Алекс Родионов
Не земной огонь.

Глава

В палате интенсивной терапии закрытого научно-исследовательского центра в глухом подмосковном лесу пахло сосновым лесом, стерильным отчаянием и едва уловимым металлическим привкусом — запахом распада. Под сложной системой внутривенных инфузий, опутанный прозрачными змеями трубок, лежал Максим. Для персонала он уже неделю был не тридцатидвухлетним мужчиной, а «объектом номер семь», статистической единицей в закрытом реестре инцидентов. Инженером-физиком, получившим критическую дозу направленного нейтронного излучения при несанкционированном запуске установки на испытательном полигоне.

Тело его казалось чужим, тяжелым и холодным, словно свинцовая отливка. Тоска разливалась по стерильным стенам густым, осязаемым маревом. Никто из врачей уже не смотрел ему в глаза при утреннем обходе; они смотрели сквозь него, на мигающие датчики Гейгера у прикроватной тумбочки, констатируя стремительный распад лейкоцитов и необратимую гибель костного мозга. Мимо кровати на цыпочках пробегали сестрички. Поправляя сбившееся одеяло тонкими, почти детскими пальцами, они с суеверным испугом отводили взгляд от восковой бледности его лица и проступающих под кожей темных капиллярных звездочек. В их глазах читался тихий профессиональный приговор: острая лучевая болезнь четвертой степени не оставляет шансов даже самым молодым.

— Так, Максим, держись, — бодрый голос Александра Петровича, начальника службы безопасности объекта и единственного друга Максима, прозвучал в этой вязкой тишине как диссонанс. Он тяжело опустился на жесткий стул для посетителей, скрипнув дешевым кожзаменителем. — Завтра тебя будет смотреть очень известный радиобиолог. Профессор Сомова лично прилетела из Новосибирска. Я думаю, она сможет вытащить.

Он улыбнулся своей фирменной холостяцкой улыбкой — немного виноватой, но чертовски обаятельной, той самой, которая обычно открывала любые двери и сердца. Александр Петрович не умел врать умирающим людям. За пятнадцать лет работы на объекте он слишком хорошо знал физику смерти. Но сегодня он лгал во спасение. Надежду всегда надо давать, поскольку никто не знает, как отзовется слово. Иногда именно оно становится тем последним камнем, который удерживает человека над пропастью полного небытия.