Мы дождались!

Глава

Дорогой читатель, я уже давно умер. События, описанные в сей работе, разворачиваются в далёком будущем, но как же такое возможно? Как могут события относиться к будущему, да ещё и с давно почившим героем? Не торопись: в скором времени ты всё поймёшь. Я всегда был исполнен глубокой печали; в литературе меня бы нарекли «маленьким человеком»-это определение как нельзя лучше очерчивает суть моей жизненной драмы. В юности моё поведение и отношение к людям были проникнуты безнравственностью, даже чрезмерной, граничищей с ожесточённым цинизмом. Все мои товарищи представали не как живые личности, а как бездушные инструменты, пригодные лишь для утоления собственных амбиций. Я не ведал, что такое любовь в её чистом, возвышенном смысле; моё восприятие этого чувства застыло на платоническом уровне, лишённом подлинной теплоты. Тогда мне было безразлично, какие бури бушуют в душах других людей; да и если бы я искренне желал стать иным, мой рассудок, холодный и расчётливый, не дозволял вести себя достойно. Он с изощрённой изобретательностью выстраивал хитроумные схемы, лишь бы я не поддался слабости и продолжал исполнять роль бесстрастной, расчётливой машины, движимой одной лишь практической выгодой. Откровенно говоря, у меня имелась роковая слабость-девушки. Я неизменно оказывался падок на интимную связь, жаждал ласки и покорности, словно изголодавшийся путник-глотка воды. Не ведаю истинных причин такого поведения, да и, по правде сказать, они не играют решающей роли: всякое действие-это явление, и тщетно искать его истоки, пока научный прогресс не вооружил нас знанием, способным пролить свет на эти тёмные уголки души. Одну из девушек, на которую пал мой страстный, но лживый и почти звериный взгляд, звали Женей. Наша история бесконечно длинна, и я не стану раскрывать её в этом сочинении-она подробно изложена в иной работе. Да и эти мемориальные записки едва ли играют первостепенную роль в данных очерках. В тех отношениях я повёл себя, честно признаюсь, недостойно. Мы неоднократно возобновляли связь и вновь расставались; я изменял ей и делил с ней измены, став её первой любовью-и одновременно источником бесчисленных душевных ран. Минуло немало времени с тех пор, как свершились те горькие деяния. И всё же на протяжении всей своей жизни я неизменно выделял Женю как лучшую из спутниц почти во всех отношениях-и это чистая правда: никто не мог сравниться с нею, но осознание этой истины пришло ко мне слишком поздно. Порой мне кажется, что эти слова-лишь жалкие оправдания моих постыдных поступков. Когда в моей израненной, истерзанной душе наконец утихла бурная страсть ко всем прочим девушкам, я с пронзительной ясностью понял, что всегда нуждался именно в таком человеке, каким была моя Женя-в её тихой силе, в её способности пробуждать в душе чтото светлое. К тому моменту горькое прозрение пробудилось в моём сознании с мучительным опозданием. Помню тот миг, когда она в последний раз написала мне, исполненная надежды всё вернуть. Но в ту пору я был всецело поглощён страстью к другой девушке-порочной до безумия, но невероятно прекрасной, пылкой, необузданной, поистине безумной. В тот миг иных критериев для выбора спутницы у меня не существовало, и она соответствовала всем моим искажённым меркам. Полагаю, нет нужды даже догадываться, чем завершилась эта история: тогда, как ни удивительно, я не пожелал изменять своей даме, с которой мы тонули в огненном водовороте страсти. Мои ответы Жене были ледяными, скупыми, односложными; я не выказывал ни малейшего интереса к общению, хотя, буду с вами предельно откровенен, оно манило меня с почти болезненной силой. И всё же я держался, наивно полагая, что эта показная верность-нечто добродетельное. Со временем эта связь с искусительницей угасла. Я не стремился к новым отношениям и бесцельно скитался, словно тень, лишённая опоры; моя жизнь превратилась в унылый ручей небытия-её едва ли можно было назвать жизнью: то было лишь бесцветное существование. И вот однажды на меня снизошло внезапное прозрение: я осознал, что потерял и отчаянно скучаю по тому, что тщетно искал в череде порочных связей, державшихся лишь на мимолётной страсти. Я словно прозрел: мне чудилось, будто я бегу вперёд, заливаясь слезами, туда, где ждёт моя Женя. Я плакал от горького счастья, оттого что мой греховный путь наконец завершился. Мне грезилось, что я паду к ногам любимой и прошепчу: «Наконецто я всё понял-мне не нужен никто другой. Я любил и люблю тебя!» Но творец уготовил мне заслуженное наказание-хотя в конечном счёте я сумел его перехитрить! Но в чём же заключалось это наказание-за то, что я столь безрассудно отверг дар, превышающий ценность трудов величайших философов и учёных, превосходящий значимость жизни любого земного существа, важнейший, чем единый закон вселенной? В тот миг, когда мой измученный, потрёпанный рассудок наконец постиг, чего жаждет моя душа более всего на свете, Женя уже была с другим. Ну и что с того? В моём сознании тотчас родилась дерзкая мысль: «Она уйдёт от него-я ведь не раз отбивал её у других!» Но нет: они были понастоящему счастливы, и она полюбила его куда сильнее, чем меня; да и его чувства к ней были глубоки и искренни. Он воплощал её идеал и, честно говоря, был куда прекраснее меня. У её возлюбленного недоставало лишь одного качества-силы; а вот еёто у меня как раз было в избытке. Тогда в моём уме зародилась мрачная идея: если Женя не желает быть со мной по доброй воле, я заставлю её. Я замыслил убить его. Очень, очень долго я разыскивал адрес, где они жили: использовал всевозможные программы, подговаривал общих знакомых, пускался на разные уловки-но всё было тщетно. Множество попыток потребовалось, прежде чем я осознал простую истину: я не Рогожин, не Клод Фролло и не Хитклиф. Если бы я в итоге лишил его жизни, то попросту оказался бы за решёткой, а мой драгоценный лучик света навсегда возненавидел бы меня. Пришлось отказаться от этой безумной затеи. Я продолжал, подобно бездомному псу, униженно молить о возвращении в родной дом у своей хозяйки. Каждый раз, приходя к двери того места, где когдато ощущал уют, я пребывал в ужасающем состоянии. Не помню точно, но, вероятно, по пути я вступал в драки с такими же отверженными дворовыми псами, которых, подобно мне, безжалостно выставили за порог. Хотя нет-я был даже хуже: меня не выгоняли пинком; я сам, словно обезумев, искусал хозяйку, затем повилял хвостом и убежал на мнимую свободу, а после вернулся-жалкий, беспомощный, грязный, сломленный пёс. Вскоре я оставил попытки вернуться в тот дом: понял, что отныне мне там не рады. С той поры между нами существовал лишь один канал связи-я следил за её социальными сетями. Там мне приходилось созерцать фотографии, где она позирует с пышными букетами, снимки с годовщин, милые видеоролики с ним. Тогда во мне вскипала ярость; я проклинал свой телефон, словно последний еретик, и едва сдерживался, чтобы не сорваться с места, не дать волю рукам и не покалечить ненавистного соперника-вора, похитившего моё счастье, которое я сам так легкомысленно, с поразительным равнодушием вручил в чужие, якобы «добрые» руки. Фу, читаю нашу историю-и хочется вырвать себе сердце! Я тот, кого всегда презирал и ненавидел! Этот классический, всем до оскомины надоевший образ, напыщенный и жалкий, вечно гнездился во мне, отравляя каждый миг. Ладно, отбросим эмоции. Далее я оставил все попытки вернуть её и словно растворился в серой пустоте-перешёл в аморфный режим. Стал злым, угрюмым, печальным и бесконечно посторонним-будто выпал из человеческой жизни, откололся от социума, как льдина от берега. Я жил в ветхой однушке, где воздух был пропитан горечью и едким запахом дешёвого табака. Табак, в отличие от продуктов, у меня лежал в бараке целыми блоками. Вначале ни один день не начинался без слёз, но вскоре силы покинули меня-и слёзы тоже иссякли. Тот период жизни можно описать как сплошной белый шум: казалось, этот мерзкий, назойливый гул навек поселился в моих ушах. Я всеми силами пытался его заглушить, срывался, пытался задушить его, стирая пальцы в кровь о собственные виски, но всё было тщетно. Тогда мне казалось, что мой злейший враг-вовсе не возлюбленный Жени, а этот проклятый шум: он издевался надо мной, насмехался, шуршал, шипел, выводил меня из себя. Представьте моё отчаяние: даже волны, разбиваясь о берег, словно доказывали мне мою ничтожность. Я кричал и сражался со стенами-с этими ненавистными, глухими, равнодушными стенами моего ненавистного дома! Ох, как же я кричал тогда! Мои исхудавшие руки давно утратили былую силу; костяшки на кулаках вечно выпирали, холодные, бледные, уже пару лет как беспомощно слабые. Помню, как каждый раз, сидя на раскладушке, я тёр свои ладони, будто пытался стереть с них саму память о прикосновениях, пытаясь хоть так обрести покой. Да, возможно, у меня был яркий психоз-я этого не отрицаю. Но мысли о реабилитации были мне так же отвратительны, как и всё остальное в те дни. Максимум, на что я был способен в отношении своего здоровья-это поддаться соблазну подсесть на чтонибудь. И единственная причина, по которой я так и не прикоснулся к веществам, заключалась в их абсолютной бессмысленности: если бы я и обратился к ним, то лишь от скуки, от пустоты, от желания заполнить тишину хоть какимто ядом. Помню до сих пор эту внутреннюю ненависть ко всему сущему. Любой шорох мог выбить меня из хрупкого равновесия, превратить мою келью в поле битвы. Повторюсь: я не терпел звуков-они впивались в мозг, как иглы. В тот мрачный отрезок моей жизни, стоило собакам за окном разразиться лаем, я, словно одержимый, вскакивал с дивана, начинал орать, крушить и без того скудный гарнитур. Я ломал свою пожелтевшую лампу, швырял раскладушку, покрытую тёмными пятнами, а потом падал на пол, обессиленный-то ли от хронического недосыпа, то ли от того, что почти не ел, а скорее всего, от всей этой горечи разом, от тяжести, сковавшей каждую мышцу. Возможно, все три причины слились в одну убийственную усталость. Покой я мог найти лишь в книгах-да и то далеко не во всех. К литературе я относился с беспощадной строгостью. Мне были близки Камю, Сартр, Гюго, Достоевский, Тургенев, Гессе-в их строках я находил мрачное родство, эхо собственной боли. Если же книга казалась мне недостойной, я швырял её в сторону и обрушивал на её «скудное существование» целую лавину проклятий. Таких слов, казалось, не произносят даже худшему врагу, а я разбрасывался ими направо и налево, осыпая упрёками неодушевлённые предметы. Это стало своего рода ритуалом моей рутины: у меня не было ни друзей, ни знакомых, чтобы излить на них эту ядовитую горечь, и потому весь мой гнев обрушивался на стены, на лампы, на книги, на пустые углы. Уверен: если бы у меня тогда был сожитель, наш дом превратился бы в «Грозовой перевал» во власти обезумевшего Хитклифа. Странными были те времена-я и сам толком не знаю, как их описать. Помню, как плакал над «Евгением Онегиным», когда вдруг с пронзительной ясностью понял, что мы несём одну и ту же ношу-постыдную, банальную, глупую и, что самое горькое, вполне заслуженную. Моя ненависть и печаль никуда не исчезали, они просто затаились, дожидаясь момента, когда у меня снова появятся силы злиться. Но со временем я настолько устал от собственных истерик и капризов, что даже ярость стала непосильной ношей. Я помню эту точку невозврата: я лежал на кровати, и глаза мне резала бессонница-я не мог сомкнуть век, не мог укрыться от этой внутренней тьмы. Я просто смотрел в потолок, не думая, не размышляя, а лишь существуя в этом тягучем, вязком моменте. И снова донёсся ненавистный лай, но на этот раз не было ни бешенства, ни злости, ни криков. Я лишь глухо застонал и повернулся на бок. Мой рассудок окончательно устал. Я знал лекарство-тот самый препарат, который одной таблеткой мог бы поднять меня на ноги, вернуть силы и ясность. Но это лекарство больше не желало знать меня, отвернулось, как все остальные. Так я пролежал на своей грязной кровати ещё двое суток. Иногда я проваливался в короткий, тревожный сон, но каждый раз резко просыпался, будто от кошмара, хотя сны давно покинули меня, оставив лишь пустоту и ощущение, что ктото впивается в меня когтями. Но никого не было: бог оставил меня наедине с этими ненавистными стенами. Для социума я стал потенциальной опасностью, нестабильным изотопом, испускающим невидимую угрозу, или старым антиквариатом, который даже за бесценок никто не возьмёт на блошином рынке. В конце концов мне всё же пришлось встать. Ощущение голода оказалось сильнее апатии. Слава богу, что не нужно было идти на работу: небольшой капитал я получал с пособия. Думаю, если бы в этот удушающий быт внезапно ворвалась необходимость трудиться, я бы прыгнул в петлю в первый же день. Мне нужно было сходить в магазин. Еле натянув на себя давно не стиранную одежду, я взглянул на своё отёкшее, небритое лицо и с горечью подумал, как сильно меня потрепало время. Раньше это лицо было красивым, свежим, оно разбивало десятки сердец, его ласкали множество рук. То время, когда я был обожаем и интересен социуму, казалось теперь утерянным навсегда. Я часто ловил себя на мысли, что тот фрагмент динамичной, яркой жизни я либо придумал, либо прочёл в книгах Жюля Верна-как вообще всё это могло происходить с нынешним доходягой? В тот миг я почувствовал себя Григорием Мелеховым, возвращающимся в родной хутор: сын узнаёт в лице бродяги своего отца-родного и любимого, но до неузнаваемости изломанного жизнью. Закупки были самыми обыденными: хлеб, колбаса и алкоголь. Большего мне и не требовалось-лишь чтото, чтобы просто выжить, не более. Думаю, не стоит дальше расписывать, какова была моя жизнь в тот момент. Так я прожил ещё два с половиной года, погрязнув в болезнях, антисанитарии и бесконечных жалобах соседей. Из «хороших новостей» у меня появились сожители-целая армия насекомых и грызунов. Я даже не пытался их прогонять, и, как ни странно, благодаря этому крысы не кусали меня. Повезло, что я не умер от бешенства, заразившись от своих новых «соседей».