Мы путешествуем.

– А почему в товарняке? Странное путешествие. Ладно, идите вперёд, там разберёмся. Документы где?

– Нету. Мы же только школу кончили.

Все замолчали.

Коля и Вася под дулами винтовок шли вдоль насыпи. Потом свернули направо за сарай. Там была узкая тропинка. Метров через триста в лесу стоял одноэтажный барак, куда их привели. У входа стоял вооружённый часовой. Внутри тоже двигались солдаты. Это было похоже на казарму. Подростков завели вглубь в небольшую комнатку с решётками и заперли снаружи.

– Путешествию конец, – прошептал Вася.

– Не боись. Может только начало приключений.

– Ага. В тюрягу посадят или ещё расстреляют как врагов народа.

– Мы же не враги. Мы сами народ.

– А ты им докажи.

Оба мрачно задумались. Потом услышали, как загудел паровоз и, громыхая, состав тронулся.

– Теперь не уедем в Сибирь, – тревожно, чуть не плача, заскулил Вася.

– И чего вдруг товарняк здесь остановился? – не слушая друга, спросил себя Коля. – Может, здесь какая-то военная часть?

– А ты у них спроси, они подробно всё расскажут.

– Ладно, тихо! – скоро допрашивать будут.

И вправду. Часа через два увели Колю на допрос. Затем и Васю.

Спрашивали: как зовут, где живёшь, кто родители, почему убежали из дому. Все ответы записывали. Вечером принесли поесть. Продержали ещё двое суток, затем послышался стук колёс, и какой-то поезд остановился. Это такой же товарняк, но направлявшийся обратно в Кострому. Ребят вывели, посадили в единственный в составе пассажирский вагон, где их тут же взяли двое солдат.

– Ну что? Нахулиганили? Будет вам на орехи! – ухмыльнулся один из них, веснушчатый, небольшого роста и с хитрой усмешкой.

– А вот тут – ваше дело, – сухо добавил другой, худой с чёрным пронзительным взглядом и показал в руках папку с бумагами.

– Дяденьки, а за что нам дело-то? – испуганно заговорил Вася.

– Мы же советские дети, только школу кончили, – продолжил Коля.

– Ну это разберутся соответствующие органы, – спокойно ответил черноглазый.

Поезд тронулся. Ребят завели внутрь вагона. Паровоз покатился в Кострому…

Тем временем, прочитав записки сыновей, Людмила Александровна Иконина и Елизавета Григорьевна Миловидова забили тревогу. Их дети учились в одном классе, и матери дружили. И теперь обе бросились в милицию со своей бедой, умоляя найти их детей.

Майор милиции Пётр Глебович Сизов создал группу поиска, телеграфировал по станциям железной дороги задерживать подростков по описаниям матерей. Через трое суток ему их доставили прямо в кабинет.

Полноватый, с одышкой и небольшой лысиной, Пётр Глебович ходил по кабинету:

– Ну что, нагулялись, шалопаи. Матери с ума сходят, а они вздумали путешествовать. Сами выбирайте наказание.

– Какое? – испуганно спросил Вася.

– Ну какое бы ты выбрал, будь на моём месте?

– Не знаю.

– А ты подумай.

– Отец бы меня высек… Но он погиб у озера Хасан.

– Япошек бил? Похвально. Видишь, какой у тебя отец – герой… Значит так… Пойдёшь в военное училище… Нечего тут баклуши бить. Завтра придёшь ко мне с матерью… А ты? Коля, говоришь? С тобой что делать?

– Не знаю.

– Не знаю. Взрослый парень, а не знает. Кто у тебя отец?

– Геолог. В поле сейчас, на Алтае.

– В экспедиции, значит… Так… Завтра тоже с матерью ко мне. Дежурный!

Вошёл солдат:

– Слушаюсь.

– Отвести каждого до дома и сдать матери.

– Есть, – был ответ.

На другой день Коля и Вася в девять утра были в кабинете майора.

Пётр Глебович поднялся из-за стола, пожал руки матерям, пригласил сесть:

– А пацаны пусть стоят… Я тут намедни думал и решил посоветоваться с вами, Людмила Александровна. В мире пахнет войной, даже очень пахнет… Но… У вашего сына, кажись, склонность к рисованию, а рисовать, писать картины – это нужно советской власти. Так сказать, зримая пропаганда и агитация… Отправим его в Москву, там есть какой-то институт по этой части. Пусть учится. Не возражаете?

– Что вы! Конечно, нет! Спасибо огромное!

– На этом и порешим… А если вы вздумаете опять куда-то удрать, – стальным голосом обратился майор к подросткам, – поймаем и посадим в колонию для несовершеннолетних, пощады не ждите. Ясно?

– Да, товарищ майор, – в один голос заспешили ответить Коля и Вася.

– Отлично. Людмила Александровна, вы можете идти, а Елизавету Григорьевну прошу остаться. Вася! И ты выйди на минутку.

Вася недовольно удалился.

– Ваш сын – пацан добрый, но робкий, а такие хорошими солдатами не бывают. Надо преодолеть себя. По секрету скажу: я тоже пацаном бегал из дому. Воевал в Гражданскую и попал в плен к белым. И тут приключения кончились, расстрел, поставили к стенке. Ну, думаю, всё. Один беляк с ухмылкой подходит и говорит: «ну что, сопля красная, папе и маме молись, чтоб в рай попасть». Я молчу. И вдруг чувствую – страха нет. Какое-то спокойствие. Почему – не знаю. Посмотрел на беляка и говорю: «убьёшь меня, сам сдохнешь». И сказал, будто как пророк какой-то, прямо ему в глаза впился. А у него испуг на лице. Вот те раз, думаю, поборол его. Он отошёл от меня и говорит своим: «хрен с этой мелюзгой. Обоссался, пусть идёт к такой-то матери!» И отпустил меня: «беги, пока жив, сопля красная». И я ушёл. Не побежал, так могли бы и пристрелить, а ушёл. Вот так… В военном училище многие наставники воевали, научат вашего сына. А теперь до свидания.

Майор закрыл дверь за ними, вынул из стола фотографию, где был сфотографирован с однополчанами, многие из которых погибли, и долго, печально смотрел на их лица…

## Глава третья

К началу сентября Колю, после сдачи экзаменов, определили в Высший художественно-технический институт: его рисунки понравились приёмной комиссии. Жил он в общежитии, где только ночевал. Дни же проводил в институте, а после занятий обычно ходил в музеи, на концерты музыки или чтецкие вечера. Особенно его увлекла актриса Леда Каминская. Она явно была южанкой, тёмноглазая, стройная, темпераментная, с сильным грудным голосом. Её плавные и вместе с тем волевые жесты властно покоряли зрителей, когда она читала Маяковского:

«Любить —
это значит:
в глубь двора
вбежать
и до ночи грачьей,
блестя топором,
рубить дрова,
силой
своей
играючи.
Любить —
это с простынь,
бессонницей рваных,
срываться,
ревнуя к Копернику,
его,
а не мужа Марьи Иванны,
считая
своим
соперником»…

Коля стал ходить на её выступления. Его всё больше увлекала поэзия Маяковского… А может, и не поэзия, а актриса Каминская?.. Он ничего не понимал. В его душе всё забушевало, спокойствие покинуло Колю. Что-то в нём металось и клокотало. «Что за чёрт! Неужто втюрился?! Чушь какая! Вот глупость!» – с ужасом думал он, но ничего не мог с собой поделать. «Тихо, Коля, тихо! Просто после её выступления подарю ей цветы. И всё!» Так и решил. Следующий вечер был «Русские женщины» Некрасова. Долгие аплодисменты, на лицах многих женщин искрились слёзы, зал аплодировал стоя. Коля уверенно шёл к сцене, поднял в руке цветы, актриса заметила со сцены, подошла к краю, нагнулась, взяла букет и точно обожгла его своими ещё горящими от вдохновения глазами. Этот огонь, это пламя распалилось в нём и стало сжигать всё его существо. Ему было и страшно, и приятно. Никогда он не испытывал такого.

Коля не знал, что делать дальше. Долго думал. «Боже! Как с той учительницей! Нарисовать Каминскую и подарить ей!» И бешено стал творить над портретом. Через неделю портрет маслом был готов. Он заранее выяснил в Политехническом музее, где выступала актриса, как попасть за кулисы.

Спектакль кончился. Коля пробрался за кулисы, собрался с духом у двери её гримёрной, робко постучал.

– Да, войдите, – послышался ровный голос актрисы.

Коля вошёл, чуть не споткнувшись о какую-то скамеечку.

– Вот… Ваш портрет… На память…

Сидя у гримёрного столика, Каминская обернулась, рассеянно посмотрела на гостя, потом на портрет, встала и подошла к Коле. Глаза её всё ещё не отгорели каким-то удивительным неземным пламенем.

– А, это, кажется, вы… Вы дарили мне цветы… Я почему-то отличила вас среди прочих… Мне дарят много цветов… Как вас зовут?

– К-коля… Николай… Иконин.

– Николай – победитель народов… Вы будете побеждать… Очень похожа. Прекрасный портрет, спасибо… Вы художник?

– Нет. Только учусь.

– Вы знаете, а я тоже учусь, всю жизнь. Иначе ты не художник. Без призвания и не лезь в искусство. Оно мстительно, любит только тех, кто не может жить без него. А я та самая… Не могу без него ни жить, ни чувствовать, ни дышать. Уж простите, заболталась… Надо разгримироваться.

Каминская вернулась к столику и стала разгримировываться.

Коля нерешительно постоял, не зная, как себя вести.

– А вы не уходите. Я сейчас переоденусь, а вы подождите в коридоре, там есть уютный диван.

Коля вышел из гримёрной, рядом был действительно удобный диван. Почему-то раньше он его не заметил.

Наконец, Каминская вышла. Она оказалась в простенькой сорочке и юбчонке. Глаза её были теперь спокойнее, мягко улыбались, внимательно разглядывая гостя.

– Мой портрет, вернее ваш, но мой… пока оставила в гримёрной. Тут надёжно… Кстати, меня зовут Леда.

– Леда?.. А вы греческая богиня.

– Богиня – да, только не греческая, – усмехнулась Каминская.

– Всё равно вы богиня и без Леды, – неожиданно выпалил Коля и тут же стушевался.

– М-да, – Леда быстро взглянула на Колю, – но и земная женщина. Обычная. Пройдёмтесь. Сейчас вечер. Хорошо!

Была весна. Запах черёмухи и каких-то других цветов, птичий щебет, лёгкий тёплый ветерок настраивал на поэтический лад. Леда вдруг стала читать:

Вот слышатся полуслова… Шептанья…
Мы дополняем их догадливой мечтой!
И заблестят глаза… И в темноте ночной
Светлей в душе горят воспоминанья.
Неясно сладостной надеждой ум прельщён,
Всё невозможное вдруг кажется возможно…
И сердце бьётся в нас так страстно, так тревожно!
И нас баюкает без сна волшебный сон!

Она закончила, посмотрела на него и рассмеялась.

– Какие стихи!.. Это кто?

– Женщина прошлого века. Природа женская неизменчива.

– А вы как стали актрисой? Сразу?

– Да. В школе любила литературу, была отличницей. Яков Семёныч, наш учитель, говорил: «Леда, ты будешь писателем». Я сразу ответила: «Ни за что! Я буду актрисой!» Так и вышло. Ходила в театральный кружок. Меня стали брать в спектакли. Потом театральное училище. И пошло-поехало…

Они незаметно дошли до Чистых прудов.

– А вот и мой дом… Точнее, комнатка в общежитии… Портрет прекрасный! Ещё раз спасибо!

Она легко взбежала по лестнице и исчезла из виду.

Коля постоял, опять не зная, что делать. Потом решил прогуляться по городу. Как-то странно всё… Этот актёрский мир… Они какие-то не такие… Изменчивые… Всё время меняются… Наверно, свойство профессии…

Прошла неделя. Началась сессия. Стало не до театров. Коля погрузился в зачёты и экзамены. А закончив первый курс, поехал на родину в Кострому.

Людмила Александровна, увидев сына ещё из кухни, выронила фартук и бросилась навстречу, кинулась в его объятия, целовала, обнимала, слёзы хлынули на рубашку сына.

– Ну мама!.. Ну брось плакать!.. Я же живой, что ты!..

– Мальчик мой!.. Как вырос мой малыш!.. Совсем взрослый!.. Голодный, наверно… Сейчас покормлю моего птенчика… Садись.

Коля присел к столу, рядом положил рюкзак. Он не любил чемоданы, как и его отец-геолог. С рюкзаком удобнее, надёжнее, подвижнее.

– А где сестрёнка? Где Мариша?

– Она в комнате. Не слышит. Со слухом беда. Водила к врачам. Не поймут, в чём дело. Почти глухая стала.

– О, господи! Пойду к ней.

Коля оставил рюкзак у стола, а сам пошёл в родную комнатёнку. Там на диване сидела Марина и вязала свитер. Марина заметила брата, откинула в сторону вязание и также бросилась навстречу, чуть не задушив Колю в объятиях.

– Колюшка-а-а-а!.. Как я рада!.. Ты опять дома! Ну расскажи, как там в Москве? Как учёба? Как ты?

Коля не отвечал, он обнимал сестрёнку, нежно гладил её волосы и внимательно вглядывался в её глаза, пытаясь понять, что творится в её душе.

– Маринка!.. Какая ты красавица стала!..

– Колюшка!.. Не слышу тебя. Не шепчи, говори громче, – и она вдруг сорвалась с радости и разрыдалась.

Коля громко прямо в ухо сестре прокричал:

– Мариночка!.. Я счастлив тебя видеть!.. Ты стала очень красивой!

– Господи! Вот теперь слышу. Всё слышно. Колюшка, ты будешь великим художников, а я буду ходить на твои выставки, да?

– Конечно. Как-нибудь и тебя нарисую, обязательно, – прокричал Коля сестре на ухо.

Марина застыла на месте. Неожиданно лицо её стало холодным.

– Колюшка! Как это всё свалилось!

– Ты, главное, не уходи в себя, там плохо и опасно.

– Уже поняла. Как-то подумала, может даже смешно подумала: я плохо слышу, но зато очень хорошо вижу… И рассмеялась… А потом опять тоска нахлынула… Но я маму научилась понимать без слов. Смотрю на неё, а она на меня – и мы всё понимаем. И с тобой, надеюсь, так будет.

– Конечно, Мариша!

Тут вошла Людмила Александровна, увидев, всё поняла и пригласила на кухню отобедать. Все трое сели за стол. Коля спросил:

– Мам, а как папа там в экспедиции?

– Ой, Коля, не знаю, писем уже полтора месяца нет. Беспокойно что-то. Но так уже бывало. И всё же.

– Вы о папе? – Марина внимательно глянула обоим в глаза.

– А ты молодчинка! Угадала, – громко на ухо ответил ей брат.

Марина победно улыбнулась:

– А я и по губам теперь могу понимать. Научилась! Во какая я!

– Да, ты что надо!

Они пообедали. Потом отправились на Волгу. Был жаркий день. Солнце нещадно калилось. Плескались волны, сверкая на солнце. На берегу лежали и ходили потемневшие от загара люди.

– Хорошо-о-о-о! – озираясь кругом закричал на весь белый свет Коля. – Древние племена воевали здесь, кровь проливали, а мы мирно сколь времени живём!

Марина и Людмила Александровна рассмеялись.

– Если б все всегда так говорили, как ты, то я бы весь мир услышала! – также нараспев запела, запричитала Марина.

– И тебя мир ещё услышит! – в унисон вторил ей брат.

Некоторые на песчаном пляже недоумённо смотрели в их сторону, но, увидев их открытые счастливые лица, тоже заулыбались.

Коля решил искупаться. Быстро скинул ботинки, брюки, рубашку, нырнул, вынырнул и, мощно забирая руками, устремился к середине Волги. Потом также мощно поплыл назад. Выбрался из воды, стряхнул с себя водяные брызги и усталость, сделал глубокий вдох и расплылся в улыбке. Мать и сестра в ответ заулыбались.

Приближаясь к дому, они заметили вроде знакомый силуэт с рюкзаком. Вдруг Марина рванулась вперёд и закричала:

– Папа-а-а-а!..

Это действительно был Михаил Иванович Иконин.

Он обернулся. Марина, увидев его лицо, застыла на месте. Страх и ужас объяли её.

– Здравствуй, доченька.

– Папа, папочка, дорогой!.. Что с тобой?.. Почему ты такой?..

– Мариночка, пойдём домой, не здесь, – тяжело дыша сказал отец.

Подбежал Коля, взял у отца рюкзак и палку, похожую на трость.

Людмила Александровна грустно вздохнула:

– Хоть ты жив, Мишенька!..

Лицо у Михаила Ивановича было почти коричневым, но не от загара. Худоба и слабость во всём теле сильно изменили его внешность. Впавшие глаза горели мрачно и скорбно.

– О, Господи, Миша!.. – не удержалась жена.

Они вошли в барак. Людмила Александровна прежде всего помогла раздеться и накормила мужа. Потом все собрались в своей комнатке, расселись. Марина смотрела на губы отца. И Михаил Иванович начал слабым, хрипловатым, но твёрдым голосом:

– Меня не перебивайте, вопросов не задавайте, а слушайте. Всё, что скажу – язык на замок, никому! Наша экспедиция сейчас в Горном Алтае. Вернее, была там. Девять человек. Нам поручено собрать образцы кое-каких пород. Каких – неважно. Мы встали лагерем у Катуни. Должны знать. Бурная река. И очень коварная. Через неё надо перебраться. У нас четыре лошади. Каждая с поклажей. На самой сильной – самое важное: документы, рация, приборы, образцы. Второй, тоже важной – продовольствие. Остальным – палатки, личные вещи, посуда и прочее. Небо покрыто тучами, но без ветра и дождя. Первая лошадь налегке с проводником удачно перебралась на другой берег. Там укрепили канат через реку, чтобы, держась за него, переходили остальные. Первой повели лошадь с рацией. До половины шло всё нормально. Тут внезапно река вынесла откуда-то валун, который ударил лошадь по ногам, она упала, и её утянуло в стремнину. Лошадь зацепила Ваню, нашего рабочего, он не удержался за трос, рухнул в воду и его понесло вслед за лошадью. Сорвались с лошади рация, приборы, документы, которые разлетались, ударяясь о камни. Все в отчаянье смотрели, но ничего сделать не могли. А переходить всё равно надо. Подождав недолго, остальные осторожно стали перебираться на другой берег. Ещё две лошади удачно перешли, с ними четверо геологов, в их числе я. Последние трое, муж с женой, Гриша и Софья, и другой рабочий Лёва, цепочкой, один за другим, держась за канат, перешагивали по валунам. Софья вдруг поскользнулась, нога её влетела между двух валунов, она рванулась и закричала от боли. Гриша, держась одной рукой за трос, второй ухватил руку жены, и стал её вытягивать. Другую руку Софьи схватил Лёва. И так, медленно, двое мужчин тащили по валунам кричащую женщину. На берегу стало понятно: у Софьи сломана нога. Из толстых веток наложили шину, перевязали ногу. Что дальше? Без поиска Вани делать ничего нельзя: своих не бросаем. Хотя все уже всё поняли. Я, как начальник экспедиции, направил на поиски Вани Лёву и геолога Петра, приказал пройти вдоль Катуни, их не могло унести далеко, самое большее километра три, река извилистая, с крутыми поворотами. Они отправились тут же. Мы разложили палатки, перекусили, идти пока нельзя. А бездельничать не время. Стали искать образцы пород, но не смогли, все были подавлены. Темнело. Почти под вечер Лёва и Петя вернулись. Они прошли больше пяти километров и там, в заводи, нашли трупы лошади и Вани, вытащили на берег и забросали ветками. Держать их так долго нельзя – медведи съедят. Рации нет, самолёт не вызовешь, сообщить о беде невозможно. Ближайшее жилище – сто километров. И продукты на исходе. Я решил идти до жилища, там можно связаться с нашими. Другого выхода не было. Иначе погибнем. Еду с собой не взял. Оставил экспедиции. Ружьё тоже. Взял только охотничий нож. По тайге шёл больше двух недель, питался ягодами, грибами, кореньями. Однажды напала на меня лиса, мой нож сработал, съел её. Потом пошли дожди, они изматывали и отнимали силы. Уж не знаю, сколько дней я идти не мог, а только полз и полз. Иногда терял сознание, но полз, полз! – тут Михаил Иванович до боли сжал зубы. – Я должен был спасти их. И дополз. Меня заметили деревенские, принесли в избу. С трудом меня поняли, связались с нашими, объяснили всё. Через день прилетел самолёт, хотел забрать меня, я отказался: сначала их! Там случилась ещё беда. Ночью напал на палатку медведь, поранил двоих геологов, пока из соседней палатки не выскочил с ружьём Лёва и не пристрелил животное… Как это!.. Они же опытные геологи!.. Всех вывезли: и живых, и мёртвых… Меня обязали лечь в больницу, но я возразил: сначала увижу жену и детей… Вот!.. Я вас увидел, а завтра – в больницу. Больше не спрашивайте, я хочу спать… И никому ничего! Вы поняли? Иначе меня привлекут…

Михаил Иванович попросил оставить его одного:

– Как усну, а усну мгновенно, входите и делайте, что угодно. Я не услышу.

На следующий день за геологом приехала машина. Его забрали в больницу.

## Глава четвёртая

Недавно одно из артиллерийских училищ Ленинграда перевели в Кострому. По рекомендации майора Сизова туда направили Васю Миловидова. Однако, экзамены ему всё же пришлось сдавать. Математику, физику, русский язык. Проверили и его физическую подготовку. Он был покрепче Коли и на полголовы выше. Васю приняли, вручили курсантскую шинель, будёновку, сапоги и портянки. Начались занятия. Помимо теории и точных наук курсанты совершали марш-броски с полной выкладкой, а это нести на себе килограмм двадцать-тридцать.

Спали в казармах на простых железных пружинистых кроватях, комнаты были человек на тридцать. Кровати стояли в два ряда, посередине – широкий проход, у каждой кровати – тумбочка.

Дедовщины в училище не было, но постепенно стали выделяться лидеры. Один из них – Юра Голубев – коренастый, крепко сложенный паренёк с выразительными глазами, похожий на Лермонтова. На гражданке занимался борьбой, но в училище своё преимущество пока не выказывал. Он просыпался обычно до горна, раньше всех приводил себя в порядок и громким голосом возвещал:

– Братва, подъём!

Многие недовольно ворчали:

– Юрка! Хватит! Дай ещё поспать!..

– Ишь ты, горнист, твою дивизию!

– Давайте ему наваляем, чтоб не выпендривался!

Собралась однажды ватага человек пять и решила под утро, ещё до горна, отдубасить его в постели. Предлагали и Васе поучаствовать. Вася как-то оробел, вроде испугался и промолчал. Алексей Рыбаков, зачинщик, стал напирать на него. Вася сжался весь, съёжился, но переборол неприятное чувство слабости и через силу сказал:

– Это не честно, пятеро на одного. Один на один – другое дело.

– Но он же сразу всех каждое утро достаёт!

– Нет, я не согласен. Лучше поговорить с ним нормально. Днём.

– Ну смотри, и тебе достанется.

– Да пошёл ты!.. – Василий вдруг почувствовал лёгкость и свободу, словно вырвал из себя какой-то неприятный тяжёлый груз.

Утро мести настало. Из разных концов казармы потихоньку стала собираться пятёрка.

Всегда чутко спавший Вася проснулся и решил всё же не стоять в стороне (пусть и меня побьют), а помешать расправе, тоже поднялся и тоже направился к кровати Юры.

Но пятёрка опередила его, набросилась на Юру. Вася подбежал и ударил одного, в ответ получил в челюсть, упал, поднялся, разъярённый ударил другого…

И тут произошло невероятное. Юра вскочил с кровати, и все пятеро по очереди стали, как мешки с картошкой, улетать в проход, там с удивлением вставали, не понимая, с чего это такой цирк!

Вася застыл на месте, смотрел-смотрел и вдруг – рассмеялся. Да так, что остановиться не мог. Вся казарма уже проснулась, увидела, что творится и тут пошёл не смех, а ржание здоровых мужиков. Вся казарма стала ржать. Даже те, кто улетели от приёмов Юрки.

Горн, конечно, не услышали. Вбежал щуплый лейтенант Чебочаков, закричал:

– Всем смирно! Что здесь происходит?

Курсанты встали навытяжку, но не могли остановиться и всё прыскали, закрыв рты.

– Повторяю: что здесь происходит?

Молчание.

– На гауптвахту захотели? Отвечайте!

Юра Голубев, единственный успевший стать серьёзным, ответил:

– Товарищ лейтенант, ничего плохого, просто рассказали смешной анекдот. Вот и всё.

– Смешной?.. Анекдот?.. Ну расскажите!.. Что молчите? Жду!..

Юра растерянно оглядел всех.

Вдруг заговорил Вася:

– Вот анекдот: «Дед, а ты на войне руку потерял? – Да, когда в военкомат тащили».

Курсанты засмеялись.

– Ну а ещё? – лейтенант не улыбнулся.

– Могу и ещё. «Сегодня копаем траншею. С лопатами я уже договорился». И ещё: «Военком: то, что у тебя врождённое плоскостопие, меня не убедило. Некоторые, вишь, чтоб не служить в армии, вообще специально рождаются девицами».

– Ладно. Прощаю. Но чтоб больше не смеяться. Вольно. И после оправки все на плац.

– Есть, товарищ лейтенант, – гаркнули хором курсанты.

Вечером перед отбоем пятёрка бунтовщиков подошла к Юре:

– Ладно, Юр, спасибо, что не выдал.

– Да уж чего там…

– Ты где так научился?

– Да где… В секции занимался… А вы чего напали-то?

– Ну чего… Достал своими подъёмами.

– Дураки. Ранняя птичка ест червячка, а поздняя – дурачка.

– Чего-то не понятно.

– Раньше проснёшься – большего добьёшься. Отец у меня военный, артиллерист. Это всё его присказки. Я по его стопам пошёл. Так вот он рассказывал. В Ленинградском училище он всегда раньше побудки вставал. Как-то встал пораньше, прошёлся по казарме, видит: один курсант дышит чего-то не так, подошёл ближе, а он задыхается, батя мигом в санчасть, привёл врача… В общем, спасли парня… А то бы умер. Вот так… И ещё случай с батей… Также встал раньше, прошёлся до столовой, а на кухне пожар зарядился, успел вызвать пожарных… И ещё были… Вот и я привык всё пораньше делать и вас, дураков, научить…

– Но-но!.. Мы тоже не дураки, – обиделся Алёша, самый рослый из пятёрки. – Понимаем что к чему.

И он переключился на Василия.

– А ты откуда знаешь столько анекдотов?

– Откуда? От верблюда! Шучу. Я в немецкой школе учился. Там училка немецкого, чтобы мы больше интересовались языком, по-немецки смешные анекдоты заставляла учить. Ну а мы, чтоб посмеяться над ней, приносили русские и просили её переводить на немецкий. Она их так лихо переводила!.. Мы её зауважали… А вообще-то язык врага надо знать… – неожиданно закончил Вася.

– Все чувствуют, что пахнет войной, а никто не говорит про неё, – негромко и задумчиво заключил Юра Голубев.

– Да, ребята, детством мы тут занимаемся, из-за ерунды дерёмся… А ведь придётся драться уже насмерть… – словно очнувшись от открытия, помрачнел Алёша Рыбаков…

Пришла зима. Завьюжило Кострому, занесло снегом, кругом белым-бело. Сугробы метра в полтора. Холода за тридцать градусов. В артиллерийском училище каждый день чистят курсанты плац и стёжки-дорожки, чтобы всюду были чистота и порядок.

В январе, после нового года, начальник училища полковник Иван Семёнович Тарновский, стройный, высокий, с безупречной военной выправкой, объявил курсантам, что в начале февраля будут марш-броски, невзирая ни на какие погоды.

Начало февраля. Метель завывает. Ни зги не видно. Холод щёки жжёт. Переждали два дня. На пятое февраля метель поутихла, но немного.

Взводу лейтенанта Чебочакова поручено в полном снаряжении пройти от Костромы до деревни Никольское. Это километров пятнадцать. Там была военная база. Чебочаков едва заикнулся про погоду, но полковник резко его оборвал:

– Тяжело в ученье, легко в бою. Помнишь, лейтенант, Суворова?.. Вот… Потом мне спасибо скажешь.

– Так точно, товарищ полковник.

Оделись по-зимнему: полушубки, валенки. Килограммов двадцать оружия, боеприпасов и прочее. И отправились. Снег безжалостно хлестал курсантов. Они укутывались, как могли, оставляя лишь узкие щёлки для глаз. Идти было трудно, глубокие сугробы усложняли движение, через десять километров ноги у большинства почти уже не шли – напряжение уносило силы. Видя это, Чебочаков скомандовал перекур. Хотя никто из взвода не курил, но все поняли – отдых. Стали искать, где хотя бы не прилечь, а прислониться. В ложбине сержант приметил замёрзший ручеёк. Там стоял вековой дуб, а почти рядом заросли кустарника. Ветер тут был тише, и снег не такой глубокий. Расстелили палатки прямо на снег у кустарника, и уставшие ребята полулегли на брезент, прислонившись к кустам.

Прошло полчаса. Сержант крикнул:

– Подъём!

Отдых вернул силы. Курсанты повставали. Но не все. Алёше Рыбакову никак не удавалось подняться. Чебочаков подошёл к нему:

– А тебе отдельный приказ?

– Никак нет, товарищ лейтенант. Не знаю, что такое. Боль какая-то. Не могу встать.

– Это как?

– Вот так.

Лейтенант подошёл и с силой дёрнул его за руку, пытаясь поднять.

Алёша встал было на ноги, но вдруг дико закричал от боли и тут же рухнул.

– Ты чего орёшь? Что там у тебя?

– Не знаю. В животе болит… Вот тут справа.

Лейтенант застыл на месте. Что-то нехорошее ёкнуло в нём.

– Так… Голубев и Миловидов. Ко мне!

Они подошли.

– Рыбаков! Так и лежи на палатке. А вам нести его… Тут всего пять километров…

Он посмотрел на курсантов.

– Нет! Вдвоём не потяните. Решетников и Гурко!.. Сюда!.. Вчетвером нести.

Вчетвером несли недолго. Выбились из сил. Вынуждены отдыхать. Пришлось сменить другой четвёрке. Потом ещё и ещё. И так менялись несколько раз. Добрались до Никольского лишь через три часа. Алексей всё время стонал. В медсанчасти фельдшер Валентина, полноватая немолодая женщина, определила аппендицит:

– Срочно нужна операция!

Чебочаков озадаченно посмотрел на Валентину:

– Вызвать машину?

– Конечно!

Лейтенант связался по телефону. Оказалось, все машины отправили на полигон на учения в Ярославль.

– Чёрт возьми!.. А мне что делать?.. Понимаете, чем это может кончиться?!

– Понимаем, – был ответ.

Чебочаков выругался, бросил трубку и тут же, глядя в упор в глаза фельдшеру, мрачно спросил:

– Сами можете сделать операцию? Нет машины!.. Мать их!..

– Могу… Только наркоза нет.

– А спирт!.. Разве не наркоз?

– Не совсем. Будет больно, будет орать. Но уже не так больно.

– А без операции?

– Умрёт.

– И что?

– Что-что… Зови четырёх мужиков. Будут держать за руки, за ноги. И сантиметра два толщиной палку ему в рот, чтоб язык не откусил.

Лейтенант ушёл за курсантами, которые расположились в жилом корпусе обслуги и успели отогреться. Объяснил всё и вызвал Голубева, Миловидова, сибиряка Решетникова и украинца Гурко. Они показались ему наиболее подходящими. Потом зашёл в дровяной сарай, отстрогал нужную палку.

А пока Валентина готовилась к операции. Немного развела водой спирт, вылила в стакан, достала кусок чёрного хлеба, поднесла к Алексею:

– На! Выпей и закуси. Через десять минут ещё выпьешь. А потом опять ещё.

– Ой, как хорошо! И боли меньше! – заулыбался, немного погодя, Алексей, когда алкоголь стал разливаться по телу.

– Хорошо – значит, хорошо, – то ли в шутку, то ли всерьёз ответила Валентина. – А теперь попробуй вздремнуть, позже всё равно проснёшься.

– Странно… Боюсь я или не боюсь… Не пойму.

– Понимай, не понимай, а выхода нет. Только операция.

– Да… Это надо же!..

– Ну вот, вроде в отключке, – обратилась она к вошедшим курсантам. За ними пришёл и Чебочаков, но остался стоять в стороне.

– Ребята, оденьте белые халаты. Двое – у изголовья, держите одной рукой плечо, а другой – его руку, но осторожно, чтобы не сломать ключицу и не вывихнуть его руку. Другие два держите ноги. Вот так: одной рукой держать ногу выше колена, другой – ниже колена. А вы! – Валентина обратилась к лейтенанту. – Вы суньте больному палку меж зубов, пусть сдавит зубами, и следите, чтоб случайно её не выронил.

– Теперь будет немного больно, но держись, ты ж мужик, – жёстко прошептала Валентина.

Едва скальпель вошёл в живую плоть, тело Алексея вздрогнуло, он рванулся и закричал.

Но ребята крепко сдержали его.

И вдруг Валентина, неожиданно для всех, будто вспыхнув, крикнула на всю вселенную, глядя прямо в лицо Алексею:

– Будешь орать – сдохнешь!!!

Его лицо, искажённое болью, на мгновение застыло от удивления и тут же как-то растерянно обмякло. Страшная боль не проходила, но он стиснул кусок полена зубами так сильно, что ему показалось, будто зубы его ломаются. Он весь сжался и негромко стонал.

– Молодец, настоящий мужик, – опять же неожиданно ласково улыбнулась Валентина, – сто лет проживёшь.

Операция длилась часа полтора. Валентина наложила шов, отошла к окну, постояла там какое-то время, наблюдая метель, потом подошла к изголовью и посмотрела на Алексея так, как смотрит жена на горячо любимого мужа и… долгим поцелуем поцеловала курсанта в губы.

– Спасибо, – слабым голосом прошептал Алёша.

– Ну вот, а ты боялся. Пустяк, а не операция.

## Глава пятая

Людмила Александровна, не спавшая всю ночь, на следующий же день поехала к мужу в больницу на улицу с таким же названием – Больничная. Он лежал в палате на втором этаже, там было ещё трое. Чистые белые простыни и подушки. Она подошла к своему Мише. Глаза его были открыты и смотрели или не смотрели куда-то вверх, в потолок. Скорее, взор его был устремлён внутрь, в себя. Люду он не заметил, пока она не окликнула его. А увидев, грустно улыбнулся.

– Здравствуй, Мика, – он звал её так наедине.

– Привет, дрозд, – Мика нежно погладила его. «Дрозд» был тоже только наедине. И зашептала:

– Я так по тебе соскучилась! Просто невыносимо! Без тебя мне печаль! Но не бойся, я хвост пистолетом, прожду и тысячу лет.

– Я тоже… Ишь ты какая! – прошептал он в ответ.

Оба вдруг замолчали.

Миша спросил:

– Как там?

– Я утром звонила в больницу, где лежат твои. Софья идёт на поправку, остальные потихоньку…

– Ваню похоронили?

– Завтра.

– У него две девочки-малышки остались. Как Леночка?

– Не плачет. Вся будто окаменела.

Михаил Иванович беспокойно заёрзал на кровати:

– Надо что-то сделать для неё. Так нельзя оставлять.

Лицо его побелело.

– Мишенька! Успокойся, бога ради! Конечно, сделаем! Вся экспедиция сейчас голову ломает.

– Поправлюсь – обязательно займусь этим.

– Конечно! И не ты один!.. Хорошая новость для тебя. Некоторые ценные образцы пород сохранились. Их передали учёным.

– Вот это здорово! – глаза его прояснились.

– О, господи! Забыла! Я же принесла тебе яблок и шоколад. Вот, возьми.

– Положи в тумбочку. Скоро обед.

Тут вошла медсестра:

– Сейчас будут процедуры. Желательно, чтобы вы покинули палату. Извините, пожалуйста.

Людмила ещё раз поцеловала мужа и неспешно, не отрывая глаз от Миши, направилась к выходу.

Потом зашла в продуктовый магазин и купила торт. Но тревога почему-то не покидала Людмилу.

Минут через сорок она была у дома. Подходя к подъезду, услышала возбуждённый голос сына и выкрики дочери, вошла в общий коридор, прислушалась.

– Мариша! Опомнись! Ты в своём уме? Что ты делаешь?

– Я уже взрослая и сама имею права распоряжаться своей жизнью!

– Дурочка! Ну полная дурочка! Тебя же все любят, и я, и папа, и мама!

– Надо, чтобы я себя любила.

– Понимаю. Женщине этой важней, чем мужику. Ну ты же красавица!

– Но глухая! Понимаешь?

– Не понимаю. Ты же меня слышишь! У тебя просто нервы никуда!

– Отстань от меня! Ну отстань!

– Не отстану, – Коля тряхнул сестру за плечи.

Она вдруг вся обмякла, разрыдалась и опустилась на кровать.

– Ну вот… Это лучше… Выплачешь все слёзы и будем жить.

Марина обессиленно замолчала.

Людмила решилась войти. Она заставила себя улыбнуться, приняла торжественный вид и постучала в дверь. Сама её открыла.

– Ну вот. Нашему папе уже лучше. Он велел в честь этого вручить нам торт. Давайте его прикончим… А пошто мы на мокром месте? А? Доченька? Не годится! Давай, иди умойся и приступим к вкусняшке.

Марина поднялась и направилась в ванную.

– Что с ней?

– Ой, мама! Она хотела… – и Коля обвёл пальцем вокруг своей шеи.

– Ох!.. – Людмила уронила было торт, но сын подхватил авоську и поставил её на пол. – За что мне такое!.. За что?..

Она присела на кровать. Лицо её побледнело, испарина выступила на лице.

– Доченька-а-а! – она неожиданно для себя тихо заголосила. – Доченька-а-а!

– Мама!.. Ну ещё и ты тут! Держи себя в руках. Я вот что придумал. Отвезу её куда-нибудь на юг. Недельки на две. Отдохнём, развеемся. Она и просветлеет.

– Да, сынок. Да…

– Слышу – она идёт.

Марина вошла грустная, но с улыбкой.

– Мама, прости! – она присела к Людмиле, прижалась к ней и обняла. – Я немного не совладала, прости. Не знаю, почему. Может, и не так плохо всё. Совершенства нет нигде. И в людях тоже.

– Бетховен вообще был глухой, а что творил!

– Да, мама. Ты его потрясающе играешь.

– Сейчас не поздно? – вдруг спросила Людмила.

– Да нет… Три часа дня, – удивился Коля.

– Ну тогда слушайте. Соседи по дому, вроде, все на работе.

Людмила давно не играла, а тут села за пианино. Полились божественные звуки. Сначала аккорды тихие, спокойные, потом словно быстрые трели какой-то неведомой птички, и всё сильнее, настойчивее. Затем торжественные аккорды, и снова будто тихий ручеёк прожурчал. Людмила долго играла и играла. И все трое точно завороженные небесными звуками забыли, где они, зачем они – только музыка жила и царила в их существах…

Вдруг негромкий стук в дверь. Людмила осеклась и подняла руки от клавиш. В дверь робко заглянуло старческое лицо. Это была Агафья Трофимовна, одинокая старушка, проживающая в комнате напротив. Сын её уехал работать на севера́, дочь вышла замуж за военного, который служил в Алма-Ате. Она неуверенно протиснулась в дверь.

– Простите, Людочка, не могла удержаться! Как хорошо! У меня даже поясница перестала болеть. И вправду, музыка лечит. Ничего, что я так?

– Да пожалуйста, Агафья Трофимовна, присаживайтесь.

Старушка, кряхтя, присела на краешек дивана. Лицо её было некрасиво, похоже на сушёную грушу из компота, но широкие влажные карие глаза так зримо затмевали всё остальное, что через несколько мгновений люди только эти глаза и видели, забывая всё остальное.

– Спасибо, дорогая. Какая музыка! Вспоминаю молодость… Танцую в первой паре на выпускном балу в Мариинской гимназии в нашем Петербурге… А какой кавалер был!.. М-м-м! Кадет! Форма! Я сразу влюбилась!.. Познакомилась поближе… и – разочарование. Сверху всё блестит, а внутри – пустота… В империалистическую четырнадцатого года пошла в сёстры милосердия, выхаживала раненых ребятишек… Сколь безногих и безруких было! Боже мой!.. И зачем люди воюют!.. Горя им мало на этой земле!.. Один мальчишка раненый – как стонал!.. Всю душу выворачивал!.. Ну и влюбилась в горемыку… У меня родители купцы были из-под Костромы, а этот – из деревеньки глухой… Но человечек в нём какой!.. Человечише! Поженились, детишек настругали, а он взял – и умер от сердца!.. Одна осталась, как пень в степи, с детишками… Ну и вернулась в родные края, родня у меня здесь… Вот так!.. Чего-то разговорилась!.. А всё музыка!.. Чувства будоражит…

– Сколько живём здесь, а я-то и не знала вашу историю! – Люда внимательно смотрела на старушку.

– А я скрытная. Много слышала, как ты играешь. А тут чего-то ёкнуло в сердце и полилось из меня. Ну что ж! Вот так.

– Хорошо полилось, Агафья Трофимовна! – улыбнулась Людмила.

– А хотите с нами вместе торт? Вкусный! Ей-богу, – Марина подняла торт с полу.

– Пойдёмте на кухню, там просторнее, – Коля взял торт у Марины и вышел первым.

Вчетвером расселись вокруг стола, поставили чайник на керосинку, и чаепитие продлилось до почти самого вечера. Разошлись, лишь когда стали приходить с работы соседи…


Через три дня Коля с сестрой отправились в Москву, а там пересели на поезд Москва-Одесса. В Одессе у Людмилы жила подруга Ольга, бывшая одноклассница по костромской Григоровской женской гимназии. Она вышла замуж за одессита, там и осталась.

Одесса встретила костромичан голубым небом, ярким солнцем и плеском солёных волн. Ольга жила на Чубаевке, пригороде Одессы, на Жасминной улице. У неё с мужем Антоном, добрым малым, был свой дом, курочки, индюки, виноград, персики, груши и много чего. Колю положили на веранде, у Марины была своя небольшая комнатка. Первое утро Коля и Марина, забыв обо всём, побежали на море. А там – больше двух километров. Окунулись в тёплые волны, плескались, смеялись как маленькие дети, обгорели, а потом Ольга смазывала их тела простоквашей. Антон, потомственный рыбак, посадил их на лодку и, сильно работая вёслами, уплыл далеко в бескрайнее море.

– Ой! – испуганно вскрикнула Марина. – А как же мы? А куда же плыть обратно?

Антон только рассмеялся.

– Не бойся, девушка! Это моя стихия! Я тут каждую волну знаю. Сейчас поплывём обратно. Только пару рыбёшек поймаю. Сегодня клюёт.

Антон достал удочку, закинул в море.

И действительно – одна за другой попались несколько кефалей.

Марина и Коля зачарованно смотрели на трепыхающихся рыб. Они ещё ни разу таких не видели.

– Ужин будет что надо! Опрокинем по маленькой и – жареная рыбка! Ничего вкусней на свете!

И вправду, ужин на закате! Далёкие светлые облачка на горизонте будто обняли солнышко со всех сторон, а оно сонно и безмятежно ложилось в свою постель и засыпало до следующего утра…

На другой день Ольга решила поводить гостей по Одессе. Ну, конечно, Потёмкинская лестница. Потом прошлись по Чкаловской, но одесситы по-прежнему называли её Екатерининской, а с неё на Дерибасовскую.

Идут втроём, любуются сказочной Одессой. И неожиданно Коля как-то неловко дёргается, бросает женщин и бежит вперёд.

– Ты куда? Колюшка! – испуганно закричала сестра.

А брат не слышит, бежит. Догнал какую-то женщину, размахивает руками и что-то говорит ей.

– Ничего не пойму! Что с ним? – глаза Марины в отчаянном недоумении устремились на Ольгу.

– Не знаю. Это же твой брат. Такое с ним бывало раньше?

– Никогда!

– Значит – шерше ла фам!

– Какая фам? Он же никогда не был в Одессе! Ну какая фам?

– Пути любви неисповедимы, – обречённо заключила Ольга.

– Господи! Про всё забыл! А как же он домой-то вернётся? То есть к вам?

– Ну уж, милочка, не ведаю.

Но также неожиданно Коля и появился.

– Да что ты волнуешься, Мариша! Знакомую из Москвы встретил. Вот не ожидал! Она, оказывается, родом из Одессы.

– А что ты за знакомой как лось сиганул?

– Ну как!.. Не сразу узнал… Может, не она… В толпе затеряется. Как тогда найдёшь?

– Одни загадки, Коля! И зачем искать, если москвичка? Почему так?

– Ладно, сестрёнка! Всё, проехали.

Обратно вернулись в молчании. Только Ольга загадочно посматривала на обоих.

Ужинали также при романтичном закате.

Наутро Коля проснулся, быстро оделся:

– Пойду пройдусь по набережной.

– А как же завтрак? – удивилась сестра.

– Да чего-то не хочется, – как-то неопределённо промямлил брат, – вы уж без меня.

И ушёл, оставив всех в недоумении.

Коля спешил на улицу Карла Либкнехта, к Одесскому театру. Там его ждала актриса Леда. Вернее, он напросился на встречу. Неожиданно увидев её в толпе, он про всех забыл, бросился к ней:

– А я тот самый художник. Помните?

– Ах, да. И здесь меня нашли? Какой вы, однако…

Леда была в летнем голубом платье, лёгкая, загорелая, с умными блестящими глазами.

– И что на сей раз подарите? – она сделала паузу. – На сей раз – самого себя… Не смущайтесь! Я пошутила… – её заливистый смех вызвал улыбки прохожих.

– Да нет. Случайно вас увидел. Даже не ожидал. С сестрой приехал отдохнуть. К знакомым. А тут вы… – и Коля запнулся, не зная, что сказать дальше. Потом вдруг его осенило:

– А можно мы завтра встретимся?.. Ну просто так… Веселее отдыхать, когда много знакомых. Особенно талантливых актрис.

– И сколько же у вас в Одессе знакомых талантливых актрис? – иронично взглянула на него Леда.

– Да что вы! Ни одной. Только вы.

– Ага, – она улыбнулась, – завтра утром я иду в театр на Либкнехта. Мой родной театр, просили выступить там пару раз. Дело святое. Кончено, выступлю. Приходите тогда…

И вот теперь тёплое утро, лёгкий бриз с моря. Коля купил у старушки букет красных роз и стал в ожидании у здания театра.

Леда появилась вся сияющая. Но в глазах её был тот странный взгляд как бы внутрь её существа, который он заметил после её выступления в Москве. Она будто и не с ним говорила:

– О! Цветы! Спасибо! Только актрисам их дарят после выступления. Но я вам прощаю. Вы ведь по неопытности… Подождите немного у служебного входа, я переговорю о датах выступления. Потом мы прогуляемся по набережной.

Леда взяла цветы и исчезла в здании театра.

Коля ходил туда-сюда по улице, разглядывая каштаны, растущие вдоль дороги. Иногда залетали сюда чайки и что-то кричали по-своему…

Где-то через полчаса Леда вышла на улицу. Лицо её было сосредоточенно и напряжённо.

– Что с вами, Леда? Вы какая-то другая. Вас что-то расстроило?

– А?.. Нет… нет… Просто меня просили выступить с программой, которую я давно не читала… Надо работать… Много работать… Извините, Коля, я домой… Ещё раз извините!..

Леда резко повернулась и энергично зашагала к себе домой… А куда?.. Коля не решился спросить…

Грустный, он побрёл на набережную. Там прогуливались мамы с колясками, влюблённые парочки; бабушки кормили чаек, кидая им кусочки хлеба. От шума набегавших волн ему стало ещё грустнее.

Так он гулял почти весь день, домой явился лишь к ужину.

– Колюшка! Ну где ты пропадал?.. Нельзя же так! Я беспокоюсь! Мы беспокоимся! – Марина была вся бледная.

Коля внимательно посмотрел на сестру.

– Ой, Мариша! Дорогая! Ну прости, прости меня! Не волнуйся так! Тебе нельзя так волноваться! – он сам побледнел, вспомнив про сестру.

– Всё хорошо, друзья мои! Хватит печали! Сейчас поужинаем и – на прогулочный катер. А там музыка, смех, танцы! – всех перебила громким голосом хозяйка Ольга. Она никогда не унывала и научилась быть терпеливой, месяцами ожидая мужа-моряка.

– Верно! Как говорят кашалоты: мы не утонем и будем жить долго! – заключил Антон.

Все рассмеялись. А поужинав, отправились на прогулочный катер, капитаном которого был отец Антона Семён Фёдорович Берёза…


Леда вернулась домой. Мать её Устина, простая крестьянка, приболела сердцем, лежала в постели. Отец Роман Мефодьевич, прекрасный столяр, весь был в хозяйстве. Он только что покормил жену из ложечки. Пятилетняя дочурка Лиза играла в куклы, которые сделал из дерева дедушка, а платьица для них сшила Леда. Муж Леды Сергей был военным, погиб при испытаниях какого-то нового оружия, когда Леда была ещё беременна. Как она выносила дочурку, рыдая сутками, – только богу известно!

Лиза, увидев маму, забыла про куклы и бросилась к ней на шею.

– Мама-а-а!.. Мамочка-а-а! – счастливая дочка крепко обвила маму руками.

– Лизонька!.. Ненаглядная моя!.. Ласточка любимая!.. – Леда всю её зацеловала. Лиза стала извиваться и смеяться на руках Леды, ей было щекотно от поцелуев мамы.

– Пойдём обедать, доченька! – Леда поставила её на пол.

Лиза побежала в столовую. Сели обедать втроём: Лиза, дед Роман и Леда. Лиза за столом любила смотреть, как ест мама и подражать ей. Дед Роман посмеивался:

– Ну, внученька, так ты тоже актёркой станешь! Хватит нам в семье одной.

– Дедушка! Я буду как мама! – упрямо заявляла внучка.

– Ну-ну, мы ещё посмотрим! – уже серьёзно заявлял он.

Но Леда не поддерживала разговор. Она сидела задумчивой, а пообедав, поцеловала дочку, попросила её не беспокоить и заперлась в своей комнате. Лиза тихонько подходила не раз к двери мамы и слышала то тихое шептание, то какие-то восклицания, то молчаливые вздохи… Но войти не решалась…

Только под вечер Леда вышла из комнаты с уставшей улыбкой, позвала дочку, и они направились на набережную есть мороженое, слушать гомон чаек и вечный шум черноморских волн. Стало темнеть, чайки поутихли. Они дошли до причала, увидели, как из глубины моря подходит к берегу небольшой катер весь в разноцветных светящихся огоньках.

– Мама! Смотри, как красиво! Пойдём туда! – глазки Лизы тоже будто загорелись огоньками, и она потянула маму за руку. Они оказались у причала. Лиза забыла про всё на свете, околдованная красивыми огнями.

По трапу сходили пассажиры. Вдруг из толпы раздался крик:

– Леда-а-а!

Леда вздрогнула от неожиданности и всмотрелась в толпу.

– Это я! Николай! Подождите!

– А-а, это опять вы! – Леда почему-то растерялась.

Лиза посмотрела на маму:

– Мам, а что это за дядя?

– Да так… Знакомый из Москвы.

– А-а… Пойдём домой?

– Пойдём.

Они пошли по набережной. Вскоре их догнал Николай, взволнованный и растерянный.

– Простите, Леда. Извините. Я не очень навязчив?

– Нет… Это моя дочь.

Коля замялся, не понимая, что сказать дальше.

– Вы замужем?

– А как тебя зовут? – почти крикнула Лиза.

– О!.. Меня зовут Коля… А тебя?

– А я Лиза! – опять закричала Лиза.

– Красивое имя, – улыбнулся Николай.

– Да. И мама красивая, и я красивая, – как-то настойчиво заговорила Лиза.

– Какое это имеет значение… Была… была… – и Леда не сдержалась, слёзы потекли из её глаз.

Коля молчал. Посмотрел на лицо Леды. Слёзы её блестели от света фонарей набережной, они казались ему прекрасными. Всё лицо её в слезах было прекрасней, чем все картины мира, все женщины мира, сотворённые художниками.

Он шёл и молчал.

– А ты чего молчишь? Вон мама устала и плачет!.. Говори что-нибудь смешное. Слышишь? – не унималась Лиза.

– Жил-был утёнок. Он был маленький, совсем крошка. И захотелось ему путешествовать. Он убежал от мамы-утки, нырнул в пруд и поплыл. Плывёт-плывёт, а навстречу ему крокодил. Утёнок не знал, что крокодил опасный и не испугался. А крокодил говорил: «Я голодный, я тебя съем». А утёнок отвечает: «А вот не съешь!» – «Это почему?» – удивился крокодил. «А потому! – отвечает утёнок. – Я могу взлететь, а ты нет!» – «Ты думаешь, я не могу летать?» – «Конечно!» Крокодил заплакал и стал просить утёнка научить летать. «Хорошо! Я научу тебя летать. Но только если ты не будешь есть утят». – «Я этого не могу. Мне надо чем-то питаться. А то я умру с голоду». – «А ты ешь травку, ягодки, груши! Тогда и будешь летать!» – утёнок сказал, взмахнул крыльями и улетел. А крокодил поплакал-поплакал и стал щипать травку.

– Это ты сам придумал или чужую сказку рассказал? – потребовала Лиза.

– Сам. Только что.

– Молодец. Потом ещё расскажешь, – заключила Лиза.

И только сейчас Леда улыбнулась сквозь слёзы.

– Спасибо вам.

Они ещё какое-то время шли по набережной. Стало поздно, на небе загорелись звёзды.

– Нам пора. Поздно, – тихо сказала Леда. – Через два дня я буду выступать в театре. Приходите.

– Спасибо! Конечно, приду!..


Коля опять оторвался от спутников. Пришёл с опозданием. Марина, уже с лукавой улыбкой, спросила:

– Ну что? Женщину с ребёнком нашёл?

– Это не женщина, это актриса.

– Вот те раз! А ребёнок?

– Ребёнок симпатичный, девочка.

– Вот те два!

– Мариша! Ну хватит! Она очень талантливая актриса. Хочешь, сходим на её концерт? В драмтеатр, в субботу?

– Ну давай.

Настала суббота. У театра толпилась публика. Спрашивали лишние билеты. Вообще был ажиотаж. Почти вся Одесса знала актрису Леду Каминскую. Она блистала в роли Медеи Еврипида и во многих других. Когда Леда уехала в Москву по настойчивому приглашению знаменитого режиссёра, в Одессе чуть ли не траур объявили по театру. Но Леда не хотела подвести родной театр и почти год приезжала в Одессу отыгрывать свои роли, пока не ввели новых исполнителей. «Медею», однако, пришлось снять с репертуара. Достойной актрисы не нашлось.

Третий звонок прозвенел на пять минут позже. Публика сидела нарядная. Женщины в роскошных платьях, мужчины в дорогих костюмах, словно это были не советские времена, а царские. Открылся тяжёлый занавес. Леда не успела выйти на сцену, а уже раздались аплодисменты. Публика предвкушала чудо.

И чудо началось. Из-за кулис к середине сцены медленной походкой направилась монахиня во всём чёрном, голова её была также покрыта чадрой, видно было только её скорбное лицо. Зал не узнал актрису. Она внимательно оглядела весь зал. Взгляд её, глубокий и пронзительный, словно приковывал к себе каждого из зрителей. И эта долгая пауза властно подчинила себе весь зал. Театр замер. Тишина. Негромко зазвучало грузинское многоголосье. И потом монахиня тихим грудным и одновременно мощным голосом начала:

«Немного лет тому назад,
Там, где сливаяся шумят,
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь…»

Голос актрисы непостижимым образом сливался с грузинским пением, и было ощущение, будто актриса своим воображением перенесла зрителей на далёкий Кавказ, в монастырь, где тосковал и исповедовался монах Мцыри.

Видно было, что публика забыла про всё, про свой быт, про свои горе и радости, а сладостно и страстно погрузилась в неведомые ей времена. Зрители сочувствовали и сопереживали герою вместе с актрисой. За час с небольшим они прожили целую жизнь, трагическую судьбу неизвестного ей человека. И на лицах многих выступили слёзы радости и потрясения…

Актриса замолкла. Зал тоже молчал, молчал заворожённый. И вдруг вспыхнули аплодисменты. Зал встал и аплодировал, долго аплодировал. Понесли цветы. Николай тоже бросился к сцене с цветами. Но актриса брала цветы бесстрастно, ни тени улыбки не мелькнула на её лице. Всё существо её оставалось скорбным и трагичным. Такой же она и ушла со сцены.

Николай, почему-то, не решился на этот раз зайти к Леде за кулисы.

Он вместе с сестрой ждал её у служебного входа.

Ждать пришлось почти час.

Наконец, Леда вышла без цветов и предвосхитила вопрос:

– Цветов много. Театр обещал завтра привезти их ко мне.

– Это моя сестра, – неуверенно сказал Николай.

– Рада познакомиться, – дежурно ответила Леда. Она, как всегда после спектакля, отживала роль. – Давайте пройдёмся. Сразу домой не хочется.

– Конечно, с удовольствием, – улыбнулся Николай.

Темнело. Лёгкий ветерок шелестел листьями каштанов, запахи южных цветов овевали набережную Одессы. Они шли неспешно, не проронив и слова. Никому и не хотелось говорить. Безмолвие было так уместно и приятно.

Минут через сорок они остановились, посмотрели друг на друга, улыбнулись, теперь пути их расходились.

– Извините, я устала, только бы добраться до постели. Вот и вся актриса, – Леда усмехнулась и свернула в переулок.

У Николая выскользнуло из уст «А-а!» Он хотел было спросить адрес Леды. Но она уже исчезла в тени каштанов, ничего не услышав.

– М-да, – задумалась вслух Марина, – актриса что надо! И женщина будь здоров. И я ведь её слышала. Почти всё. Странный мой слух – то слышит, то нет. А когда – не поймёшь… А ты влюбился, братец.

– Ну надоело!

– Да в актрису, в актрису!..

До дома они шли и молчали, и только цикады трещали всю дорогу, да лунный свет облегчал им путь в незнакомом городе.

На другой день Николай пришёл к театру посмотреть, когда ещё будет выступать актриса Каминская, но на афишах ничего не было. Он подошёл к кассам, спросил, там ответили, что пока не в курсе.

Так прошло ещё дней десять. Они назагорались вдоволь, накупались, наелись южных овощей и фруктов, и уже заскучали по родной Москве. В конце августа 1940 года отправились в столицу. Коля грустил, сестра старательно ничего не замечала в настроении брата.

## Глава шестая

Утро 22 июня 1941 года в Москве было пасмурным, дождливым. Но Леда проснулась в это воскресенье рано, в семь утра, в прекрасном, даже в необычайно вдохновлённом настроении. Накануне 21 июня она не только первой выиграла конкурс артистов эстрады, но и всей комиссии, стало ясно, что именно актриса Каминская заберёт главный приз. Знаменитости, оценивавшие конкурсантов, неожиданно для себя зааплодировали ей после выступления. Второй тур намечался на 25 июня…

Леда внимательно разглядывала своё лицо в зеркале ванной. Оно ей нравилось. Что бывало не всегда. Умываясь, она заметила, что глаза её по-прежнему горели, будто она и не спала, а только вот ушла со сцены. Она подмигнула себе в зеркало и кокетливо поправила волосы, словно говоря: «А я ничего себе! Даже очень!». Затем на кухне заварила свежий чай, выпила с пряником и закружилась по квартире, напевая вальс Штрауса. Леда хорошо пела. Потом взяла с полки сборник стихов поэтов пушкинской поры, села на кровать и вслух, будто на сцене, стала декламировать:

«В воспоминаниях ищу я вдохновенья,
Одною памятью живу я наизусть,
И радости мои не чужды сожаленья,
И мне отрадою моя бывает грусть…»

Леда декламировала долго и множество стихов, с упоением, со страстью. Она купалась в мире поэзии.

Наконец, отложила книжку в сторону, улыбнулась самой себе, подошла к окну и посмотрела на улицу. У репродуктора почему-то собралось много народу. Это удивило её. Она спустилась с третьего этажа, подошла к большой толпе, увидела напряжённые, озадаченные лица. Репродуктор уже молчал.

– А что случилось, люди? – тихо спросила она у пожилого рабочего, голова и руки его почему-то тряслись.

– Война, девочка, война!

– Как война?

– С Германией война… с фашистами!

– О, господи! – невольно вырвалось у Леды. – Как это?

Она побледнела: как там моя дочка? что в Одессе? срочно ехать туда. Всё её существо охватила тревога. Она про всё забыла.

Спокойно, Леда, соберись с мыслями! Тихо!

Она решила пройтись немного, успокоиться. Через какое-то время снова зазвучал в репродукторе голос Левитана. Леда вся была во внимании. Одессу Левитан не назвал. Значит, её не бомбили. Она бросилась на вокзал купить билет на Одессу. Но в кассе сказали, что билеты на Одессу не продаются. Побежала на центральный телеграф послать телеграмму. Но он был закрыт. Леда для успокоения ходила по улицам и невольно слушала разговоры москвичей:

– Да немцы от нас драпать будут!

– Ничего. Месяц, ну полтора и раздавим гадину!

Из ресторана «Метрополь» слышался фокстрот «Рио-рита», а когда он замолк, какой-то поэт стал декламировать с балкона гостиницы:

«Ничего, что нету Польши.
Но сильна страна.
Через месяц – и не больше —
Кончится война…»

Это её немного успокоило. Может, и вправду не так всё плохо.

И Леда снова вернулась на вокзал и спросила, куда на юг можно купить билет. А там пересяду на другой и – в Одессу. Пока есть на Севастополь, был ответ. Леда купила на Севастополь. Ехала несколько часов. В Туле неожиданно всех пассажиров высадили, просто так, сказали, что поезд дальше не пойдёт.

– А нам что делать? – вопрошали пассажиры.

– Ничего не знаем. Телеграфировали из Киева, его бомбят. И много других городов.

Пассажиры заволновались. Кто-то спрашивал билеты обратно, кто-то бегал у вокзала, искал попутку на юг.

Другие кричали:

– Вы с ума сошли!

– Какой Севастополь?

– А где немцы?

– Никто ничего не знает!

Темнело. Большинство сидели растерянные на вокзале, не понимая, что же делать. Леда вышла в город. Казалось, ничего не изменилось. Народ спешил с работы, ходили автобусы, машины. Она поднимала руку в надежде поймать машину на Орёл или даже на Курск, но безрезультатно. Пришлось вернуться в зал ожидания, там прикорнула на лавочке до утра. И так длилось мучительно три дня. За это время кое-что изменилось. Группы мобилизованных мужчин подходили к вокзалу, там их сажали на автобусы и куда-то увозили. Поезд, простояв три дня, также наполнился мобилизованными, отправился обратно в сторону Москвы.

«О боже! Что же делать!» – терзалась Леда. Ничего в голову не шло. Она посчитала деньги в кошельке. Может, взять машину до Одессы? Деньги есть. Она останавливала машину за машиной, но все отказывались. Так прошло ещё несколько дней. Наконец, её озарило: найти шоссе на Орёл и там – на попутках: хоть до куда-то, но довезёт! Какой-то грузовичок с кирпичами довёз её до Карамышево. Она была счастлива. Переночевала в избе у добрых людей…

И так весь август – по городам и весям: до Орла, до Курска, до Белгорода. Но из Белгорода выезд закрыли военные. Госпитали в городе переполнены. В комендатуре на неё накричали:

– Ты с ума сошла, женщина! Какая Одесса! Немец прёт, Днепропетровск взяли! Какая, к чёрту, Одесса! Помоги лучше в госпиталях, не хватает медсестёр!

В глазах Леды появились ужас и отчаяние:

– Как? Ну как? Доченька моя!

– Как? Вот так! Война!.. Дура, что ли? Я ничего тебе не могу сделать… Хоть ты помоги! – майор Веселов с красными от бессонницы глазами перестал орать и умоляюще посмотрел на Леду.

Леда вдруг заплакала.

– О-о-ой! Бабские слёзы. Этого ещё не хватало! Да не до этого сейчас, твою мать!

Леда также внезапно перестала плакать:

– Где госпиталь?

Майор пристально посмотрел на неё.

– Рогачёв! Отвези товарища в госпиталь.

– Слушаюсь.

Солдат Рогачёв посадил Леду в машину и отвёз её на Первогвардейскую с сопроводительным письмом.

– Из Москвы, говорите? Какими судьбами? – главврач, седоволосая полноватая женщина в очках, просматривала документы на раненых.

– Дочь, папа и мама в Одессе остались, а я до них не доехала, – Леда еле сдержала слёзы.

– К медицине имеете отношение?

– Никакого. Я актриса.

– Ну что ж. Научитесь. Не вы первая. Желаю удачи… Машенька! – она позвала старшую медсестру.

– Да, Вера Петровна, – в руках у неё были окровавленные бинты.

– Введите нового сотрудника в курс дел. Её зовут Леда.

– Кстати, вам, наверно, негде жить, – Вера Петровна обратилась в Леде, – У вас будет своя кровать здесь же, в госпитале, наряду с другими медсёстрами. Питаться тут же в столовой.

– Я покажу, – Маша кивнула Леде головой.

Они шли по длиннющему коридору, по обеим сторонам лежали на носилках, а то и просто на полу раненые, одни стонали, другие были без сознания, запах гноя, крови и спирта носился в воздухе.

Навстречу бежит молоденькая медсестра:

– Маша! Срочно нужна кровь! Я не могу, уже сдавала.

– А Люба?

– Тоже.

– Клава? Настя?

– Нет-нет, все сдавали.

– Леда, можете?

– Да… Наверное…

– Идёмте со мной. Проверим группу крови.

Группа подошла. Леду ввели в операционную, положили рядом с бойцом, который лежал без сознания, приказали не шевелиться и не разговаривать. Леда чувствовала, как кровь её уходит по трубке к раненому. Постепенно слабость растекалась по её телу. Переливание закончилось. Её перевезли в палату, напоили мясным бульоном, дали хлеб и какао с шоколадом. Приказали лежать, молчать и не шевелиться.

– Как хоть зовут его? – слабым голосом прошептала Леда. – Кого спасла моя кровь?

– Григорий Астахов. Лётчик. Пришёл в сознание, тоже спрашивал. – Маша устало улыбнулась, – красавец такой!

Леда тоже улыбнулась.

– Всё, я побежала. Ещё раненых привезли. Крови не хватает. Девчата наши всё сдают и сдают. Привыкшие. А вы сутки лежите, потом – за работу!

Прошли сутки. Леда училась перевязывать раненых, уносить после операции ампутированные руки, ноги. В ней выросло какое-то непонятное для неё чувство, обострённое до предела: она чуяла, точно волчица, каждого раненого, его ещё не угасшие крохи жизни. Один тяжелораненый всю ночь лежал неподвижно. Вера Петровна, проходя мимо, долго стояла над ним: грудь его не вздымалась, он, казалось, был мёртв:

– В морг.

– Нет! – вдруг закричала Леда. – Нет! Он жив!

Она склонилась над ним и стала отчаянно его трясти:

– Ну же! Родненький! Не умирай! Ну же, дыши! Не уходи!

Она его трясла и трясла, и чудо случилось. Он задышал.

Вера Петровна с изумлением посмотрела на Леду, взяла руку раненого: слабый пульс прощупывался.

– А вы… Нет слов… Откуда это…

Леде стали поручать самых тяжёлых.

Молодой лейтенантик-артиллерист, подбивший с десяток танков, с редким именем Савва, щуплый, небольшого роста всё время стонал. Операция была позади, осколки извлекли из его тела. Леда подсела к нему, положила на колени его голову. Страдальческие голубые глаза почти ребёнка смотрели на неё. Она нежно гладила его по голове.

– У меня дома мама и сестрёнка… Не говорите им… Пусть я буду для них живой…

– Ты о жизни думай… Ты молодец, герой…

– Вы красивая!..

– Я такая рядом с тобой…

Леда тихо стала читать:

«Так и рвётся душа
Из груди молодой!
Хочет воли она,
Просит жизни другой!
То ли дело – вдвоём
Над рекою сидеть,
На зелёную степь,
На цветочки глядеть!»

– А ещё можно?

– Конечно!..

И Леда читала всё, что подсказывало ей чувство.

Савва слушал с улыбкой, закрыв глаза. Иногда открывал, когда набегала боль. Слушал долго, к Леде подходили медсёсты, но тут же отходили. Неожиданно Савва глубоко вздохнул, выдохнул и – замер. Душа его вырвалась на простор…

Леда застыла на мгновение. Ей почудилось, будто тело лейтенанта стало легче. Она бережно положила его голову на подушку. Молча поднялась, дошла до ординаторской и стала у двери. Плакать она не могла…

Раненых с каждым днём всё прибывало. Мест для раненых уже не хватало. Теперь они лежали на полу и в коридоре, и в палатах. Медсёстры и врачи сутками не спали, прикорнут где-то в уголке или прямо у кровати больного. Разбудит их стон или окрик хирурга, и, преодолевая сон, будто в тумане, они бегут побеждать смерть.

Леда уже не могла подолгу сидеть с ранеными, но старалась никого из них не обделить лаской. Улыбка не сходила с её лица, хотя сама она, бледная, призрачная, еле двигалась.

В начале сентября привезли сержанта с редкой фамилией – Жароки. Услышав это, Маша застыла на месте, потом бросилась как сумасшедшая:

– Где он?.. Где он?..

– Да вот там! – Леда указала в конец коридора. – Что ты так?

– Это мой жених… Любимый Женечка!.. Я!.. Я буду лечить его! Без него нет мне жизни!..

Маша подбежала к носилкам. Женя хрипел, кровь текла у него из груди.

– Сейчас я тебя перевяжу!.. Погоди!..

Она переворачивала его и перевязывала, снова и снова. Но кровь сочилась сквозь бинты. Он перестал хрипеть, Маша не заметила этого. В её глазах было отчаянное безумие:

– Погоди!.. Погоди, мой хороший!.. Я сейчас!..

Ей кричали:

– Маша! Он умер! Нет его!

Маша не слышала никого и ничего. Голова сержанта болталась из стороны в сторону, а она всё наматывала-наматывала бинты на мёртвое тело. Что-то она понимала, но не могла расстаться с любимым, точно хотела уйти вместе с ним в могилу, в вечность…

Сильные руки хирурга сжали её сзади за плечи и резко отринули от трупа. Она осела на пол и зарыдала.

– Вот это лучше, – спокойно и твёрдо сказал Алексей Фёдорович. – Раненых привезли, надо их принять. Нет времени. Пойдём, Машенька.

Он подал ей руку, помог встать. Маша, держась за руку хирурга, послушно, как школьница, пошла за ним.

В этот день было особенно много раненых…

А через несколько дней пришёл приказ на эвакуацию. Немец был уже близко.

Советские войска отступали. К октябрю 1941 года замаячила угроза взятия Белгорода, Курска, Орла. Надо было передислоцировать госпиталь дальше в тыл. На сбор дали три дня. Все эти дни были сумасшедшими, никто не сомкнул глаз. На полуторки грузили оборудование, медикаменты, продукты. Принимали новых раненых. Операции не прекращались.

Хирург Алексей Фёдорович, крупный, мускулистый, спортивного вида мужчина, самый крепкий и выносливый в госпитале, после множества операций, неспаных дней и ночей, обходил раненых уже под открытым небом, бойцы лежали на траве, ибо мест в здании госпиталя уже не было, и давал указания:

– Этого снова перевязать… Тому два укола… А того в операционную…

Такие обходы он делал по много раз. А тут вдруг неожиданно рухнул на траву, точно его сразила пуля. Сопровождавшие бросились к врачу, перевернули его. Хирург спал мертвецким сном. Его трясли за грудки, били по щекам. Бесполезно. Сознание его умерло. Он лишь что-то невнятно бормотал. В операционной ждала операция, медсёстры ждали указаний, жизнь госпиталя замерла. Прошло часа два. Тогда санитар решился на отважное: взял ведро холодной воды и ливанул ему прямо в лицо. Врач вздрогнул, с трудом открыл глаза, осмотрелся, увидел санитара с ведром, схватил автомат, лежавший рядом на земле, передёрнул затвор и крикнул «Убью!». Затем вскочил и побежал за санитаром. Тот пустился прочь с воплем «Спасите! Он убьёт меня!» И так они бегали несколько минут. Никто не осмелился встрять в буйство хирурга.

Хирург вдруг остановился, застыл на месте, отбросил автомат, оглядел всех вокруг себя, подошёл к санитару:

– Извините… Извините…

Госпиталь уложился в три дня. Раненых разместили по машинам. Медперсонал сидел в кабине водителей или в кузове вместе с ранеными и крепко спал. Леда, потрясённая последними событиями, не могла уснуть. Этот незнакомый для неё мир что-то менял, ломал в её устоявшейся душе. Её профессия актрисы казалась ей какой-то незначительной среди этого вселенского ужаса, этой человеческой трагедии, последствия которых она видела в госпитале. Она не могла понять, отчего одним людям захотелось убивать других, таких же, как они сами. В её родной Одессе живут дружно десятки разных народов… Воспоминания о дочери снова нахлынули на неё… Лизанька моя!.. Когда ж тебя увижу!.. Но плакать себе запретила. Нельзя!.. Нехорошо!.. Не я одна такая…

Эшелон из десятка полуторок растянулся по шоссе в сторону Воронежа. Ехали четыре дня. По дороге умерло десятка два тяжелораненых. Эшелон остановили, выкопали в придорожье братскую могилу, захоронили, вырубили из берёзы крест и поставили в память, чтобы не утерялась могила среди дорог войны.

Госпиталь разместили на окраине Воронежа у Задонского шоссе.

Был октябрь месяц. Летняя одежонка Леды износилась и не годилась на осень, ей выдали кирзовые сапоги, мужскую гимнастёрку, тулуп. Она, как умела, подшила их, чтобы хоть как-то носить.

Через пару недель в госпиталь приехал полковник медицинской службы Иван Гончаренко, заявил, что на фронте сильно не хватает медсестёр. Сообщил, что Курск, Тула и Орёл захватили немцы, но идут ожесточённые бои. Полковник походил по операционным, по палатам, понаблюдал за работой сестёр и отобрал Клаву, Леду и Машу. Потом отправился в другие госпитали Воронежа.

Их привезли в обычную школу, которая теперь была комендатурой и где уже находилось полтора десятка молодых женщин и девушек. Через сутки полковник с медсёстрами отправился на стареньком жёлтом автобусе на север к району боевых действий. Ехали по ночам, с выключенными фарами, чтобы немецкие самолёты, которые часто залетали вглубь советской территории, не смогли обстрелять их.

Леда сидела в автобусе вместе с Машей.

– Знаешь, Леда, не приняла я смерть Жени. Я борюсь вместо него, я живу вместо него. Он всё время со мной, вот здесь, рядом… – и Маша показала на своё сердце.

– Понимаю. Мой муж погиб в мирное время… У меня осталась дочка… в Одессе… Что там, господи!.. Немцы эти лютуют… Что мы им сделали!..

– А мы не такие, как они. Вот Гитлер и лютует.

– Нас другими никому не сделать, – Леда сказала это неожиданно твёрдо.

– А любовь наша была прекрасным и очень коротким сном. И осталась во мне, и умрёт со мной…

Маша посмотрела в окошко:

– Смотри! Мне почудилось, будто это Женя летит рядом с автобусом… Его лицо… Но нет… Это просто я так захотела…

Леда глянула в окошко. И вправду, там мелькнули какие-то огоньки: то ли сверчки, хотя для них было уже поздно, то ли какие-то светлые птички – не понятно…

Было поздно, все давно хотели спать, но автобус то и дело подскакивал на кочках и колдобинах, и девушки вместе с полковником подпрыгивали, ударяясь порой головой о крышу машины.

С рассветом автобус заехал в лес, остановился у старого раскидистого дуба, который хорошо скрывал машину. Уснули. Проснувшись, девчата разбежались по лесу в поисках грибов и ягод. Собрали черники, малины, калины, подберёзовиков, белых. Накормили и водителя, и полковника. Светило солнце, стало теплее, небольшие курчавые облачка бежали по небу. Высоко в небе летела стая журавлей и печально курлыкала…

Вдруг где-то недалеко раздались выстрелы. Медсёстры разом припали на траву. Полковник и водитель вскочили, схватились за оружие и побежали в сторону выстрелов. Метров через двести они увидели двух наших солдат, впереди которых шли три немца с поднятыми руками. Полковник тоже наставил пистолет на немцев:

– Кто такие?

– Триста девятая стрелковая дивизия, товарищ полковник. Шли на разведку, увидели дымок, подкрались, а там немцы. Троих пристрелили, остальных ведём.

– Немцы где?

– Фронт совсем рядом, в пяти километрах.

– А где медсанбат?

– Метров четыреста.

– Значит, приехали. Там автобус с медсёстрами. Поехали с нами, покажете. Этих связать.

Привели пленных, сунули кляпы в рот, связали и посадили в автобус.

– А почему тихо так? – полковник посмотрел на небо.

– Не знаем, товарищ полковник.

– Странно всё это. И ночью тишина, и днём… Но лазутчики есть… Если б не солдаты, девочки…

Девочки испуганно посмотрели на полковника. Но он не договорил.

Леда впервые видела немцев… Растерянные мрачные лица не походили на каких-то кровожадным чудовищ. У двоих из них были кровоподтёки на лице. Зачем они здесь? Что им надо? Понять она не могла…

Меж тем автобус приехал в медсанчасть. Пленных куда-то увели. Ей было уже не до них.

В наскоро поставленных брезентовых палатках было много раненых. Палаток было восемь или девять. Конец октября, было уже прохладно, и в каждой стояли печки-буржуйки. Не хватало и врачей. Но полковника заверили, что врачи скоро прибудут. Медсестёр и санитарок стали распределять по палаткам. Проходя мимо одной из них, Леда услышала вдруг истошный крик, вбежала в палатку. Раненый, у которого были перевязаны грудь и обе руки, молил:

– Ребятки! Там, где меня нашли… метрах в двадцати… лежит мой товарищ… его засыпало землёй… я откопал его лицо… он дышит… Спасите его… Он живой… Спасите!..

– Где он лежит?.. Ну где?.. – Леда кинулась к нему.

– Ну где!.. Где я был!.. Ну что же вы!.. Спасите!..

Леда растерянно огляделась вокруг. Никого из медиков. Выбежала из палатки и натолкнулась на полковника Гончаренко:

– Вы что?

– Там раненый… Кого-то надо спасти, а где – не сказал…

– Поздно… – тяжело бросил полковник. – Бомбы и мины перепахали все окопы… Никого и ничего… Из целой дивизии осталось человек сто. Убираться надо отсюда… Тишина временная… Немцу хорошо поддали. Но как опомнится, опять попрёт… А у нас сил здесь уже нет…

Полковник отдал приказание вновь собираться. В его распоряжении были две полуторки и автобус. На всех не хватало. Тяжелораненых погрузили в полуторки и автобус. Легкораненые пошли своим ходом. Нескольких тяжёлых врачам и медсёстрам пришлось нести на носилках. Все тронулись на восток – отступать. Двигались двое суток по просёлочным дорогам. Там же хоронили умерших. Делали короткие перевалы для отдыха, еды и перевязки. Одну машину оставили – кончился бензин. А беспомощных раненых спрятали в ближайшей деревушке у жителей. Придёт немец – если найдёт, всех расстреляет. Но… надежда… Иного выхода не было.

Вышли на большак. Там колонны военной техники. Полковнику удалось связаться с командованием дивизии. После чего медсанбату выделили ещё полуторку и приказали везти раненых на восток в глубокий тыл. А медсанчасть вместе с персоналом передать в действующую дивизию.

Леда, Маша и Клава решили держаться вместе. Сейчас у них было немного свободного времени.

Маша родом из Белгорода, её погибший жених тоже. Они дружили с детства, любили с детства, мечтали с детства о будущей счастливой жизни. И вот война…

Клава из небольшого сельца Весёлая Лопань, что под Белгородом. Степные просторы, широта неба. Красотища! Худенькая девчушка, небольшого роста с большими карими глазами, немногословная, надёжная.

– Тебе сколько лет, Клав? Ты ж такая маленькая. Как тебя взяли в госпиталь? – Леда, наконец, нашла время спросить.

– А совсем не маленькая. Мне, наверно, семнадцать.

– Почему – наверно?

– А так… Я подкидыш. На пороге сельсовета. Кто-то подбросил. А бездетная тётя Фрося взяла меня к себе, оформила дочерью и стала моей мамой… Она моя мама, очень хорошая… День рождения назначили на пятое мая. В честь рождения Карла Маркса…

– Да-а… Ты молодец…

– Скучаю я по Лопати, – неожиданно грустно вздохнула Клава.

– А что грустишь? Она же у тебя весёлая! – Леда лукаво подмигнула.

– Ну да… Когда Весёлая далеко, то я грустная… И по маме скучаю… – Клава не поняла юмора.

– Война кончится, замуж не пойду… Его одного люблю… И всё сильнее… всё сильнее… – неожиданно всплеснула Маша.

– Это счастье – любить! – Леда обняла Машу и нежно погладила её по шелковистым волосам.

– Нет! Не буду плакать! Не буду!.. Не вернуть Женю!.. – и всё же капельки слёз выступили на глазах у Маши.

– Ну вот… Мы и на мокром месте, – тихо улыбнулась Леда. Потом задумалась:

– Война несёт нас куда-то, а мы не знаем – куда…

Иван Андреевич Гончаренко, офтальмолог, был среднего роста, крепко сложенный, потомственный военврач, прошёл финскую войну, умел и любил всё организовывать. За неделю он собрал новый штат медперсонала и вместе с ним опять выехал на фронт.

Ноябрь. Пошли дожди со снегом. Слякоть. Буксуют полуторки, на которых вывозят тяжелораненых в глубокий тыл. Врачам и сёстрам часто приходится толкать грузовики, как мужикам.

Теперь это прифронтовой госпиталь. Точнее медсанчасть.

Гремит бой, а санитары и медсёстры бегут или ползут по полю или подлеску искать раненых и тащат неходячих на плащ-палатках. И Леда, хоть и постарше девчонок лет на семь, – тоже как они. Она привыкла к обстрелам, уже не обращала на них внимания. Особенно тяжко пришлось на последний день ноября. Почти сутки бои. Выбиваясь из сил, она, полусогнувшись, в который раз просматривала подлесок, изуродованный бомбами и минами. Услышала метрах в двадцати от себя стон, подползла, увидела высокого парня. Это был, наверно, двадцатый: сбилась со счёта. Он полулёжа придерживал руками свой живот, из которого вывалились внутренности, и мучаясь от боли, чуть шептал:

– Сестрёнка!.. Помоги!.. Вот они… Я их держу… Помоги…

– Миленький!.. Я сейчас… Давай… подсоби…

Она сделала ему обезболивающий, разложила рядом плащ-палатку, и стала потихоньку затаскивать на неё раненого. Кое-как это ей удалось.

– А теперь держись, мы потихоньку…

Леда ползла и подтягивала за собой раненого. Он всё обессиливал и стонал. Оставалось метров сорок до окопа. Стон вдруг прекратился. Леда подползла к его груди, сердце билось.

– Ты хороший, сильный!.. Не уходи!.. Слышишь?.. Открой глаза!.. Я тебе приказываю!.. Открой глаза!..

Он застонал и открыл глаза.

– Ну вот так!.. Моргай ими!.. Не уходи!.. А то я тебе поддам!.. Понял?..

Леда крикнула о помощи. Трое или четверо подбежали, помогли перенести раненого в окоп, который вёл в блиндаж, обустроенный для операций.

Леда едва прикрыла глаза, как очередной взрыв мины неподалеку вернул её к реальности. Пересиливая усталость, она вернулась на поле боя. В одной из воронок лежал солдат, лицо которого было всё в крови. Он не стонал, а хрипел: кровь хлестала у него изо рта. Он что-то пытался сказать.

– Сейчас, сейчас… Погоди… Кровь остановлю…

Она стала перевязывать ему шею и нос и тут заметила, что челюсти у него нет. Оторвана. Как он ещё жив?.. – пронзило её. Остановить кровь не удалось. Вскоре хрип прекратился. Солдат не дышал.

Что-то вздыбилось в её душе, какая-то неведомая сила толкнула её вперёд. Она вскочила и побежала на новый стон. Худой паренёк кричал от боли. Плоть на одной окровавленной ноге была разорвана клочьями, а вторая, оторванная, лежала неподалёку. Леда вколола обезболивающее, отрезала клок мяса, едва висевший на культе, отбросила в сторону, перевязала её, остановив кровь. Откуда ни возьмись, прилетела ворона, схватила кусок мяса и улетела. Леда взглянула на птицу. Перевязала целую ногу. Положила на плащ-палатку раненого, рядом – оторванную ногу. И потащила до окопа.

И снова вернулась. Какое-то ожесточение против усталости выросло в ней. «Не-ет!.. Не-ет!..» – твердила она.

У ободранного осколками тополя лежал без сознания сержант. У него были прострелены плечо и лёгкие. Он тяжело дышал, хрипел, но был жив. Леда перевязала его и потащила на спасение.

Тут просвистела мина, взорвалась невдалеке. Леда почувствовала жжение в боку и потеряла сознание…

## Глава седьмая

С началом войны последний курс артиллерийского училища Костромы отправили на формирование, а потом на фронт. Остальные курсы вывезли на полигон и несколько месяцев тренировали и доучивали.

И в результате взвод Олега Чебочакова в числе других солдат и офицеров, артиллеристов, танкистов, пехотинцев направили на Брянский фронт. Машинист паровоза вытягивал все силёнки из него, чтобы тот быстрее тащил состав с новобранцами. Их было почти полторы тысячи. В новенькой форме, ладные ребята, с горящими глазами, мечтающими попасть на фронт и бить фашистов. Эшелон на предельной скорости летел к фронту, летел сквозь леса и поля, словно гигантская змея, изгибаясь то вправо, то влево. Летел много часов.

Вдруг кто-то закричал: «Воздух!» И бомбы полетели в поезд. От их ударов вагоны разрывались в клочья, как консервные банки, валились под откос, давя своей тяжестью выпавших из них людей. Тех, кто вставал на ноги, самолёты расстреливали из крупнокалиберных пулемётов. Поднялась паника. Новобранцы в ужасе метались среди горящих вагонов и людей, не зная и не понимая куда прятаться и что делать. А самолёты всё пикировали и расстреливали ещё живых.

Чебочакова взрывной волной отшвырнуло на несколько метров. Получив сильный удар в плечо, его отбросило под кусок обшивки вагона, на котором чудом сохранилось стекло. И сквозь это стекло он увидел надменную ухмылку немецкого лётчика, который нёсся прямо на него и палил из пулемёта по людям и явно получал удовольствие от своего превосходства. Пули просвистели рядом, не задев его. Злость и ненависть вскипели в нём. Он заорал, от бессилия, рванулся, откинул кусок вагона, встал во весь рост. И вдруг рядом кто-то крикнул:

– Товарищ лейтенант, падайте, ещё летит!

Чебочаков бросился на землю и замер, точно мёртвый:

– Ты, что ль, Алёша?

– Я.

– Значит, жив.

– Вроде.

Теперь они лежали недвижно и ждали, что будет дальше. Самолёты пролетели ещё пару раз и улетели, вероятно полагая, что живых уже нет.

Они пролежали долго, опасаясь налётов.

Наступила тишина. Относительная. Шипели и потрескивали горящие вагоны. Из разных сторон стали слышны стоны раненых.

– И что делать? – растерянно прошептал Алексей.

– Идти на фронт. Кто остался жив.

– А как же раненые? Они же умрут здесь.

– А где здесь госпиталь? Ты знаешь? Я – нет.

– Так нельзя, товарищ лейтенант. Не по-людски.

Чебочаков не ответил, поднялся и пошёл осматривать это большое поле, большое кладбище людей и вагонов. Обгоревшие части тел, оторванные руки, ноги, головы, а то просто кровавое месиво, разбросанное вперемежку с обгоревшим деревом и искорёженным металлом:

– Сколько же их!.. Зараз… Сволочи…

Лейтенант закричал:

– Кто живо-о-ой!.. Встава-а-ай!..

Стали подниматься и собираться живые, часа за два их набралось человек триста.

Из его взвода в живых осталось пятеро. Юру Голубева чудом не ранило, только синяки по всему телу. Украинца Гурко резануло осколком левую руку, он смог сам её перевязать. Сибиряка Решетникова выбросило из окна, он приземлился удачно, лишь ногу поранил.

– Из полутора тысяч осталось три сотни… Что ж!.. Триста спартанцев… Их не смогла победить двухсоттысячная армия персов. И немцам от нас хрен в сумку… – лейтенант выпалил, увидев растерянность и ужас в глазах необстрелянных курсантов.

– А как же раненых?.. Оставим?!.. – переспросил Алёша Рыбаков.

– Всем пройти поле, проверить, есть ли ещё живые… раненые… Пойдут с нами… Тяжелораненых положим здесь… отдельно… Оставим… Кто-то возьмёт… Выхода нет!.. Нам – на фронт!..

Алексей хотел что-то возразить, но лейтенант резко его оборвал:

– За неисполнение приказа – расстрел!..

Живые разбрелись вдоль железнодорожного полотна…

Вася Миловидов стоял в тамбуре, когда бомба попала в вагон, разорвав его пополам и разворотив его середину. Ему в некотором смысле повезло, часть зада вагона оторвалась и полетела влево под насыпь. Двери тамбура заклинило, и его стало крутить, точно в мясорубке, пока вагон катился и переворачивался. Деревянные части уже горели. Осколками стекла и железными выступами ему изодрало спину, грудь и лицо. Весь окровавленный, Василий стал пробираться к зияющей дыре разорванного вагона. Полз долго, выбиваясь из сил, преодолевая сильную боль и теряя силы от кровопотери, он выбрался, наконец, наружу.

Ярко сияло холодное осеннее солнце. На небе ни облачка. Он привстал на колени, огляделся. Вокруг лежали изуродованные трупы таких же ребят в гимнастёрках, как и он. Догорали и дымились искорёженные обломки поезда. На небе стало появляться и кружить над трагедией вороньё. Один из них сел на голову убитого и стал клевать ему глаз. Вася встал, замахал рукой и закричал:

– Улетай, сволочь!.. Вон отсюда!..

Ворон отлетел подальше и сел на другой труп.

– Ах ты гадина нечеловеческая!.. Сколько же вас тут!..

Дул лёгкий прохладный ветерок. Василий смотрел на небо, на солнце, на вороньё, на редкие деревца с отлетевшими листьями и на это ужасное поле трупов и закричал, зарыдал. У него уже не было сил рыдать, но остановиться он не мог. Его стало выворачивать и тошнить. Он упал на землю. Тело его в бессилье ещё содрогалось какое-то время. Он вдруг затих. Сырой холод земли заставил его подняться. Отрешёнными глазами он озирался вокруг. Что-то ослепило его с земли. Он нагнулся и увидел осколок зеркала, поднял его и невольно всмотрелся. С окровавленного лица на него глядели какие-то чужие глаза, безумные, скорбные, недетские. Он отбросил зеркало, оторвал от рукава кусок рубашки и стал протирать им лицо. Неожиданно увидел вдали лейтенанта Чебочакова. «Есть живой…» – Вася поплёлся ему навстречу.

– Ещё один, – обрадовался лейтенант, – стой, давай перевяжу.

Из одного из вагонов вывалилась куча санпринадлежностей: вата, бинты, бутылочки йода, перекиси водорода, какие-то медицинские инструменты и прочее. Кое-что было разбито, но кое-что осталось и целым. Всё это было разбросано по земле.

Лейтенант приказал Василию раздеться, перевязал ему грудь и спину, потом забинтовал лицо, оставив лишь щёлки для рта, носа и глаз.

– Ну вот… Ты самый раненый… Хорош!.. Ночью фрицы увидят тебя, испугаются и разбегутся… – пошутил Чебочаков.

– В мирное время вы что-то не юморили, – мрачно удивился Иконин.

– А сейчас заюморил. Свихнёшься на войне без юмора. Опыт ещё с финской кампании.

Василий молчал и не улыбался.

– Давай, Вася, походи среди мёртвых, может, живых найдёшь…

Вася решил подняться на железнодорожное полотно, оттуда лучше видно, и, перешагивая шпалы, внимательно выискивал живых среди этого ужаса. Увидел одного. Кажется, у того пошевелилась рука. Спустился по насыпи, пролез к нему через обломки и – отпрянул: большая крыса залезла под руку трупа и поедала мякоть руки. Он пнул крысу ногой, та огрызнулась, но получив сильный удар сапогом, убежала. Его замутило. Чуть не потеряв сознание, Вася с трудом поднялся опять на насыпь и прошёл сотню метров.

– Вася-а-а! Ты близко подходи, тяжелораненые не двигаются, только грудь вздымается. А то не заметишь.

Вася узнал Алёшу Рыбакова, спустился с насыпи и пробрался к нему. «Вдвоём не так жутко», – подумал он.

– Одному что-то не того.

– Да, мне тоже.

Вася внимательно посмотрел на Алексея. Его глаза он тоже не узнал, они были будто ошарашенные.

Вдвоём они заметили курсанта, который постанывал и бессильно двигал головой. Они подняли его и вынесли к старой берёзе на пригорке. Её верхушка была срезана, точно бритвой. Он был ранен в живот. Алёша сбегал за бинтами. Курсанта перевязали и оставили у берёзы.

Алексей встал во весь рост, огляделся вокруг. Ни одного домика, ни одного строения на горизонте, только поля да перелески:

– Его здесь оставить – умрёт… В госпиталь надо, а где он? И где мы все сейчас?.. О боже!..

Василий тоже поднялся и вдали, по левую сторону полотна, заметил вспаханное поле.

– Слушай!.. А там пахали!.. Значит, кто-то есть?..

– Надо доложить лейтенанту, – заспешил Алёша.

Оба направились к Чебочакову, по дороге увидели тяжелораненых, положенных прямо на землю другими курсантами. А вокруг лейтенанта стали собираться те, кто ещё мог ходить.

Алексей доложил. Чебочаков надолго застыл в задумчивости, не зная, что предпринять. Все молчали. Василий обвёл глазами курсантов и увидел те же растерянные испуганные лица. В глазах были и страх, и отчаяние.

Наконец, лейтенант решил:

– Голубев. Тебе повезло больше всех. И самый выносливый. И Гурко. Пойдёте вместе искать колхоз или что тут есть. Надо связаться с командованием. И отнесём туда раненых заодно. Других вариантов нет.

– Слушаюсь, – ответили оба. – А в какую сторону идти?

– Уж сами ориентируйтесь. По следам людей, машин, тракторов… Как волк за добычей… Давайте… И быстрей!.. Нас на фронте ждут!.. А мы здесь прохлаждаемся!.. И тут же назад!..

Гурко и Голубев направились ко вспаханному полю. Петро Гурко, щуплый паренёк из Запорожья, шёл с трудом и прихрамывал.

– Ты чего так? – Юра с удивлением посмотрел на него.

– Не знаю. Ноги подкашиваются.

– Ранен?

– Да нет… Слабость какая-то… Не пойму…

Юра пристально глянул на Петро. Его всего трясло.

Голубев неожиданно размахнулся и ударил его плашмя по лицу.

Тот упал.

– Ты чего дерёшься?.. С ума сошёл?..

Юра дал ему руку и помог подняться.

– Прости, Петя!.. Я просто выбил из тебя вот это… как его… Ну ты не в себе… отчаяние, что ли… Думай о другом… ну, о колхозе… Мы его должны найти… Это ж война началась… что ещё будет…

Они прошли вспаханное поле. За ним просёлочная расходилась надвое: одна правее, другая левее.

– Петь!.. Ну прости… Ты – по одной дороге, я – по другой, будем перекликаться… Ну, хочешь, меня ударь… Отвечать не буду…

– Да ладно, – Петро вдруг энергично зашагал правее.

– Ура-а!.. Прошло!.. Я, значит, – по левой… – Юра поспешил по левой.

Километра два-три они перекликались. Неожиданно дорога Пети опять раздвоилась: одна пошла левее. По ней он и потопал. Ещё через километр дороги сошлись, и ребята увидели два ряда изб, а вдали водонапорную башню и коровник. Ближе к коровнику догорали две избы, а сам коровник был в пробоинах, часть крыши обвалилась. Сама башня на удивление стояла целёхонькая. Мёртвые животные с разорванными брюхами валялись тут и там. Много коров разбежалось по окрестностям. Немецкие самолёты и здесь постарались.

Ребята подошли к первой избе. Постучали. Ждали долго. Из двери вышла согбенная старушка в валенках и сером платке:

– Что вам, милые?

– Бабушка, нам бы какое начальство…

– Ох, идите через четыре избы, там сельсовет… Ох-х… опять война… на империалистической мужа потеряла… и сейчас три сына ушли…

Она заплакала.

Юра в ярости сжал кулаки.

– Вернутся твои сыновья, бабушка… А мы прогоним гадов…

Ребята подошли к сельсовету. Вошли. Небольшой коридор шёл справа налево, по его бокам маленькие кабинетики. Сразу прямо – большой зал. Там толпилось много народу. Одни входили, другие выходили. Юра сразу определил председателя колхоза. Он говорил громче остальных и энергично указывал руками, кому куда идти. Это был невысокого роста мужичок, бородатый, с землистым цветом кожи, какой часто бывает у крестьян. Его усталые глаза решительно и властно горели. Юра пробрался сквозь толпу к председателю и крикнул:

– Товарищ! Тут на путях разбомбили эшелон с солдатами, едущими на фронт. Много погибло. Но есть и раненые. Надо помочь им. Меня направил к вам офицер.

Толпа вмиг затихла.

– Меня зовут Иван Петрович. Я председатель колхоза… Всё понял… – он оглядел односельчан. – Коровы вернутся сами… Маша, Глафира и остальные, у кого есть лошади и повозки, сажайте ребят и к эшелону… Я тоже подъеду…

Вскоре появилось несколько повозок. Первой была – Глафиры, куда присели Юра и Петро. Её старая пегая кляча еле шла. Хлыстом она погоняла лошадёнку и не могла остановить слёзы:

– Видите, избы сгорели?.. Девочку нашу, красавицу Нюру там, с двумя детишками, убили бомбой… А в другой избе Кузьма, инвалид он от первой мировой, заживо сгорел… Полыхнуло так… Не смогли потушить… Он всем помогал… Святой был… Чистый…

Глафира всё причитала и причитала. А когда приехала к эшелону, увидела всё это поле и разрыдалась.

Лейтенант подошёл к ней и тихо, но твёрдо сказал:

– Женщина, потом поплачете… Не до этого сейчас… Спасать надо…

На каждую повозку клали по три-четыре раненых и отвозили. До самого вечера возили и возили. Десятки раненых разместили по дворам, в сельсовете, в фельдшерском пункте. Часть пришлось положить в коровник на сено. У всех у них была только одна фельдшер – Тамара, хрупкая девчушка, тростиночка, звали её просто – Тома. Она всю ночь ухаживала за ранеными, бегая по всей деревне, не сомкнув глаз.

Чебочаков пытался весь вечер и ночь связаться с Костромой. Не удавалось. Иван Петрович прошёлся вдоль телеграфной линии и заметил несколько разрывов. Почти все мужики деревни ушли на фронт, в их числе и электрик. Стали спрашивать, кто может исправить. Вызвался Андрей Решетников (он в Свердловске работал на электростанции), к утру снял провода с одной линии и перебросил на другую. Лейтенант отбил по телеграфу ситуацию с эшелоном в артиллерийское училище полковнику Тарновскому. Вскоре пришёл ответ: «Идти вдоль железнодорожного полотна семьдесят километров, там стоит военная часть, в неё и вольётесь, поезда ходить не будут, машин тоже нет».

Иван Петрович выделил одну подводу с лошадью, загрузили на неё харчи, подобранные из разбомблённого продовольственного вагона, и отправились в путь. А на прощание сказал:

– Погибших похороним в братской могиле. Не бойтесь, товарищ лейтенант.

– Отбоялся на финской.

– Лютые эти фашисты.

– А мы для них нелюди…

– Ещё посмотрим, кто нелюдь!..

– Безымянными стали ребятки… Матери не узнают про них ничего!..

Иван Петрович понурил голову. Сказать ему было нечего.

– Ну ладно, прощайте… Спасибо за лошадку и за всё… Вряд ли увидимся… Разве что на том свете…

Ещё кого-то в живых из офицеров эшелона не обнаружилось, хотя трое раненых офицеров остались в деревне, и Чебочакову пришлось взять командование на себя. Он поделил «триста спартанцев» пополам и приказал им двигаться по разные стороны железной дороги и на большом расстоянии друг от друга, метров двести, собравшись повзводно. Так безопаснее, подумал он.

Идти пришлось не всегда вдоль полотна, просёлочная дорога извивалась, уходя порой далеко в сторону, а напрямую сквозь болотца и кустарники не попрёшь. Но выхода не было. Шесть дней ушло на переход.

За разговорами в пути Петро неожиданно спросил Юру:

– Что ты так быстро опомнился после бомбёжки?

– В спорте получаешь удар, и нужно быстро ответить, а то проиграешь. Так и в жизни – привыкаешь от удара собирать волю в кулак… Но я не совсем отошёл… Тут другое… война… смерть… – Юра резко махнул правой рукой, будто рубанул топором…

Чебочаков всё удивлялся и не мог уразуметь, почему немцы вдруг забыли про них. Исчезли куда-то. Но добравшись до мотопехотной дивизии, неожиданно увидел майора Сизова и несказанно обрадовался знакомому костромичу:

– Пётр Глебыч!.. Вот те раз!.. Как из милиционеров стали пехотой?..

– Просто. Пошёл добровольцем. Навык стрелять есть. А что ещё нужно фрицам?.. Пули и пули…

– Чего не видать ихней авиации?..

– Это пока. На долго не надейся. Разведка донесла, что они перенесли главный удар в другое место. Посчитали, здесь уже неопасно, убили здесь всё и вся.

– Не всех… Остались триста спартанцев…

– Знаю, сообщили… Ждём уже… – Сизов помолчал и, отведя в сторону лейтенанта, негромко добавил: – из дивизии и полка не наберётся, все полегли… Как воевать!.. Бежим, отступаем!.. Как куропаток нас щёлкают!.. В гражданскую легче было…

– А как же рабочий класс Германии?

– Не знаю. Напичкали их фашизмом или перебили… Но только прут фрицы и прут… А здесь сахара не будет… Командование фронтом приезжало, долго совещались, кажись, окапываться будем, держать оборону… Артиллеристы твои пригодятся…

– Ну, хорошо, хоть оборону держать, – более ответить лейтенант не мог.

– Присылают новые части, мне батальон дали.

– От моих артиллеристов осталось пять человек. Так что нужно пополнение. Кому докладывать?

– Я сообщу. Ты где днюешь-то?

– Тут рядом, деревня Ивановская.

– Понял, – майор пожал руку Чебочакову. Оба они грустно переглянулись и разошлись.

Миловидову пришлось хуже всех. За шесть дней похода всё его израненное тело отзывалось болью. Он двигался и стонал. Но потом, на удивление для себя, привык к боли. Она стала как бы частью его существа, его жизни. А когда объявился в медсанбате дивизии и медсестра стала отдирать присохшие к ранам бинты, он опять же не вскрикнул, не простонал, а только молча морщился, посматривая на красивые, ловкие руки девушки. По окончании перевязки Варя, так звали медсестру, улыбнулась ему и добавила:

– А ты молодец. Не мешал мне. Бывали другие случаи…

– Какие?

– Да всякие. Кто дёргался, кто кричал.

– Все разные, ты на них не обижайся.

– Да… Ну, ты иди, у меня много ещё…

Василий отправился обратно, по дороге, услышав крики в одной из палат, вошёл туда:

– Зачем мне жить!.. В двадцать лет без ног… Кому я нужен!.. Капитан, дай твой пистолет… Я не хочу жить… – он кричал и рыдал.

Вася подошёл к его кровати, сел рядом:

– Чего кричишь!.. У тебя мать есть?

Тот растерянно посмотрел на незнакомца:

– Есть.

– Что ж ты за скотина!.. Рыдаешь и хочешь, чтобы твоя мать рыдала всю жизнь… Заткнись… Ты матери любой нужен, только не мёртвый… Думай головой, а не ногами… Дурак!..

Василий круто повернулся и вышел из палаты. Замер у призакрытой двери некоторое время. Истерик молчал. Вася заглянул в щёлку, увидел, что тот уставился взором в стенку и, кажется, задумался. «Ну вот…», – Васю вдруг охватила тоска.

Он вышел из госпиталя. Поздняя осень. Уже темнело. Со хмурого неба падали крупные хлопья снега и таяли на лице, превращаясь в слезинки, – так он назвал снежинки. Он стал другим. Робость исчезла, но необъятный страх после случившегося охватил всё его существо. Если это только начало войны, то что же такое сама война?.. Ответить он не мог. Смерти он боялся, особенно когда вспоминал мать. Но видел Чебочакова, который, казалось, не испытывал страха, а может, умело это скрывал. Один кровавый туман впереди.

А оно и к лучшему, если не знаешь будущего. И не задумываешься.

Немного успокоившись, Василий дошёл до землянки, где уже раздавали ужин. Поел.

Вечер был холодный, но тихий. Природа, казалось, замерла, печально задумалась. Заснуть Василий никак не мог. Всё ему грезилось не одну ночь, взрывы, стоны, развороченные вагоны, марши. Неизвестность и тишина томили его своей неопределённостью. Скорей бы уж воевать. Тогда что-то будет ясно. Наконец, под утро, он прикорнул ненадолго.

Ивановская была крохотная деревушка, домов десять, в километре от штаба дивизии. В одной уцелевшей избе и расположился лейтенант Чебочаков со своими пушкарями. На следующий день к нему зашёл майор Сизов:

– Ну что ж, окапываться будем и держать оборону. Тебе в придачу прибыла рота артиллеристов. Через пару дней будут пушки и гаубицы. Думай, как их расположить. Не за горами и бои с немцами. Будет жарко. Но тебе, кажись, не впервой.

– Да уж.

– Обдумаешь, приходи, обсудим. Согласуем наши действия. Вот тебе карта местности.

– Это хорошо, но надо самому всё осмотреть.

– Верно, действуй.

– Погодите, оденусь, вместе пойдём.

Оба офицера отправились на рекогносцировку. Это утро было пасмурное, туманное, что хорошо: вражеские самолёты не прилетят.

Целый день Чебочаков осматривал позиции. Несколько пушек решил прикопать, чтобы не так заметы были. Вечером оба стали обсуждать общий план действий. Проговорили до утра.

Тишина длилась ещё дня четыре. Природа за это время завалила всю землю снегом за горизонт. И в холодное декабрьское утро, в кромешную темень, когда и солнце ещё не взошло, а если бы и взошло, то бессильно было пробиться сквозь низкие чёрно-свинцовые тучи, воздух сотрясли мощные взрывы. Немцы явно били по площадям. Рядом со штабом дивизии, далеко за ним, в передние блиндажи, отстоявшие почти в километр от него, в мирные постройки, в ивановские избы летели снаряды и мины.

Чебочаков вскочил с постели. Его артиллеристы тоже. Быстро одевшись, они выбежали на улицу, обратив озабоченные лица на лейтенанта.