Андрей Полищук
Двенадцать фотографий

Двенадцать фотографий. Именно столько удалось запечатлеть культовых моментов, после которых каждый раз нас становилось на одного меньше. Такая закономерность сложилась достаточно быстро. Мы не успели даже понять, когда этот феномен перестал нас удивлять и мы смирились со своей участью.

Один за другим все члены нашей исследовательской миссии исчезали. Пока не осталась одна я. И, дожидаясь своей участи, я закрыла глаза перед дикими, яркими лучами света, идущими мне навстречу. Я не знала, чего ждать. Боль, тяготы мировоздания должны были быстро покинуть меня — и, засветив, как и прежде, очередную фотографию, оставить на ней после себя дикий рисунок, несравнимый ни с чем из того, что я когда‑либо видела раньше.

Каждая жизнь, которую она забирала, словно воссоздавала взамен на куске фотографической бумаги потрясающее наследие — такое, какое вряд ли когда‑либо мог оставить за собой сам человек, отдавший свою жизнь ради этого.

Свет исчез, а я — нет. Я открыла глаза и удивлённо пыталась понять: жива ли я, нахожусь ли там же, где была? Обернувшись, я увидела всё тот же корабль — уставший от поисков чего‑то в космосе, — и больше ничего. Планета Густ не дала ничего сверх того. Кажется, тех двенадцати фотографий ей было более чем достаточно.

Я не знала, что делать. И почему‑то, достав пачку фотографий, протянула её вперёд перед собой, чуть растянув снимки, словно веером. И прокричала навзрыд, буквально плача при этом:

— Да забери хоть всё назад! Дай понять, как мне теперь отсюда убраться и…

Я замолчала, осознавая, насколько нелепой была моя просьба. Ведь все те люди, что прилетели сюда вместе со мной, могли сами, без моего труда, просто взять и улететь отсюда, не забыв прихватить меня — ну пусть даже и одно потрясающее фото.

Что такого могло пойти не так? И вот я одна стою, рыдаю и до сих пор не понимаю, что движет мною — и что двигало теми людьми, которые исчезали, каждый раз глядя на палящий, нет, буквально выжигающий всё и вся дикий свет, похожий на солнце.

Но корабль жив. И я жива. И она забирала всех не сразу. Правда, и они не спешили выбегать к ней навстречу.

Каждый день, словно с его странным рассветом — непонятно, в какое время суток, — она по одному затягивала их в свои цепи. А я, пристроившись сбоку и чуть высунув руку, запечатлевала каждый момент. Свет сжигал мою руку. После каждого такого сеанса я подолгу держала её в импровизированной ванночке со льдом — он всегда был у нас в морозилке, — а потом намазывала огромное количество крема. Заживление наступало почти сразу, и, успокоившись, я засыпала.

Так продолжалось до тех пор, пока по коридорам корабля ходить стало больше некому. Я проверила ещё раз: обошла все кабины, кают‑компанию и пересчитала фотографии. Точность была стопроцентная. Я осталась последней и должна была завершить эту цепочку собой.

Но что‑то пошло не так — и свет погас. Я вернулась обратно на корабль. Здесь было светло: холодный свет реактора и запасы провизии, рассчитанные на бескрайние перелёты, могли позволить мне прожить в сохранности до конца моих дней. Но такая участь меня ничуть не привлекала. Да и, прожив бок о бок с исследователями, которых всю жизнь манили лишь приключения и интерес ко всему, что никогда не мог создать сам человек, я не могла отпустить эти мысли.