Владимир Кожевников
Воронов. Хроники перемен

Глава 1. Зеркало с трещиной

Мир возвращался ощущениями.

Сначала — тишина. Не привычный ночной эмбиент моей квартиры в московской новостройке: не гудела вытяжка, не щелкал холодильник, не моргал синим огоньком роутер. Здесь тишина была не фоном, а самостоятельной вещью — плотной, вязкой, как старый бархат.

Потом — запах. Он просочился в меня еще до того, как я открыл глаза: пыль, нагретая солнцем известь, сухое дерево и едва уловимая, тоскливая нота — запах старого утюга и нафталина. Так пахло в детстве, когда я приезжал к бабушке в Загорск.

И, наконец, — свет. Мягкий, желтоватый, процеженный сквозь занавеску, он обволакивал, а не резал глаза. Где-то на периферии сознания зудела мысль, что в моей спальне не может быть такого света. Моя спальня выходила на север, и по утрам там царил ровный, прохладный полумрак.

Я открыл глаза.

Белёный потолок с паутиной трещин. Оранжевый абажур. Стены с желтоватыми разводами от протечек. Чужая комната.

Я резко сел. Пружины подо мной отозвались испуганным скрипом. Одеяло — тяжелое, ватное — сбилось в ноги. Ощущение собственного тела было странным: в нем жила чужая легкость, как будто я сбросил лет двадцать усталости и гравитации.

Я поднес к лицу руки. Это не заняло и секунды — так человек, проснувшись, машинально проверяет, на месте ли пальцы. Но того, что я увидел, хватило, чтобы кровь отхлынула от лица. Руки были не моими. Не те тридцатипятилетние руки программиста со шрамом на указательном пальце и бледной полоской от недавно снятых часов. Это были руки молодого человека — с гладкой кожей, чистыми ногтями, с выступающими венами на тыльной стороне ладони.

Я не закричал. Крик застрял в горле, превратился в беззвучный спазм. Я просто смотрел на эти руки, на то, как они дрожат, на то, как я — нет, не я, а кто-то другой — сжимает их в кулаки.

Медленно, как в дурном сне, я спустил ноги с кровати. Пол был дощатым, крашеным, холодным. Я встал. Тело слушалось, но с задержкой, будто между моим намерением и его исполнением был зазор в долю секунды.

В углу стоял массивный шифоньер с мутным зеркалом на дверце. Я пошел к нему. Идти было страшно. В отражении я увидел то, что и ожидал увидеть: худощавого парня лет двадцати пяти, с коротким светлым ежиком волос и серыми, широко распахнутыми от ужаса глазами. Парень был в белой майке и синих сатиновых трусах. Его — моя? — грудная клетка часто вздымалась.

Я поднял руку. Отражение сделало то же самое. Я потрогал лицо. Кожа была гладкой, щетина — едва заметной, почти юношеской. Я наклонился ближе. На левом виске, у самой линии волос, алела свежая царапина, запекшаяся по краю.

«Господи, — подумал я. — Что это? Кома? Розыгрыш? Или я сошел с ума?»

Сумасшествие было бы самым простым объяснением. Но безумие не бывает таким детальным. Оно не передает ощущение холода от крашеного пола под босыми ногами и запах нафталина, въевшийся в ткань.

Я огляделся. Комната была небольшой, метров двенадцать. Стандартное жилье одинокого молодого человека, но каждая вещь здесь казалась выуженной из прошлого, из старых фильмов или музейных витрин. Железная кровать с никелированными шарами на спинках. Круглый стол, накрытый кружевной скатертью. Простой деревянный стул. На стене — репродукция «Утра в сосновом лесу». У окна — тумбочка с радиоприемником.

Радиоприемник! Я шагнул к нему, не веря своим глазам. Это была тяжелая коробка из желтоватого пластика с ручками, шкалой и названием «Спидола» на передней панели. Я потянулся к ней так, как потянулся бы к пришельцу из другого мира. Пластик был шершавым, чуть теплым от солнца. Я нажал на кнопку. Приемник щелкнул, зашипел, потом, сквозь треск, пробился голос.

«...встреча представителей Московского городского комитета с делегацией трудящихся Венгерской Народной Республики прошла в дружеской обстановке...»

Голос был чужим — с той особой, почти театральной интонацией, которую я слышал только в старых хрониках. Диктор произносил слова так, будто читал с каменных скрижалей.

Я выключил приемник. Руки тряслись. Я сел на стул, не отрывая взгляда от этого пластикового ящика. Венгерская Народная Республика. Радио. Старое радио, которое вещает как новое.

«Нет, — сказал я себе. — Нет, нет, нет».

Но подсознание уже все поняло. Оно, в отличие от меня, не цеплялось за версии с розыгрышем. Оно методично, по крупицам, собирало картину.

Я встал и подошел к столу. Там, на краешке, лежал отрывной календарь. Я смотрел на него, не решаясь прочесть. Смотрел, как на змею. Потом опустил взгляд.

«Суббота, 2 июня. Международный день защиты детей».

Ниже, мелким шрифтом, стоял год: 1962.

Я прочитал это трижды. И трижды мир не рухнул. Он просто стал другим.

В моей голове, как пустой банкомат, зажужжал и завис вопрос: «Как? Почему? Зачем?» Но это были не те вопросы, на которые можно было ответить сейчас. Сейчас нужно было другое: понять, кто я.

Я нашел на столе паспорт. Темно-синяя книжечка с гербом. Я открыл ее. «Воронов Алексей Иванович». Дата рождения: 17 марта 1937 года. Уроженец города Калинина. Прописан по адресу: Москва, Ленинградское шоссе, дом 26, квартира 14.

Значит, я — Алексей Воронов. Мне двадцать пять. И, судя по всему, я здесь живу.

Я закрыл паспорт и положил его обратно. Аккуратно, как бомбу. Мои собственные документы, банковские карты, ключи от квартиры, телефон — все исчезло. Как будто и не было.

И вдруг меня пронзила мысль: «А как же мама?»

Я не видел маму уже три года. Она жила в другом городе, мы созванивались раз в неделю. Я ругал себя за то, что редко звоню. И вот теперь...

Я сжал пальцами переносицу. Нет, стоп. Хватит. Если я дам волю этому, то просто лягу на пол и завою. А это сейчас — непозволительная роскошь.

Я посмотрел на себя в зеркало. В этот раз отражение не показалось таким чужим. «Тебя зовут Алексей Воронов, — сказал я отражению. — Тебе двадцать пять лет. У тебя есть комната. У тебя есть паспорт. Этого мало, но это то, что у тебя есть».

Я подошел к окну. Во дворе, колодцем между домами, висело белье. По мощеной дорожке шла женщина с бидонами. На скамейке сидели старухи. Одна из них подняла голову и посмотрела на мое окно.

Я отпрянул. Сердце забилось. «Соседи всё видят» — всплыла в памяти невесть откуда взявшаяся фраза.

Что я знал о Воронове? Ничего. Я не знал, где он работает. Не знал, есть ли у него родители. Не знал, кто эти люди за стеной. Это было чертовски опасно. Один неверный шаг — и меня начнут расспрашивать. А что я смогу ответить?

Я начал методично обследовать комнату. Шкаф: две пары брюк, рубашка, пиджак, белье. На нижней полке — сверток в газете. Я развернул его. Внутри — пачка денег. Я пересчитал: шестьдесят три рубля. По моим смутным представлениям о ценах, это было не так уж мало — примерно две трети месячной зарплаты инженера. Но я мог ошибаться.

С газетного обрывка, в который были завернуты деньги, на меня смотрела фотография. Я вгляделся. «Советский космонавт Герман Титов успешно выполнил программу полета». Подпись под снимком была смазана, но смысл ясен. Значит, космическая гонка уже идет. Гагарин уже слетал.

Я отложил деньги. В столе, в верхнем ящике, лежали какие-то бумаги. Справка с места работы. Я жадно вчитался.

«Выдана Воронову А.И. в том, что он действительно работает в НИИ-35 в должности техника-наладчика».

НИИ-35. Что это? Никогда не слышал. Но теперь я знал, куда я вчера не пошел на работу.

В дверь постучали.

Я замер. Стук повторился — уже настойчивее.

— Воронов! — голос был женский, немолодой, с ворчливыми нотками. — Ты дома?

Я не ответил. Просто стоял посреди комнаты, прижимая к груди злополучную справку, и смотрел на дверь. Из-под нее пробивалась полоска тусклого света.

— Алексей! Я знаю, что ты там! — продолжала женщина. — У тебя утром почтальон был. Я сказала, чтоб телеграмму мне оставил. От твоей матери!

Телеграмма. От матери Воронова. Моей матери.

Я сглотнул. Горло пересохло. Нужно было открыть. Но я не знал, кто эта женщина. Я не знал, как с ней разговаривать. Как к ней обращаться? По имени-отчеству? «Товарищ»? Просто «женщина»? Я не знал.

— Сейчас! — выдавил я.

Голос прозвучал хрипло, но по-молодому.

Я подошел к двери, щелкнул замком. На пороге стояла грузная женщина в синем халате и с бигуди. В руке она держала сложенный листок бумаги.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Здорово, коли не шутишь, — усмехнулась она, окидывая меня взглядом. — Ты что, нездоров? Бледный, как поганка. И смотрю, вчера на работу не ходил. Случилось чего?

— Голова кружится, — сказал я, отводя взгляд. — С утра. Спал плохо.

— То-то и видно, — она протянула мне телеграмму. — Держи. От матери твоей, из Калинина.

Я взял листок. Он был легким, но в руке показался свинцовым.

— Спасибо, — сказал я.

— Ты бы поел чего, — вдруг смягчилась соседка. — А то смотришься неважно.

— Хорошо. Спасибо.

Она постояла еще пару секунд, как будто ожидая, что я приглашу ее войти. Потом развернулась и, шаркая тапками, пошла по коридору.

Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Медленно сполз вниз, на корточки. В голове шумело. Телеграмма жгла ладонь.

Мама Алексея жива. Она в Калинине. Она ищет сына.

Я не знал, что чувствовать. Этот парень, в чьем теле я оказался, был для меня никем. Но где-то там была женщина, которая любила его и ждала вестей. И теперь я — единственный, кто мог ей ответить. Это неправильно. Это подло. Но выбора у меня не было.

Я развернул листок. На серой телеграфной бумаге, наклеенной на бланк, было отпечатано:

«БЕСПОКОЮСЬ ТВОЕМ ЗДОРОВЬЕ ЗПТ НЕМЕДЛЕННО СООБЩИ О СЕБЕ ТЧК МАМА»

Я прочитал это трижды. Потом сложил телеграмму и сунул в карман брюк. Чужой карман. Чужие брюки. Чужая мама.

Я поднялся. Прошел к умывальнику в общем коридоре. Пустил ледяную воду, долго плескал в лицо. Зеркало над раковиной было старым, с ржавыми подтеками. Из него на меня смотрел Алексей Воронов.

Я вгляделся в его лицо. Молодое, измученное, с тенью страха в серых глазах. Но это было уже не совсем чужое лицо. Я начинал привыкать к нему.

«Ладно, — подумал я, вытираясь чужим полотенцем. — Разберемся. Но сначала — нужно понять, что здесь происходит».

Глава 2. Соседи и тени

Телеграмму я решил пока не трогать. Положил на стол, придавил стеклянной чернильницей, чтобы не улетела от сквозняка. Ответить я всегда успею. Сначала нужно было понять, как здесь жить.

Я вернулся к шкафу. На верхней полке, за стопкой постельного белья, нашел трудовую книжку. Маленькая, в серой обложке. Я открыл ее. Записи были сделаны аккуратным почерком, чернилами. «Воронов Алексей Иванович. Образование: среднее техническое. Специальность: техник-электрик». Далее — места работы. Первая запись: «1955 г. Принят на должность ученика токаря на завод "Красный пролетарий"». Вторая: «1958 г. Переведен на должность техника в НИИ-35». И все. Никаких поощрений, взысканий. Обычная биография.

Я перевернул страницу. Вкладыш. Справка о том, что Воронов освобождается от воинской обязанности по состоянию здоровья. Диагноз был написан неразборчиво, но я разобрал слово «миопия». Близорукость. Значит, очки носил? Но в комнате очков не было. Я машинально прищурился, проверяя зрение. Глаза видели хорошо. Видимо, в этом теле зрение было нормальным, а справка липовая? Или очки остались на работе? Ладно.

Я выдвинул нижний ящик стола. Там лежали старые газеты, перевязанные бечевкой, несколько конвертов и потрепанная записная книжка. Я взял книжку. Страницы были исписаны мелкими, убористыми буквами. Телефоны, адреса, какие-то пометки. «Иванов — долг 10 р.», «Галя — не звонить», «Сергеев — передать чертежи». Я пролистал. Много непонятного. Но кое-что зацепило: на последней странице, в уголке, карандашом было написано: «Ключ от мастерской — у Мироныча».

Мироныч. Кто это? Коллега? Сосед? Я не знал.

Я перебрал конверты. Один был от матери — обратный адрес: город Калинин, улица Союзная, дом 7. Я вскрыл его. Внутри был сложенный листок. Я развернул. Почерк был женским, с наклоном вправо.

«Здравствуй, дорогой Лешенька!»

Я остановился. Вот оно. Значит, мать звала его Лешенькой.

«У нас все хорошо. Отец болеет, но держится. Ты не приезжаешь уже полгода, и я места себе не нахожу. Напиши хоть пару слов. Как твоя работа? Как здоровье? Береги себя, сынок. Жду весточки. Твоя мама».

Я перечитал дважды. Потом сложил письмо и убрал обратно в конверт. Значит, отец жив, но болеет. Мать пишет из Калинина. Воронов не отвечал полгода. Это многое объясняло.

Я сел за стол и взял ручку. Теперь я знал, как начать. «Здравствуй, дорогая мама!» — вывел я. Потом остановился. Что писать? Я не знал, как обращаться к отцу. «Папа» или «отец»? Я выбрал «отец» — так, кажется, было принято.

Слова давались тяжело. Я не знал этого человека, но писал от его имени. Это было похоже на подделку. Но иначе было нельзя. Я писал о том, что жив, здоров, что с работой все в порядке, что приеду в отпуск, как только смогу. Ничего лишнего. Ничего, что могло бы выдать меня.

Я сложил листок, нашел в ящике конверт, надписал адрес. Сунул письмо в карман.

Теперь — на улицу.

Но сначала — осмотреться. Я открыл дверь в коридор. Тихо. Я прошел к умывальнику, умылся, почистил зубы пальцем с содой, которую нашел на полке. Сода была в жестяной банке. На вкус — гадость. Но зубы стали гладкими.

Из кухни пахло жареным луком. Я пошел туда. На общей плите стояла сковорода с картошкой. Пожилая женщина в переднике помешивала ее. Увидев меня, она обернулась.

— О, Леша, — сказала она. — Вышел. А я уж хотела стучать.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуй, коли не шутишь, — она усмехнулась. — Ты что, заболел? Бледный какой-то.

— Голова кружится. Спал плохо.

— Понятно. Ты бы хоть поел. Вон, чайник горячий. Сделай себе чаю.

Я кивнул. Налил кипятку в кружку, которая стояла на полке. Кружка была с синим цветком. Отхлебнул.

— Ты матери-то ответь, — сказала женщина, не поворачиваясь. — Телеграмму я тебе передала. А она, поди, волнуется.

— Ответил, — сказал я. — Сейчас пойду на почту.

— Ну и молодец. — Она вытерла руки о фартук. — А то смотрю, ты сам не свой вчера был.

Я замер. Вчера. Что было вчера?

— Что вчера? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Женщина обернулась и посмотрела на меня.

— Ну, как что? Ты пришел вечером, лица на тебе не было. В комнату заперся. Я стучала — ты не открыл. Вот я и подумала, не случилось ли чего.

Я сглотнул. Значит, вчера с Вороновым что-то произошло. Что-то, что заставило его запереться. И, возможно, это связано с царапиной на виске.

— Да нет, — сказал я. — Просто устал.

— Ну смотри. — Она снова отвернулась к сковороде. — А то я уж хотела участковому звонить.

Участковому. Этого еще не хватало.

Я допил чай, поблагодарил и вышел. В комнате я взял деньги, пересчитал. Шестьдесят три рубля. Положил в карман. Надел пиджак. Вышел.

На лестничной клетке было темно. Ступени стерты. Пахло кошками. Я спустился, толкнул тяжелую подъездную дверь.

Солнце ударило в глаза. Я зажмурился. Пахло тополями, бензином, пылью. Двор был залит светом. На скамейке сидели три старухи. Они посмотрели на меня, но ничего не сказали. Только одна, в темном платке, проводила взглядом.

Я пошел к арке. Навстречу мне шла женщина с коляской. Коляска была странной, низкой, на больших колесах. Я посторонился. Женщина улыбнулась. Я кивнул.

На проспекте было шумно. Звенели трамваи. Проехала «Волга». Потом автобус с круглыми фарами. Люди шли по тротуарам, спешили. Я встал на мгновение, пропуская поток.

Мне нужно было найти почту. Я повертел головой. Вывески: «Гастроном», «Аптека», «Химчистка». Почты не было. Я пошел наугад, стараясь не привлекать внимания.

Через два квартала я увидел синий ящик для писем. Подошел, опустил конверт. Потом зашагал обратно.

На углу я заметил газетный киоск. На витрине — свежие газеты. Я подошел. Заголовки: «Трудовые победы советского народа», «Решения Пленума ЦК». Я купил «Вечернюю Москву» за две копейки. Просто чтобы посмотреть.

Вернувшись во двор, я снова попал под взгляды старух. Они переглянулись. Я ускорил шаг.

В комнате я развернул газету. И тут же наткнулся на маленькую заметку внизу второй полосы: «Хроника происшествий. В ночь на 2 июня в районе Ленинградского проспекта произошло дорожно-транспортное происшествие. Водитель автомобиля "Москвич" совершил наезд на пешехода. Пострадавший доставлен в больницу. Личность устанавливается».

Я отложил газету. Ночь на 2 июня. Вчера. Ленинградский проспект. Царапина на виске. Воронов пришел вечером сам не свой.

Может, это просто совпадение. Но что-то в этом было. Что-то, что не давало покоя.

Я снова взял записную книжку. «Ключ от мастерской — у Мироныча». Если Воронов был техником-наладчиком, у него могла быть мастерская. А если он вчера попал в аварию, то, возможно, он знал того водителя. Или того пешехода.

Я потер виски. В висках нарастал шум, как будто кто-то крутил ручку старого телефона.

И только тогда заметил записку.

Она лежала на столе, рядом с чернильницей. Я не оставлял ее. Я был уверен.

Я подошел. Записка была написана печатными буквами.

«ВОРОНОВ, НЕ ИГРАЙ С ОГНЕМ. ТЫ ЗНАЕШЬ, О ЧЕМ Я».

Я перечитал. По спине пробежал холодок.

«Я не знал, — подумал я. — И это было хуже всего».

Глава 3. Чужая тень

Записка не давала покоя. Я сидел на стуле, смотрел на нее и пытался сообразить, кто мог ее подбросить. Дверь я запирал, когда уходил на почту. Ключ был у меня. Но дверь в коммуналке — это не крепость. Замок старый, язычок едва держался. Любой сосед мог отпереть его гвоздем. Или кто-то вошел, пока я был на кухне. Я не запирал дверь, когда ходил умываться и пить чай. Значит, у этого человека было время.

Я перечитал записку. «Не играй с огнем. Ты знаешь, о чем я». Что за огонь? Что Воронов знал? Я не знал ничего. И это пугало больше всего.

Я спрятал записку в ящик стола, под газеты. Потом достал записную книжку. Нужно было понять, что за человек был Воронов. Я пролистал страницы. Телефоны: «Мироныч — 3-45-67», «Сергеев — 2-18-90», «Галя — 4-12-33» (зачеркнуто, рядом приписано «не звонить»). Адреса: «Иванов, ул. Строителей, д. 5, кв. 12». И еще: «Мастерская, ул. Правды, 10». Ключ от мастерской — у Мироныча. Значит, у Воронова была мастерская. Но где ключ? В кармане? Я пошарил в карманах брюк. Ничего, кроме платка. В пиджаке — тоже. Может, ключ на работе или у Мироныча.

Я закрыл книжку. Потом вспомнил про трудовую. Перечитал. «НИИ-35». Что это за институт? Я напряг память. В моей истории это был НИИ точной механики и вычислительной техники? Или что-то связанное с полупроводниками? Я не помнил. Но техник-наладчик в НИИ — это, скорее всего, обслуживание оборудования. Электроника, лампы, реле. Я мог бы с этим справиться, если бы знал, что за оборудование. Но я не знал.

Я подошел к окну. За ним уже смеркалось. День пролетел незаметно. Я просидел в комнате, разбирая бумаги, до вечера. Желудок сводило. Я купил продукты, но так и не поел. Надо было поужинать.

Я вышел на кухню. Там было пусто. На плите стоял остывший чайник. Я налил кипяток в кружку, отрезал хлеба, намазал маслом. Сел за общий стол. Вкус был простой, но я почувствовал, как силы возвращаются.

Вошел сосед — мужчина лет сорока, в майке, с полотенцем на плече. Увидел меня, кивнул.

— Вечер добрый, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответил я.

— Ты как, отошел? — спросил он, наливая себе чай.

— Да, лучше.

— Ну-ну. А то вчера на тебе лица не было.

Опять вчера. Что же случилось? Я не мог спросить прямо — это вызвало бы подозрения. Но я мог попытаться вытянуть информацию.

— Да, вчера тяжелый день был, — сказал я осторожно. — На работе навалилось.

— На работе? — он хмыкнул. — А я думал, ты с Галкой своей поругался. Она вчера приходила, стучала, а ты не открыл. Стояла в коридоре, плакала.

У меня внутри похолодело. Галя. Та самая, которой «не звонить». Она приходила вчера. Воронов не открыл. И она плакала.

— Понятно, — сказал я, стараясь не выдать волнения. — Ну, бывает.

— Бывает, — согласился сосед. — Только ты не тяни, а то девка совсем изведется. Она ж тебя любит.

Я кивнул. Сосед допил чай и ушел. Я остался один на кухне. Значит, у Воронова была девушка. И, судя по всему, он с ней поругался. Или не поругался, а просто не открыл. И она плакала в коридоре. А я теперь должен как-то с этим жить.

Я вернулся в комнату. В голове крутились обрывки. Галя, Мироныч, записка, НИИ-35. Все это складывалось в какую-то мозаику, но я не видел картины. Мне нужно было больше информации. Но где ее взять?

Я решил обыскать комнату еще раз, более тщательно. Открыл шкаф, выдвинул ящики, прощупал одежду. В кармане старого пиджака нашел квитанцию из химчистки. На ней дата: 28 мая. И фамилия: Воронов. Я отложил. В другом кармане — трамвайный билет. На столе под скатертью — обрывок газеты с кроссвордом. Я развернул. Кроссворд был решен наполовину. На полях — карандашные пометки. Одна из них: «Позвонить М. до вторника».

М. — это Мироныч? Или кто-то еще? Я запомнил.

На дне шкафа, под ворохом тряпья, я нашел завернутую в тряпицу предмет. Это была фотография. Молодая женщина с темными волосами, улыбается в объектив. На обороте надпись: «Леше от Гали. Июнь 1961». Значит, они вместе уже год. Или были вместе.

Я смотрел на фотографию. Красивое лицо, открытая улыбка. Я не знал эту девушку, но она знала меня. Точнее, Воронова. И теперь она, возможно, страдает из-за того, что я здесь.

Я положил фотографию обратно. Мне стало не по себе. Я — самозванец, укравший чужую жизнь. И в этой жизни есть люди, которые мне не чужие. Точнее, они чужие мне, но я для них — близкий человек. Это было невыносимо.

Я сел на кровать. Пружины скрипнули. Я думал о том, что делать дальше. Мне нужно было завтра как-то прожить воскресенье, а в понедельник пойти на работу. Но как я пойду на работу, если я ничего не знаю? Меня сразу раскусят. Но не пойти — еще хуже: начнут искать, придут домой.

Может, позвонить Миронычу? Сказать, что заболел, попросить отгул. Но я не знаю, кто он — начальник, коллега, друг. И не знаю, как он ко мне относится. Если я позвоню и скажу что-то не то, будет хуже.

Я решил, что утро вечера мудренее. Завтра будет воскресенье, и я смогу спокойно обдумать. А пока — спать.

Я разделся, лег. Одеяло пахло пылью. Я долго ворочался, прислушиваясь к звукам коммуналки: где-то капала вода, скрипели половицы, за стеной бормотало радио. Под эти звуки я провалился в сон.

Мне снился мой мир. Снился смартфон, светящийся в темноте. Снилась мама, зовущая меня по имени. Но ее голос был далеким, и я не мог ответить.

Проснулся я от стука в дверь. За окном было уже светло. Я поднял голову. Стук повторился — тихий, неуверенный.

— Леша, ты дома? — голос был женский, молодой, с дрожью.

Я сел на кровати. Сердце забилось. Галя. Это она.

Я не знал, что делать. Открыть? Не открыть? Если не открою, она снова уйдет в слезах, а соседи будут смотреть. Если открою — я не знаю, как себя вести.

Стук повторился.

— Леша, пожалуйста, открой. Мне нужно с тобой поговорить.

Я встал, натянул брюки. Подошел к двери. Рука дрожала. Я открыл.

На пороге стояла девушка. Та самая, с фотографии. Только сейчас она была бледной, с красными от слез глазами. Волосы собраны в небрежный пучок. Одета в простое платье. Она теребила в руках маленький платочек, скручивая его в жгут.

— Здравствуй, — сказала она тихо.

— Здравствуй, — ответил я.

Пауза. Она смотрела на меня, я — на нее. Я не знал, что говорить. В голове билась мысль: «Кто она? Почему она плачет? Что я ей сделал?» Но я не мог спросить.

— Можно войти? — спросила она.

Я посторонился. Она вошла, встала посреди комнаты. Я закрыл дверь.

— Ты вчера не открыл, — сказала она, не глядя на меня. — Я приходила. Плакала в коридоре. А ты даже не вышел.

Я молчал. Что я мог сказать?

— Я знаю, ты злишься, — продолжала она. — Но я не сделала ничего плохого. Просто... я боюсь за тебя.

— За меня? — вырвалось у меня.

Она подняла глаза. В них была тревога.

— Да. Ты вчера был сам не свой. Я видела тебя вечером. Ты шел по улице, шатался. Я окликнула, но ты не услышал. А потом ты заперся и не отвечал. Я испугалась.

Я сглотнул. Значит, она видела Воронова вчера вечером, после того как он пришел с той аварии? Или до? Я не знал.

— Со мной все в порядке, — сказал я, стараясь говорить ровно.

— Неправда, — она покачала головой. — Ты изменился. Я чувствую.

Она сделала шаг ко мне. Я отступил. Она остановилась, на лице отразилась боль.

— Леша, что с тобой? — прошептала она. — Ты как чужой.

Вот оно. Момент истины. Я не мог больше притворяться. Но и правду сказать не мог.

— Прости, — сказал я. — Я просто очень устал. Вчера был тяжелый день.

Она смотрела на меня, и я видел, что она не верит. Но она не стала спорить. Просто подошла к столу, взяла фотографию, ту самую, что лежала на видном месте. Видимо, я забыл убрать.

— Ты смотрел на нее, — сказала она.

— Да.

— Ты меня еще любишь?

Вопрос повис в воздухе. Я не знал, что ответить. Я не любил ее. Я вообще не знал эту женщину. Но сказать «нет» — значит разбить сердце человеку, который не сделал мне ничего плохого.

— Я не знаю, — ответил я честно.

Она вздрогнула, как от пощечины. Положила фотографию на место.

— Понятно, — сказала она севшим голосом. — Ты уже все решил.

— Нет, я...

— Не надо. — Она выпрямилась. — Я поняла.

Она повернулась к двери. Я не остановил ее. Просто стоял и смотрел, как она уходит.

У двери она обернулась.

— Береги себя, Леша. И не ходи один по вечерам. Вчера я видела возле твоего дома человека. Он стоял за деревом и смотрел на твои окна.

Я похолодел.

— Какого человека?

— Не знаю. В плаще, хотя на улице тепло. Он стоял долго, потом ушел. Я испугалась.

Она вышла, тихо закрыв дверь. Я остался один.

Человек в плаще. Записка. Авария. Все это складывалось в одну пугающую картину.

Я подошел к окну и выглянул. Во дворе было пусто. Только старухи на лавочке. Но теперь они показались мне не просто любопытными соседками. Они могли быть свидетелями. Или кем-то еще.

Я отошел от окна. Мне нужно было срочно разобраться, что происходит. Пока не стало слишком поздно.

Глава 4. Мастерская на Правде

После ухода Гали я долго стоял посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. В голове крутились обрывки: человек в плаще, записка, авария. Я чувствовал себя зверем, загнанным в угол, но не знал, от кого бежать.

Я подошел к двери, запер ее на ключ. Потом подошел к окну, плотнее задернул занавеску. В комнате стало сумрачно. Я сел на кровать, обхватил голову руками. Нужно было что-то делать. Но что?

Взгляд упал на записную книжку, оставленную на столе. Я снова открыл ее на странице с адресами. «Мастерская, ул. Правды, 10». И пометка: «Ключ от мастерской — у Мироныча». Если я хочу понять, что происходит, нужно идти туда. Возможно, там я найду ответы. Или хотя бы Мироныча.

Но сначала — телефон. В коридоре висел общий аппарат. Я мог позвонить Миронычу. В книжке был номер: 3-45-67. Я колебался. Звонить или идти? Звонок безопаснее: не нужно никуда идти, не нужно светиться. Но я не знал, как разговаривать. А вдруг Мироныч поймет, что я не Воронов? И все же, это был шанс.

Я вышел в коридор. Телефон висел на стене, старый, с диском. Я снял трубку. Гудок. Набрал номер. Длинные гудки. Один, второй, третий. Никто не брал. Я повесил трубку. Не судьба.

Тогда — идти. Я оделся, взял деньги, записную книжку. Ключ от комнаты сунул в карман. Вышел.

На улице было ветрено, пахло дождем. Я поднял воротник пиджака. Ленинградский проспект гудел. Я влился в поток. Нужно было доехать до Савёловского вокзала. Я сел на троллейбус. Ехали долго. Я стоял у окна, смотрел на проплывающие дома. Все было чужим. Вывески, афиши, люди. Я чувствовал себя пришельцем.

На остановке «Улица Правды» я вышел. Нашел дом 10. Старый, с облупившейся штукатуркой. Во дворе — деревянные сараи. Я обошел дом, ища вход в подвал. Нашел: железная дверь с замком. Рядом — окно, заколоченное фанерой, но одна доска оторвана. Я заглянул в щель. Темно. Я постучал. Тишина. Постоял. Никого.

Я решил подождать. Отошел к соседнему подъезду, встал в тень. Минут через десять во двор вошел коренастый мужчина в рабочей куртке. Он направился к двери подвала. Я вышел из укрытия.

— Мироныч? — окликнул я.

Мужчина обернулся. Прищурился.

— Воронов? Ты? — он подошел ближе. — Ты чего здесь? Я думал, ты болеешь.

— Уже лучше, — сказал я. — Зашел проверить.

— Проверить? — он усмехнулся. — Ну, пойдем, раз пришел.

Он отпер дверь. Мы спустились. В подвале пахло сыростью, паяльником, канифолью. Мироныч зажег лампочку. Я огляделся. Верстак, радиодетали, провода, стеллаж с лампами. В углу — разобранные телевизоры.

— Ну, как дела с заказом? — спросил Мироныч, садясь на табурет. — Доделал?

Я не знал, что ответить. Заказ. Что за заказ?

— Голова еще болит, — сказал я. — Вчера... я попал под машину. Слегка.

Мироныч нахмурился.

— Под машину? Это где? На Ленинградском? — он пристально посмотрел на меня. — Так это ты был? А я думал, ты просто сбежал.

— Нет, не сбежал. — Я старался говорить уверенно. — Отшибло немного память. Прости.

— Память? — Мироныч поднял бровь. — Это плохо. А про заказ помнишь?

Я сделал вид, что задумался.

— Смутно. Напомни.

Мироныч покачал головой.

— Воронов, не нравится мне это. Ты вчера ушел ни с того ни с сего. Теперь говоришь, память отшибло. А если ты не ты?

Я похолодел. Он подозревал. Нужно было срочно убедить его.

— Мироныч, это я. Просто... я действительно ударился. Вот, смотри. — Я показал царапину на виске. — Видишь?

Мироныч наклонился, посмотрел.

— Вижу. Ладно, верю. Но заказ все равно ждать не будет. Ты хоть помнишь, что мы делаем?

— Передатчик? — осторожно сказал я.

— Ну да. — Мироныч облегченно вздохнул. — Значит, не все забыл. Заказчик придет в четверг. Нужно успеть.

— Успеем, — сказал я, хотя сам в этом сомневался.

— Смотри. — Мироныч поднялся. — Схемы у тебя дома. Доделай там. Здесь больше не светись. Вчера возле мастерской крутился какой-то тип в плаще.

Я напрягся.

— В плаще? Что за тип?

— Не знаю. Стоял, смотрел. Я вышел — он ушел. — Мироныч посмотрел на меня. — Ты случаем не знаешь, кто это?

— Нет, — сказал я. — Но я его тоже видел возле своего дома.

Мироныч побледнел.

— Вот как. Тогда дело серьезное. Ты будь осторожен. И не ходи сюда без нужды. Встретимся в среду, проверим, что готово.

Он проводил меня до двери. Я вышел. Дождь усилился. Я поднял воротник и пошел к остановке. На душе было тревожно. Передатчик. Заказчик. Слежка. Я вляпался по уши.

У остановки я обернулся. На другой стороне улицы стоял человек. Он был без плаща, но смотрел на меня. Я быстро сел в подошедший троллейбус.

Глава 5. Схема

Дверь я запер на два оборота. Потом, не снимая пиджака, подошёл к окну и осторожно, одними пальцами, отодвинул край занавески. Двор был пуст. Мокрый асфальт блестел в свете одинокого фонаря. Скамейка, где днём сидели старухи, опустела. Я перевёл дух. Может, показалось? Нет. Я знал, что за мной следят. Это чувствовалось затылком, лопатками, тем неприятным холодком, который не спутать ни с чем.

Я снял пиджак, бросил на стул. Сел за стол. Достал из кармана записную книжку, перечитал: «Мастерская, ул. Правды, 10», «Ключ от мастерской — у Мироныча». Схемы дома. Я обыскал комнату ещё раз — не так, как днём, а методично, с отчаянием человека, который ищет иголку в стоге сена.

Ящики стола: бумаги, газеты, инструменты. Нижний ящик — старые тряпки. Я вытряхнул всё на пол. И только тогда заметил, что под кипой газет, на самом дне, лежит плоский свёрток, перетянутый бечёвкой. Я его не видел раньше, потому что он был приклеен скотчем к задней стенке ящика. Я оторвал. Развернул.

Листы миллиметровки, исписанные мелким карандашным почерком. Схемы. Я поднёс их к лампе. Прямоугольники, кружочки, линии. Резисторы, конденсаторы, катушки индуктивности, лампы. Коротковолновый передатчик. Я уставился на обозначения: R1, C3, L2. Вроде знакомо, но в голове — пустота.

Я включил паяльник. Старый, с деревянной ручкой, шнур в матерчатой оплётке. Жало нагревалось медленно. Я смотрел на схемы, как на египетские иероглифы. В моей прошлой жизни я был программистом, знал цифровую электронику. Но аналоговая ламповая техника — это другой мир. Высокое напряжение, накальные цепи, монтаж навесным способом. Я не умел.

Паника подступила к горлу. Если я не соберу передатчик, заказчик поймёт, что я не Воронов. А что будет потом — я боялся даже представить.

Я попытался мыслить логически. Что я знал? Передатчик нужен для связи. Возможно, нелегальный выход в эфир. Заказчик, судя по словам Мироныча, человек опасный. Значит, от меня ждут конкретный результат. Значит, я должен либо собрать, либо исчезнуть. Но исчезнуть в Москве 1962 года без документов, без денег, без связей — невозможно.

Я подошёл к окну, выглянул. У подъезда, под фонарём, стоял человек. Я замер. Он не двигался. Смотрел на мои окна. Я отпрянул. Сердце забилось о рёбра. Я быстро задёрнул занавеску, выключил свет. В темноте стало тихо, только слышно было, как в висках стучит кровь.

Я сел на пол, прислонившись к стене. Мне нужно было что-то делать. Я не мог сидеть и ждать.

Решение пришло внезапно: идти к Миронычу. Не в мастерскую, а к нему домой. Адрес был в книжке. Я встал, оделся. Ночь, конечно, но выбора не было. Я должен попросить его помочь. Или хотя бы узнать, что именно нужно делать.

Я вышел. В подъезде пахло сыростью и кошками. Я ступал тихо, но половицы скрипели. На улице было пусто. Человек под фонарём исчез. Я пошёл быстро, не оглядываясь, но краем глаза ловил тени в подворотнях.

Дом Мироныча — старый, с облупленной штукатуркой. Квартира на втором этаже. Я поднялся, постучал. Тишина. Постучал ещё. За дверью послышалось шарканье.

— Кто? — раздался хриплый голос.

— Это Воронов, — сказал я.

Дверь приоткрылась. Мироныч, в майке, с заспанным лицом, уставился на меня.

— Ты чего ночью? — он нахмурился.

— Извини, Мироныч. Дело срочное. Я не могу собрать передатчик.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул:

— Заходи.

Мы прошли на кухню. Он налил мне чаю. Я рассказал, что после удара у меня с памятью совсем плохо, что я не помню, как паять. Мироныч слушал, хмурился.

— Ладно, — сказал он наконец. — Завтра утром придёшь в мастерскую. Я покажу, что и как. А сейчас иди домой и не высовывайся. За тобой следят.

— Я знаю.

— Вот и помалкивай. И смотри, не подведи.

Я кивнул, допил чай и ушёл. На обратном пути я заметил тень в арке, но не остановился. Дома, не раздеваясь, рухнул на кровать. Сон не шёл. Я лежал, глядя в потолок, и думал о Гале. Она, наверное, уже спит. Или плачет. Я причиняю ей боль, сам того не желая.

Утром, в воскресенье, я проснулся от стука. Вскочил. В дверь колотили.

— Воронов, открой! — это был Мироныч.

Я открыл. Он ввалился в комнату, бледный.

— Беда, — выдохнул он. — Мастерскую вскрыли ночью. Всё перевернули, детали забрали.

Я похолодел.

— Кто?

— Не знаю. Но я видел возле дома человека в плаще. И ещё: тебе записка. На столе лежала.

Я обернулся. На столе, рядом со схемами, лежал конверт. Я подошёл, взял. Внутри — листок.

«ВОРОНОВ, У ТЕБЯ ОСТАЛОСЬ ДВА ДНЯ. И НЕ БЕГАЙ ОТ НАС».

Я скомкал листок. Вот оно. Всё сходится. Теперь я знал: это не просто слежка. Это охота.

Глава 6. Двое суток

Записка лежала на столе. Я смотрел на нее, не решаясь прикоснуться. «У тебя осталось два дня. И не бегай от нас». Слова били наотмашь. Я скомкал листок, швырнул в угол. Внутри все оборвалось.

Мироныч топтался у двери, кусал губу.

— Что делать-то? — спросил он, понизив голос до шепота.

Я не знал. В висках стучало. Я подошел к окну, выглянул. Двор был пуст, но это ничего не значило. Они могли быть где угодно: за углом, в подъезде, в соседнем доме, в моей голове.

— Нужно идти в мастерскую, — сказал я. — Оценить ущерб.

— Ты с ума сошел? — Мироныч всплеснул руками. — А вдруг там засада?

— А что сидеть? Через два дня заказчик придет. Если мы не отдадим передатчик, нам конец. Или ты думаешь, он пощадит?

Мироныч выругался, потер лицо ладонями.

— Ладно, черт с тобой. Только быстро. И если что — бежим.

Мы вышли. Моросил дождь, небо висело низкое, серое, как старая простыня. Я натянул кепку, поднял воротник. Мироныч шагал рядом, озираясь, как затравленный зверь. На трамвае доехали до Савеловского. Вагон был полупустой, но мне казалось, что все смотрят на нас. Я не мог избавиться от ощущения, что мы на прицеле, что каждый пассажир — потенциальный соглядатай.

У дома 10 по улице Правды остановились. Дверь в подвал была приоткрыта. Мироныч толкнул ее, петли заскрипели, как старые кости.

— Я первый, — шепнул он, и мы спустились.

В мастерской царил разгром. Ящики выпотрошены, детали рассыпаны по полу, стеллажи перевернуты. В углу валялись разбитые радиолампы, осколки стекла хрустели под ногами. Мироныч охнул, схватился за голову.

— Сволочи! Всё забрали!

Я огляделся. Верстак был пуст, но на полу, среди мусора, я заметил несколько уцелевших резисторов и пару конденсаторов. И главное — в дальнем углу, под куском фанеры, стоял старый телевизор «Рубин». Я подошел, приподнял фанеру. Телевизор был разобран наполовину, но внутри еще оставались лампы.

— Мироныч, смотри, — позвал я. — Можно использовать.

Он подошел, заглянул.

— Разобрать? Ты умеешь?

— Попробую. В телевизоре полно радиодеталей. Лампы, катушки, конденсаторы. Нам хватит.

Мироныч с сомнением покачал головой, но кивнул.

— Ладно, забирай. Только быстро. Не нравится мне здесь.

Мы погрузили телевизор на старую тележку, найденную в подвале, и повезли к Миронычу домой. Он жил в двух кварталах, в комнате, захламленной старыми радиодеталями, журналами и пустыми бутылками. На столе громоздились паяльники, провода, банки с канифолью. В комнате пахло табаком, пылью и канифолью. На стене тикали старые ходики с гирями. Мы разложили все.

— Я не знаю, как паять, — признался я. — Совсем.

— А я думал, ты в этом деле мастер. — Мироныч усмехнулся, но в глазах его был страх. — Ладно, я сам спаяю. Ты мне поможешь. Держи паяльник, покажу.

Он включил старый паяльник, через несколько минут запахло канифолью. Мироныч ловко орудовал жалом, припаивая детали к плате. Я подавал компоненты, зачищал провода, но руки дрожали. Я боялся, что испорчу что-нибудь. Работа шла медленно, с перерывами на ругань и перекур.

В перерыве Мироныч закурил, пуская дым в потолок.

— Слушай, Воронов, а ты не думал, кто мог нас сдать? — спросил он. — Кто-то же знал про мастерскую.

— Заказчик? — предположил я.

— Не, заказчик сам заинтересован, чтобы все было тихо. — Мироныч затушил папиросу. — Может, сосед твой? Или эта твоя Галка?

Я вздрогнул.

— Галя не могла.

— А ты уверен? — Мироныч прищурился. — Она же к тебе ходит. Может, видела что-то.

Я промолчал. Мысль о том, что Галя может быть замешана, была невыносима. Но я не знал, кому верить. В этой игре все были под подозрением.

К вечеру мы собрали основную плату. Осталось намотать катушки. Мироныч сказал, что это самое сложное, и отложил на завтра.

— Завтра утром доделаем, — сказал он. — А сейчас иди домой. Тебе надо отдохнуть. Вид у тебя, как у покойника.

Я кивнул. По дороге домой зашел в гастроном, купил хлеба и колбасы. В подъезде, у почтовых ящиков, стояла Галя. Она обернулась, увидела меня, и лицо ее вспыхнуло. Она была в легком плаще, на голове — косынка, с которой стекали капли дождя.

— Леша! Я тебя ждала. — Она подошла, заглянула в глаза. — Ты опять весь день где-то пропадал.

— Работа, — буркнул я.

— Работа? В воскресенье? — Она покачала головой. — Леша, я же вижу, что у тебя неприятности. Скажи мне, что случилось.

Я хотел ответить что-то резкое, но слова застряли. Она смотрела на меня с такой надеждой, что у меня сжалось сердце. Я не мог ее обманывать, но и правду сказать не мог.

— Галя, я не могу тебе ничего объяснить, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Просто поверь, что так надо. Не ходи за мной. Не спрашивай.

— Но почему? — Она схватила меня за руку. — Я люблю тебя. Я помогу.

Я высвободил руку. Это было больно, но иначе нельзя.

— Прости. Так будет лучше для тебя.

Я пошел вверх по лестнице, чувствуя на себе ее взгляд. Наверху, у двери, я обернулся. Галя все еще стояла, опустив голову. Мне захотелось вернуться, обнять ее, но я не имел права.

Дома я заперся. Сел на кровать, не раздеваясь. Внутри все горело. Я причинял ей боль, но не мог поступить иначе. Чем меньше она знает, тем безопаснее.

Ночью я не спал. Сидел у окна, смотрел на двор. В три часа ночи у арки появился человек в плаще. Он стоял неподвижно, как изваяние. Я не отрывал от него глаз. Через десять минут он ушел, растворился в темноте. Я остался сидеть, прижавшись к стене. Они знают, где я живу. Они знают все.

Утром в понедельник я поехал к Миронычу. Он уже ждал с дымящимся паяльником.

— Давай, осталось немного, — бодро сказал он, но глаза были красные от недосыпа.

Мы намотали катушки, спаяли, проверили монтаж. К полудню передатчик был готов. Мироныч откинулся на стуле, вытер пот.

— Готово. Если заказчик не придерется, проканает.

Я посмотрел на аппарат. Он был неказистый, но настоящий. Я не знал, куда он пойдет и для чего. Внутри все сжималось от страха и отвращения. Я, человек из 2024 года, собираю шпионский передатчик в СССР. Это безумие. Но выбора не было.

— А вдруг он снова придет раньше? — спросил я.

— Не должен. Но если что, мы готовы. — Мироныч подмигнул. — И вот еще что. Я вчера видел возле мастерской того типа. Стоял, смотрел. Я его запомнил. Если увижу снова, поговорю.

— Лучше не связывайся, — предупредил я.

— Ладно, разберемся.

Я ушел. На улице снова моросил дождь. Я шел, не замечая дороги. В голове крутились обрывки: передатчик, заказчик, слежка, Галя. Я в полной темноте.

У подъезда я остановился. На двери моей комнаты висел листок. Я сорвал его.

«ПОЗДРАВЛЯЮ, ВОРОНОВ. ЖДУ В ЧЕТВЕРГ. БУДЬ ОДИН. ЗАКАЗЧИК».

Я огляделся. Коридор был пуст. Я сжал листок. Они знают, где я живу. Они знают, что передатчик готов. Они все знают. Я запер дверь, задвинул засов, сел на пол. Меня трясло. В ловушке. Я в ловушке.

Глава 7. Четверг

До четверга я почти не спал. Дни превратились в один непрерывный, липкий кошмар. В понедельник, вторник и среду я ездил к Миронычу, помогал доводить передатчик. Мы работали молча, изредка перебрасываясь короткими фразами. Мироныч нервничал, часто курил, ругался, когда что-то не получалось. Я же был как в тумане — все мысли только о предстоящей встрече.

В среду вечером, когда мы закончили, Мироныч протянул мне конверт.

— Держи. Это тебе.

— Что это?

— Записка. Я нашёл её утром под дверью мастерской. Там адрес и время. Я уж подумал, что это мне, но написано «Воронову». Бери.

Я взял конверт. Внутри — небольшой листок, отпечатанный на машинке: «Старый фонтан, угол Бутырской и Долгоруковской, 9 вечера, 5 июня. Приходи один. Без фокусов».

— Понятно. — Я спрятал конверт в карман.

— Смотри, Воронов. — Мироныч посмотрел на меня серьёзно. — Я буду неподалёку. Если что, свистну. Только не геройствуй. Отдай товар и сразу уходи.

— Хорошо, — ответил я.

Я забрал передатчик, завёрнутый в старую газету, и поехал домой. Всю дорогу прижимал его к груди, чувствуя, как сквозь бумагу пробивается тепло — нагретые от работы лампы. Или это мои руки горели от страха.

Дома я спрятал передатчик под кровать, задвинул глубже. Сел на пол, прислонился спиной к стене. Мысли путались. Завтра всё решится. Или я выйду из этой истории живым, или... Об этом не хотелось думать.

Я подумал о Гале. Она не приходила с воскресенья. Наверное, обиделась. Или, может, что-то почувствовала. В коридоре я иногда ловил её взгляд из-за приоткрытой двери — кажется, она жила в соседней квартире. Но она не подходила. Я не знал, радоваться этому или огорчаться.

Ночью в среду я не спал. В три часа, как по расписанию, в арке снова появился человек в плаще. Я смотрел на него из-за занавески. Он стоял неподвижно, потом медленно ушёл. Я уже привык к его визитам. И от этого было жутко: меня не просто пасли, а демонстративно, нагло, давая понять, что я в поле зрения.

В четверг утром я встал с чугунной головой. Умылся ледяной водой, побрился. Надел чистую рубашку, брюки. В карман положил передатчик, завёрнутый в газету. Вышел из дому в половине девятого.

До места я добрался на трамвае. Вышел на остановке, огляделся. Вечер был тёплый, пахло тополями и пылью. Я направился к старому фонтану на углу Бутырской и Долгоруковской. Это был небольшой сквер с сухим фонтаном, заваленным прошлогодними листьями. Вокруг — никого, только пара прохожих поодаль. Я сел на скамейку и стал ждать.

Минуты тянулись, как часы. Я прокручивал в голове сценарии: что сказать, как держать руки, куда бежать, если всё пойдёт не так. Но в глубине души понимал: бежать некуда.

В девять часов вечера из-за угла вышел человек. Он был в длинном сером плаще, хотя вечер был тёплый. Шляпа низко надвинута на лоб. Лица почти не видно. Он подошёл, сел рядом, но не слишком близко.

— Воронов, — произнёс он. Голос был низкий, с хрипотцой, как будто он простужен. — Принёс?

Я молча достал свёрток, протянул ему. Он взял, аккуратно развернул газету, осмотрел передатчик. Кивнул.

— Неплохо. Мироныч постарался?

— Да.

— А ты? — он повернул голову, и я впервые увидел его глаза. Тёмные, холодные, но с каким-то усталым прищуром. — Ты, говорят, память потерял?

Я сглотнул.

— Слегка. После аварии.

— Ну-ну. — Он усмехнулся. — Ты бы поаккуратнее. А то, знаешь, люди с памятью иногда и совесть теряют.

Я промолчал.

— Ладно. Деньги у меня с собой. Держи. — Он достал из внутреннего кармана пачку купюр, перетянутую резинкой, и протянул мне. — Здесь пятьсот. Как договаривались.

Я взял деньги, не пересчитывая, спрятал в карман. Руки дрожали.

— А теперь, Воронов, слушай внимательно. — Он наклонился ближе, понизив голос. — Ты сделал одну работу. Будут другие. Не советую отказываться. И не советую болтать. Иначе пожалеешь.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Я не болтливый, — выдавил я.

— Вот и славно. — Он поднялся. — Через две недели получишь следующее задание. Инструкции придут по почте. И не вздумай исчезнуть.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Я остался сидеть на скамейке, сжимая в кармане деньги. В голове шумело. Я только что продал шпионский передатчик. Я стал соучастником. Я — предатель.

Потом я встал и побрёл к остановке. Ноги были ватные. В трамвае меня едва не вырвало. Я смотрел в тёмное окно на своё отражение и не узнавал себя. Отвращение к самому себе накрыло с головой.

Дома я заперся, бросил деньги в ящик стола, разделся и лёг. Меня трясло. Я лежал, глядя в потолок, и повторял про себя: «Что я наделал? Что я наделал?»

Ответа не было.

Глава 8. Возвращение на службу

После той ночи я долго не мог прийти в себя. Деньги, пятьсот рублей, лежали в ящике стола, как раскалённые угли. Я не мог к ним прикоснуться. Каждый раз, когда я открывал ящик, меня начинало трясти. Я продал себя. Продал Родину. Эти слова стучали в висках, не давали спать.

Утром в пятницу, 6 июня, я заставил себя встать, умыться, одеться. В понедельник я всё же позвонил в НИИ-35, сказал, что заболел, и мне пообещали передать начальнику. Теперь, в пятницу, я должен был выйти, иначе прогул станет необъяснимым.

Я вышел из дому в половине восьмого. Солнце слепило, но мне казалось, что все на меня смотрят. Я опустил голову, сунул руки в карманы и зашагал к Ленинградскому проспекту, 47. Идти было недалеко, минут двадцать. По дороге я твердил про себя легенду: грипп, высокая температура, справку не взял, потому что не до того было. В 1962 году за прогул могли пожурить, лишить премии, но не более.

Проходная НИИ-35 встретила меня запахом хлорки и машинного масла. Я показал пропуск, охранник лениво кивнул. Внутри было мрачно: длинные коридоры, высокие потолки, стены, выкрашенные в блёклый зелёный. Над входом висел портрет Ленина. Я поднялся на третий этаж, в отдел наладки.

В комнате сидело человек пять. Увидев меня, они замолчали. Молодой парень в очках, тот самый, что всегда подкалывал Воронова, присвистнул.

— О, явился! А мы уж думали, ты на больничный засел навечно.

— Здравствуйте, — пробормотал я, стараясь держаться естественно. — Заболел, температура была.

— Температура? — парень хмыкнул. — А по тебе не скажешь. Бледный, как простыня. Иди к начальнику, он тебя с утра ищет.

Я кивнул и прошёл в кабинет начальника. Иван Сергеевич, мужчина лет пятидесяти с седыми висками, поднял на меня усталые глаза.

— Воронов, ты? — он нахмурился. — Мне доложили, что ты звонил в понедельник, сказал, что болеешь. Но справки-то у тебя нет?

— Нет, Иван Сергеевич. Не до справки было, еле встал.

— Ладно. — Он вздохнул. — У нас тут завал. Блок питания для нового прибора до сих пор не отлажен. Ты в прошлый раз обещал разобраться. Что с ним?

Я сглотнул. Внутри всё похолодело. Я не знал, что за прибор, что за блок питания.

— Иван Сергеевич, я после болезни не всё помню, — выдавил я. — Дайте мне день-два, я войду в курс.

Начальник удивлённо поднял бровь.

— Память потерял? Ну, Воронов, ты даёшь. — Он покачал головой. — Ладно, иди. Но к понедельнику блок должен работать. Иначе поставлю вопрос о твоём соответствии.

Я вышел из кабинета на ватных ногах. Меня бросило в жар. Я не знал, что делать. Единственный выход — сбежать, но это вызовет ещё больше подозрений.

Я сел за свой стол. На нём лежали схемы, какие-то детали. Я тупо уставился на них, чувствуя, как коллеги переглядываются за моей спиной.

— Воронов, ты чего? — парень в очках подошёл и сел рядом. — Забыл, как блок питания выглядит? Ты же сам его проектировал.

— Да, просто... после болезни голова не варит, — пробормотал я. — Напомни, что за прибор?

Парень посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Ты серьёзно? Это же опытный образец для новой измерительной аппаратуры. Мы его уже месяц делаем. А ты отвечал за питание.

— Ах да, — я сделал вид, что вспомнил. — Точно.

Но я по-прежнему ничего не знал. Я просидел до обеда, тупо перекладывая бумаги. Внутри нарастала паника. Если я не разберусь с этим блоком, меня уволят. А если уволят, я потеряю последнее прикрытие. Но что я мог сделать? Я не знал даже, как выглядит этот проклятый прибор.

В обеденный перерыв вышел на улицу, чтобы глотнуть воздуха. Ко мне подошёл тот же парень.

— Слушай, Воронов, а ты не видел вчера возле проходной мужика в плаще? — спросил он, прикуривая.