Жена пепла

Глава 1. Пятая

Вероника была единственной, кто не побежал.

Свадебный обоз поехал по Смолиной дороге на рассвете, и Попово вышло на обочину от начала до конца — но никто не смотрел. Даже Мила. Сестра стояла лицом к столбу, и вся деревня, казалось, отвернулась разом, будто кто-то дал знак: не смотрите, не смотрите, а то он и вас заметит.

Она понимала: боялись не её. Боялись горы.

Девять лет назад лорд Смолиного пика был сослан с двора, и с тех пор зольный обычай не отпускал пограничные деревни: каждая деревня, раз в девять лет, отдаёт пику жену. Не жертву — жену. Такого слова в Попове почти не употребляли, говорили «печальница», и каждый понимал разницу. Жена может уйти. Печальница — нет: не платит её род.

Контракт лежал у Вероники на коленях, под клеёнкой, три листа плотной бумаги. Она читала его по дороге четвёртый раз и каждый раз намеренно не замечала число: девять лет.

— Мать оставила долг, — сказала она старосте, когда тот приехал в избу с запечатанной склянкой. — Дочь платит. Я.

Староста долго смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то такое, что она предпочла не расшифровывать. Потом староста подписал ведомость, вздохнул — по-настоящему, в долг, как будто за неё, — и сказал:

— Младшую, может, и отпустил бы. А ты… ты сама сказала, Верочка. Дочь платит.

Младшую. Милу, семнадцать лет, с косой, которую ещё не заплетли в невесту. Вероника запомнила это на всю дорогу, и оно грело лучше шубы.

• • •

Гора оказалась ближе, чем казалось из долины. Дорога кончилась у ворот — и не кончилась: за воротами шли ступени, серые, влажные, с выбитыми на каменных боках знаками, которые она не узнала. Дым поднимался изнутри скалы, густой, без запаха дров, и от него холодило затылок.

У последней ступени её ждал человек.

Старый, худой, в чёрном, как у попов, но без креста — вместо него на груди вышитая тонкая спираль. Он не поклонился и не перекрестился. Он сказал:

— Меня зовут Ильич. Я здесь дольше, чем твоя деревня.

— Сколько же? — не выдержала она.

— Не важно. — Ильич смотрел на неё так, как смотрят на вещи, которые ещё не сломались. — Три правила дома, и их нельзя нарушить, даже если он велит. Первое: не смотри на дым. Второе: не зажигай свечей до рассвета. Третье: не зови его имя после заката.

— Чьё имя?

— Твоего мужа. — Ильич не улыбнулся. — Иди. Он ждёт. Не опаздывай. Он не любит.

Дворцовый зал стоял в полутьме.

В центре, на каменном кольце, горел огонь. Вероника посмотрела — и отвести глаза не смогла, хотя Ильич запретил. Огонь был чёрный. Он не освещал: вокруг него было темнее, чем в углах зала, и от него не шло тепла — шло что-то другое, низкое, как гул перед грозой. Сердце у неё сжалось, и в висках зазвенело то, что она носила с десяти лет и никому не показывала: нити. В чёрном пламени она увидела нити — чёрные, толстые, как дёготь, и они тянулись от огня не вверх, а вглубь, в стену, в скалу, и одна, самая толстая, тянулась к дальнему концу зала.

К трону. На троне сидел он.

В человеческом виде он был высок и не слишком молод, в простом тёмном сюртуке, с руками, сложёнными на коленях, и седой прядью у виска. Лицо — не страшное. Хуже страшного: оно было усталым. Под глазами — два круга, будто он не спал годами, а на левой щеке, ниже губ, — побелевшая полоска, как будто кожу там выжгло и она так и не зажила.

Он поднял голову.

И Вероника поняла, что смотрят на неё глаза цвета углей, — не цвет: цвет. Угли, в которых ещё что-то не догорело.

— Деревня послала ткачиху, — сказал он. Голос был тихий, сухой, как треск дотлевающего угля.

— Деревня послала жену, — ответила она и сама удивилась: голос не дрогнул. — По зольному обычаю. Я — Вероника, дочь печальщицы. Пришла платить долг.

— Долг. — Он повторил это слово, как пробуют на вкус. — Интересная формулировка. А что я тебе должен, жена?

— Пока ничего.

Пауза была такая плотная, что, казалось, чёрный огонь за спиной у него стал гуще. Потом он чуть наклонил голову — и сказал то, от чего у неё поджилки вздрогнули:

— Ты врёшь.

Не повышая голоса. Не злясь. Уставшим, точным голосом человека, которому доложили скучную, но достоверную новость.

— Я не знаю, что ты умеешь. Но я чую огонь. — Он медленно поднялся. В темноте зал не стал светлее; стало страшнее. — А у тебя он под кожей. Так пахнут те, кто знает, что он умеет, и молчит.

Вероника не отступила. Никогда не отступала, даже когда было от чего.

— Я не знаю, о чём вы, — сказала она. — Я умею ткать.

— Ткать. — В его устах это слово прозвучало почти как комплимент. Он протянул руку, и с кольца на пальце — чёрного, как уголь, горячего даже на расстоянии — капля чего-то тёмного легла на пергамент. Кровь не капает так. — Читай вслух, если хочешь. Я не читаю. Мне не нужно: я помню каждую букву зольного обычая. А ты, жена, теперь помнишь его вместе со мной.

Она начала читать. Голос её был ровным, как у хоругвеносцев на похоронах:

«…и дочь печальщицы платит долг матери, и срок платы — девять лет, и по истечении срока она свободна, и… — она споткнулась, — …и если она уйдёт прежде срока, платит её род».

— Вот это, — сказал он, — я и имел в виду, когда говорил: ты не должна уходить.

Не «я не пущу». Не «ты не уйдёшь». Ты не должна. Как будто она сама должна была выбрать остаться. Веронике захотелось спросить, как это — выбирать, когда цена — сестра. Но она только сложила контракт, положила его на стол перед троном и сказала:

— Я никуда не тороплюсь.

— Хорошо. — Он опустился обратно. Усталость в голосе стала глубже. — Тогда запомни моё правило, жена. Я его не нарушу. Ни через ночь, ни через год, ни через боль: я не трону тебя, пока огонь не исцелён. Это — вся милость, на которую я способен.

Вероника посмотрела на него, и впервые за весь путь ей стало по-настоящему жаль его. И она ненавидела себя за это.

Ильич появился в дверях, когда огонь в камне погас — не догорел, а погас, как свечу, — и в зале стала настоящая темнота. Камергер провёл её к её покою — комната была не маленькой, постель застлана, на столе хлеб, сыр, кружка молока и маленькая свеча. Свечи Ильич не дал.

— Третье правило, — напомнил он у порога. — Не зови его имя после заката. Он… слушает. И последнее. — Старик остановился. В темноте его глаза были просто тёмными ямками. — Ни одна из четырёх жён до тебя не продержалась до конца. Не потому что он их… нет. — Он махнул рукой, и жест этот был похож на отбивание назойливой мухи. — Потому что они узнали. Узнали, и ушли. Не спрашивай, что именно узнали. Ты не узнаешь.

Дверь закрылась.

Вероника долго сидела на постели, не зажигая свечу — из послушания, из любопытства, из того странного спокойствия, которое бывает у людей, когда уже всё случилось. За стеной, в камне, в скале, гуляло. Низко, как перед грозой. И с каждым ударом гула её нити подмигивали, будто глаза в темноте: нить за нитью, всё ближе, всё отчётливее.

А потом стена вздрогнула.

Не сильно — трещина в камне, и в трещину на миг просочился чёрный дым, и Вероника, не помня, как, вытянула руки, потому что нити рвались, и она видела — видела, как видит только огневид, — нити его души. Чёрные, толстые, в узлах, как старое верёвочное плетение. И среди них — одна. Белая. Тонкая, как паутинка, живая, и по ней шёл свет, такой тихий, что, кажется, её видела только она, одна.

Нить ребёнка.

Кто-то, кого он любил, был в нём. Внутри его чёрной души — белая нить, и она гасла.

За стеной хрустнуло камнем, гул оборвался, и в тишину вошёл его голос. Тихий. Рядом с дверью. Будто он всегда стоял там.

— Я говорил не смотреть на дым, жена.

Пауза.

— …Но ты же посмотрела.

Глава 2. Условия

Утро пришло без свечей.

Вероника проснулась, когда в окно уже лился серый, густой, как молоко, свет. В комнате пахло камнем и чем-то сладковатым — она так и не определила, чем: может, горькой смолой, может, просто тленом. На столе стояла та же кружка с молоком, и она не тронула её.

Не потому что не хотелось. Потому что вчерашний сыр и вчерашний хлеб — это было уже его хлеб и его сыр, и у неё в горле стояло комом от одной только этой мысли.

В дверь постучали. Без разрешения.

Ильич вошёл с подносом и бумагой — с тем самым ведомостным пергаментом, из-под которого торчал уголок склянки. На подносе: хлеб (сегодня свежий), творог, мёд в крошечной горшочке.

— Твоя часть, — сказал он, не спрашивая разрешения сесть. — Утром приносишь в зал: хлеб, молоко, полотенце. Вечером то же. Раз в неделю — зольник. — Он постучал пальцем по пергаменту. — Не спрашивай, что в зольнике. Никто не спрашивает. И последнее: комната на востоке, с окном к долине. Там ткацкий станок. Если будешь работать — работай.

— Станок? — Она припомнила запахи: домоткань, кетень, чья-то чужая нить. — Зачем у него станок?

Ильич посмотрел на неё так, что она, кажется, впервые за два дня увидела в этом старике живое чувство. Не жалость — осторожность.

— Ты что, жена, и правда не знаешь? — сказал он. — Он выбирал жен по одному признаку.

Дверь за его спиной закрылась, и в комнате стало тихо настолько, что было слышно, как дым за окном тянется из трещин скалы — медленно, ровно, как будто гора дышит.

Выбирал. По одному признаку. Вероника села на край постели и впервые за весь путь позволила себе подумать об этом вслух, без свидетелей:

Четыре жены. Все ткачихи. Ни одна не вернулась.

— Не по страсти, — сказала она тихо. — По ремеслу.

И почему-то от этой мысли стало не страшнее, а хуже. Страшно ещё можно было: от чудовища спасаются, от чудовища бегут. А от человека, который выбирал — от него, казалось, некуда.

• • •

В зал её привели через час.

Огонь в камне был погашен — по-настоящему, пеплом, и от этого зал казался ещё темнее, чем вчера. Стол у окна, два стула. На столе — его еда: миска, ложка, хлеб, разрезанный ровно пополам. И место напротив — со своим, целым, хлебом.

Он сидел, как вчера: руки на столе, глаза угли. Ел медленно и смотрел не на еду.

— Садись, — сказал он. — Здесь.

Она села. Половинка её хлеба лежала на левой стороне, и она не знала, что с этим делать: съесть половину — обидно, переложить — невежливо.

— Хлеб плохой, — сказал он. Голос ровный, не злой. Просто констатация. — У деревенских пекарей корка всегда кислая. Мать твоя просила, чтобы жарили дольше.

Вероника замерла.

Он не поднял глаз.

— Просила, — повторил он, всё так же глядя в миску. — И ткала плотно. И криво. Всегда криво, в левом углу. — Пауза. — Ты тоже в левом углу криво?

— Я не ткача учу, — сказала она. — Я жена.

— Здесь одно другим не мешает. — Он наконец посмотрел. Угли, в которых не догорело. — Ешь.

Она ела. Хлеб действительно был кислый, и от этого было странно тепло: он помнил. Девять лет, а помнил, что её мать просила жарить хлеб дольше. Вероника проглотила и подумала: вот это и есть золотная клетка. Не цепи. Он просто помнит, и от этого тяжелее, чем от цепей.

За обедом случилось то, что она потом долго не могла себе простить.

Нити — они были везде, в зале, в камне, в дыму за окном, и они были в нём: чёрные, в узлах, и среди них, тонкая, как паутинка, белая. Сегодня белая нить дёрнулась — коротко, как палец, — и дёрнулась ещё раз, и Вероника, не помня, как, уже открыла рот. Не «белая». Не «он». Просто воздух, просто выдох, просто —

— Что? — спросил он. Не глядя.

— Ничего, — сказала она. — Хлеб. Кислый.

Ильич, дожидавшийся за дверью, вошёл как раз вовремя, чтобы она не сказала второго слова.

— Правила, — сказал он, глядя на неё в упор. — Я тебе их вчера не всё сказал. Вот что осталось. Первый: дым — он дышит. По утрам гора «выдыхает» и «вдыхает». Если ты выйдешь во двор в момент вдоха — не дыши. Не дыши, пока не отпустит. Второй: зольник приносишь, ставишь у огня и уходишь. Не трогай руками. Не нюхай. Третий… — он остановился, — ты знаешь: после заката не зови его имя.

— Почему? — спросила Вероника. — Что имя?

— Имя — первая нить, — сказал Ильич. — После заката огонь просыпается, и он знает всех по именам. Если ты назовёшь его — он придёт. Не к тебе. К огню. За тобой. Поняла?

Она кивнула. В животе у неё холодно легло, как камень.

— А если он сам? — спросила она. — Если он назовёт меня?

Ильич посмотрел на неё долгим-долгим взглядом, и в этом взгляде было столько, что ей захотелось, чтобы старик умер прямо сейчас.

— Он никогда не называет, — сказал старик. — Никогда. Ни одну. Ни разу за девять лет.

• • •

Вечером огонь зажгли.

Вероника стояла у окна и видела, как чёрное пламя разгорается в камне — медленно, по-человечески, как будто его разводят руками, и от этого было страшнее, чем от молнии.

Его звали Род. Мать называла — днём, в работе, когда слова были только словами. После заката не называл никто. Ни она. Ни он.

Род сидел у огня и смотрел в него, и нити его — она видела, не могла не видеть, — шли в пламя, и пламя тянулось к ним, и где-то глубоко в скале, под залом, под всем домом, что-то отозвалось.

Не гул. Хруст. Как будто кто-то очень большой повернулся во сне.

Она не дышала.

И тогда — она видела краем глаза, не отводила взгляда от пламени и видела — он узнал. Не её. Её дыхание. Как только она перестала дышать, нити его легли, и чёрное пламя на миг стало просто пеплом.

Он не повернулся.

Но сказал, не глядя:

— Дыши.

Она задышала.

— Не боишься? — спросил он.

— Боюсь, — сказала она.

Пауза. Пламя колыхнулось.

— Хорошо, — сказал он. — Честно. Это редкость.

Она ушла, не оглядываясь, и всю дорогу до своей комнаты держала спину прямой, потому что, если она сейчас сядет, у неё начнёт трястись всё: руки, колени, голос. Не от страха.

От того, что он сказал «хорошо».

Ночью она не спала. Не потому что не могла — потому что за стеной, в камне, в скале, снова гуляло, и с каждым ударом гула она всё отчетливее понимала, что это не горе. Это боль. Чья-то живая, настоящая, человеческая боль, и она не имеет права к ней прикасаться.

В три часа ночи, если на горе вообще есть три часа, она достала из-за пазухи иглу.

Чёрную, старую, с ушком, из которого когда-то был вымотан лён. Иглу матери. Та самая, которой её мать ткала на пике, в этом самом доме, девять лет назад, и умерла в этой деревне, не дождавшись своей части долга.

Игла была тёплой.

Ещё тёплой, как будто кто-то держал её в ладони минуту назад.

А потом — тихо, ровно, как стук челнока, — в доме, в камне, в скале, где-то далеко от неё что-то щёлкнуло.

Одно. Коротко.

Как будто гора услышала.

Глава 3. Чернота

(Род)

Боль приходит не как свет. Свет можно закрыть: рукой, ресницей, веком. Боль приходит как дым: в щели, под одежду, в лёгкие, и не спрашивает разрешения.

Он сидел в зале один. Огонь был погашен — он гасил его сам, каждое утро, руками, и пепел держался на них до самого обеда. На щеке, ниже губ, полоска стала длиннее: на два пальца, с тех пор как она приехала. Два пальца. Он считал. Считал всегда: ступени, дни, пальцы. Девять лет назад, на суде, он считал шаги палача, и ему тогда казалось, что это — единственное, что он контролирует.

Теперь он контролировал ещё и её.

Девять лет. Девять лет чёрного, и за девять лет он научился трём вещам: не смотреть на своё отражение, не есть горячее и не называть её имя.

Ася.

Он не произносил это слово даже в мысли — не потому что Ильич учил: «имя — первая нить», а потому что после заката огонь знает всех по именам, и он не хотел, чтобы огонь знал, что это имя — самое дорогое, что у него осталось.

Девять лет назад на суде ему сказали: «Дочь твоя в башне, жива, здорова, о ней позаботятся». Он поверил. Он должен был поверить: ему влили в вены зольную цепь — ту, что жжёт огонь изнутри, — и он лежал на решётке, и слышал, как в вышине, в башне, кто-то плачет, и плач был очень маленький, и он не знал, чей, но плач был маленький, и он сказал себе: это не она, её не бывает так мало, она громкая, она —

Белая нить.

Её нить не погасла. За девять лет она стала тоньше — в два пальца, в нитку, в паутинку, — но не погасла. И каждый раз, когда он думал, что, может, погасла, и ему становилось легче на миг, — она дёргалась. Коротко. Как палец.

И он знал: это не память. Память не дёргается.

• • •

Она была в зале, когда он проснулся от боли.

Не увидел — почувствовал. Огонь под кожей, этот тупой, въедливый жар, вдруг стал тише. Не пропал — тише. Как угли, которые накрыли. И он понял, что тише стало потому, что в зале кто-то стоит, и этот кто-то держит её дыхание. Не держит. Отдаёт ему своё, ровно, маленькими порциями, как будто кормит.

Он не повернулся.

Она стояла у окна. Молодая. Девушка. Дочь печальщицы, как в контракте. Ткачиха, как в контракте. Плотно и криво в левом углу — он видел это в ней, в нитях её, прежде чем увидел лицо, и ему стало больно от одного этого: криво в левом углу, как мать.

— Ты дышишь не так, — сказал он.

Она обернулась. Глаза — не глаза. Свечение. В глубине зрачков — что-то очень тихое, очень далёкое, как свет в окне чужого дома, и он узнал это. Он узнал это, как узнают запах пороха: слишком хорошо, слишком рано, слишком поздно.

— Ты огневид, — сказал он. — Тихо. Не оборачивайся. Я сказал: не оборачивайся.

Она не обернулась. Она стояла и дышала, и огонь под его кожей, этот чёрный, въедливый, девятилетний, — впервые за девять лет успокоился. Не умер. Успокоился. Как зверь, которому дали воды.

И в этот момент, в этой тишине, он понял, что она — пятая.

Пятая ткачиха. Пятая жена. Четыре до неё. Три умели ткать, и одна из трёх — так, что чёрное отступало, и он помнил её руки, помнил, как нити её шли в пламя, и помнил, как она ушла в ночь, и он пустил. Потому что в ту ночь он понял, что огонь заберёт. Что зольная цепь — не приговор ему одному. Что в конце, когда чёрное выест всё, что можно, — оно возьмёт ближайшую. Самую близкую нить. Белую.

И он пустил её.

А потом деревня послала четвёртую. Та не умела ткать. Он понял это за одну ночь — по рукам, по нитям, по тому, как она спала, — и просидел с ней два года, и не говорил, и не трогал, и каждое утро гасил огонь, и она ушла, когда захотела, и он сказал: «Уходи. Я не держу». И она ушла. И он не понимал до вчера, зачем он это сказал.

А вчера, в три часа ночи, он услышал, как в восточной комнате кто-то щёлкнул иглой.

Материной иглой. Той самой. Чёрной, с вымотанным ушком.

Она приехала с иглой. С иглой, которая тёплая, как ладонь. С иглой, которая знает, что делать.

— Илья, — сказал он, не открывая глаз.

— Слышу, господин.

— Четыре. Сколько из них умели?

Пауза. Длинная.

— Три.

— И что они видели?

— Всё, господин. Огневиды видят всё. Нити, пламя, конец. — Старик помолчал. — Третья видела. И ушла.

— Я знаю, что она ушла. — Он открыл глаза. В зале было темно. Огонь был погашен. Вероника стояла у окна и смотрела на дым. — Я спрашиваю: что она увидела?

— Я не знаю, господин. Она не сказала. Она — ни одна — не сказала.

Он кивнул. Медленно. Как человек, которому подтвердили то, что он знал, но не хотел.

— Не буди её, — сказал он. — Не говори ей, что я знаю. Не зови её имя после заката — ни ты, ни она. И, Илья: если она начнёт ткать по ночам — не мешай.

Старик замешкался.

— Господин…

— Не мешай. — Он сказал это так, что старик не спросил, почему. — Я девять лет гасил огонь сам. Я устал.

Ильич вышел. Дверь закрылась. И он остался один с тем, что было в нём: с чёрным, с болью, с двумя пальцами на щеке, с девятью годами и с одной белой нитью, которая дёрнулась в третий раз.

Коротко. Как палец.

Он не посмотрел в окно. Не нужно было. Он знал: Вероника стоит там, у окна, и смотрит на дым, и дышит ровно, маленькими порциями, и её огонь — тихий, далёкий, чужой — держит его чёрное, как держат свечу от ветра.

Он не поблагодарил.

Он никогда не благодарил — ни суд, ни деревню, ни Ильича, ни её мать, которая ткала криво в левом углу и умерла в деревне, и ни Асю, которая, может быть, давно не жива, и он не знал.

Но в эту ночь, сидя в погашенном зале с пеплом на руках, он понял, что это уже началось.

Что кто-то впервые за девять лет держит его огонь.

И он — он, который гасил его сам, который считал пальцы и ступени, который девять лет не называл имя, — он впервые за девять лет хотел, чтобы она не уходила.

Не потому что не пускает.

Потому что не должен.

Глава 4. Печальница

На следующий день гора вдохнула, и Вероника выучила правило.

Она стояла во дворе — её привели показать двор, «чтобы знала, где что», — и дым хлынул из трещин скалы, густой, без запаха, и лёг ей на плечи, как чья-то тяжёлая ладонь, и она перестала дышать. Не сразу: сначала вдохнула, и дым шёл в грудь, и стало плохо, так плохо, что коленки — а коленки её не слушались, — и она перестала дышать.

И дым остановился.

Не растаял. Остановился. Как вода у берега. И стоял так, на её плечах, на её затылке, в её волосах, — минуты две, может три, — и она считала, как он учит, как ступени, как пальцы, — и потом дым выдохнул. Ушёл. Тихо. Почти бережно.

А в скале, под ногами, что-то отозвалось. Одно. Коротко. Как щелчок.

Она сглотнула и пошла в дом.

— Ты не дышала, — сказал Ильич, когда она вошла. — Я видел.

— Я знала.

— Ты не знала. — Старик сказал это так, будто она сказала, что умеет летать. — Ты почувствовала. Дым не давит на всех. Он давит на тех, кого узнаёт.

— Кого он узнаёт? — спросила она.

— Огневидов, — сказал Ильич. — И тех, кто их носит.

Она не спросила, что это значит. Она шла в восточную комнату, к станицам, и у неё в голове была одна мысль: он выбирал жен по одному признаку, и этот признак — она, и он выбирал её не ради неё, а ради того, что у неё под кожей.

И почему-то от этой мысли ей стало легче.

Потому что если она — инструмент, то инструмент можно сломать, можно потерять, можно выбросить, но нельзя забыть. А её мать он не забыл: девять лет, а помнит, что хлеб жарили дольше. Значит, его память — это не клетка. Это просто он. И с этим, пожалуй, жить можно.

• • •

Станицы ждали.

Она села, навязала основу — тонкую, льняную, — и руки сами помнили: мать учила, с пяти лет, на кухне, над печкой, и пальцы её двигались, как чьи-то чужие, уверенные, и нить ложилась ровно, без «криво в левом углу».

Крутка на катушке была белая.

Она намотала на палец — живая, тёплая, как нить из чужого дома, — и не стала втягивать в основу. Отрезала кусочек, положила в карман, и села ткать дальше, и не понимала, зачем, и не могла остановиться, и ткала до вечера, и когда огонь в зале зажёгся, она была так уставшая, что почти не чувствовала, как чёрное пламя тянется к её нитям.

Ели молча. Он сказал одно:

— Как умерла мать?

Она подняла глаза. Он смотрел в миску, как всегда.

— От долга, — сказала она. — Сделала свою часть и не дожила до своей.

— Чью часть?

— Свою. Она была печальницей. Здесь. — Она кивнула на скалу. — Девять лет назад.

Он не поднял глаз. Дожел миску. Положил ложку ровно.

— Значит, ты знаешь этот дом, — сказал он.

— Я знаю эту деревню. Дом — нет.

— А печь?

— Печь — да.

Пауза. Пламя колыхнулось.

— Печь, — повторил он. — И станок. И хлеб, который я жарил дольше, потому что ты просила. — Он поднял глаза. Угли. — Ты всё знала, жена. С первого дня. Ты просто не сказала.

— Я сказала, — сказала она. — На суде. Я сказала: «Я, дочь печальщицы, пришла платить долг».

— На суде, — сказал он. — Здесь ты не сказала.

— Здесь не было суда.

Он посмотрел на неё — долго, не моргая, как смотрят на того, кто сказал что-то очень хитрое и очень честное одновременно, — и сказал:

— Ешь.

И это было всё. Ни крика, ни угрозы, ни огня. Просто «ешь». И почему-то от этого было страшнее, чем от крика: он принял. Он принял её ложь как факт, как хлеб, как погоду, и это значит, что теперь он будет помнить. А он помнит.

• • •

Ночью начался приступ.

Вероника спала — не притворялась, правда спала, днём навалилась усталость такая, что глаза закрывались сами, — и проснулась от хруста.

Не того хруста, что был в первую ночь. Тот был в камне, в скале, далеко. Этот был здесь, в стене, в трёх шагах от кровати, и он шёл волнами, и с каждой волной трещина в камне ширилась, и в трещину сочился дым — чёрный, без запаха, густой, — и дым тянулся. Не к ней. К её рукам. К ладоням, свисающим с края постели.

И она поняла, что он не тянется.

Он боится.

Чёрный дым, который девять лет жрёт его изнутри, который выел полскалы, который, может, и на неё подождал, — этот дым отходил от её ладоней, как пёс от палки, и трещина в стене, через которую он сочился, стеныла.

Её руки светились.

Тихо. Тонко. Как свеча за стеной. И нити — все нити в комнате, в камне, в дыму, — поднимались, одна за другой, и ложились ей в ладони, и она не плела. Она просто держала. Просто держала, как держат чашку горячего, и ладони её горели, не больно, ровно, по-матерински, — и дым отходил, и трещина стыла, и хруст в скале замедлялся, как дыхание спящего.

Она не помнила, когда открыла глаза.

Ладони не светились. На правой — маленький ожог, тонкий, как нить, белёсый, и в руке, сжатой кулаком, — игла. Материнская. Чёрная. С вымотанным ушком.

Она сидела в темноте и смотрела на ожог, и не могла понять, чего ей больше хочется: заплакать или засмеяться.

Утром, в зале, она поставила поднос, и Ильич, дожидавшийся за дверью, не вошёл сразу. Он стоял в дверях и смотрел на неё — на руки, на ладони, на то, как она держит спину, — и сказал, негромко, как будто боялся, что кто-то услышит:

— Огонь прошлой ночью утих. Впервые за шесть лет.

Вероника не ответила.

— Он не спрашивал, — продолжил старик. — Не спросил, что случилось. Он просто… — Ильич остановился. — Он просто гасил его сам. Девять лет. А вчера он позволил.

Она посмотрела на него. На старика с вышитой спиралью на груди. На человека, который здесь дольше, чем деревня.

— Скажи ему, — сказала она, — что я не умею его лечить.

— Я не скажу, — сказал Ильич. — Он и так знает.

И в этот момент, за столом, в зале, там, где сидел он, где он ел свой ровный хлеб и смотрел в миску, — там, где она не видела его глаз, — его рука, лежавшая на столе, медленно, на два пальца, отступила от края.

Не от еды.

От неё.

И это было, кажется, самое страшное, что он с ней делал. Не огонь. Не дым. Не «ты врёшь».

А то, что он отступил.

Потому что те, кто отступают, — те, кто уже решили, что она — не его.

Или те, кто уже решили, что она — его, и боятся.

А Вероника не знала, чего он хочет. И впервые за два дня это не было страшно.

Это было честно.

Глава 5. Четыре жены

(Род)

Утром он гасил огонь, как всегда, и впервые за девять лет не считал пепел.

Руки были в пепле до локтей — всегда были; с того самого утра, когда он вернулся с пика — с цепью в венах и с белым, живым, в нём. Но сегодня, когда он смотрел, как чёрное тлеет в кольце, он думал не о нём. Он думал о девушке, которая вчера в три часа ночи, не просыпаясь, держала его огонь, и о том, что это — не первый раз.

Первый раз был девять лет назад.

• • •

Первая жена пришла с зимой.

Деревня прислала её с зерном и сценой: староста кланялся ниже, чем нужно, и не смотрел в глаза, а девчонка — как её звали, он не помнил; не важно — стояла позади и молчала, как стоят те, кого уже прогнали по всем правилам: молчи, не дыши, не смотри.

Она не умела ткать.

Он понял это за одну ночь — по рукам, по нитям, по тому, как она спала, сжавшись, как свёрнутый ковёр. Она была просто ткачихой: из тех, что мотают и челночат, а не плетут. Деревня не знала, что он хочет. Или знала и посчитала: пусть хоть какая.

Она продержалась год.

Год она носила его хлеб, его молоко, его полотенце, и он не говорил с ней больше пары слов в день, и она не спала — он слышал, как она сидит до рассвета, прижавшись лбом к стене, — и в последнюю ночь она спросила, когда он проходил мимо её двери. Он не помнил, зачем проходил. Он никогда не ходил мимо дверей.

— Он чудовище? — спросила она. — Тот, на горе.

Он остановился. За стеной, в камне, в скале, тихо тлело.

— Он человек, — сказал он. — Но огонь в нём живой.

Она молчала долго. Потом спросила:

— А он кусает?

— Нет. — Он сказал это быстро. Быстрее, чем думал. — Не кусает.

Наутро она ушла. Он не отправлял. Он просто не сказал «останься», и она ушла, и он стоял в зале, гасил огонь, и думал: вот, значит, так. Так они уходят. От страха. От тишины. От того, что здесь нет ничего человеческого.

• • •

Вторая умела.

Немного, по-домашнему, как шьют заплатки, — но нить у неё была живая, и по ночам, когда чёрное гуляло, она садилась у её стены и ткала, тихо, под нос, какие-то свои узелки, и гул становился тише. Не уходил — тише. Как чья-то чужая, далёкая буря.

Она писала письма. Маме. Каждую неделю. Он читал их, не зная зачем: мелкий, округлый почерк, «мам, я тут хорошо, хлеб не кислый, дым не дым, а так, дыхание, горочка моя, скучаю по тебе, пришли, пожалуйста, иголки».

Иголки. Ей были нужны иголки. Не спасение, не прощение, не конец света — иголки.

Когда пришло письмо с просьбой отпустить её — она просила не маме, а ему, на чистом листе, аккуратно, в три строки, — он отпустил. И запомнил, что это было самое лёгкое, что он делал за весь первый год.

Отпустить — легче, чем держать. Он проверил.

• • •

Третья пришла с тем, что он уже умел ждать: с нитью, с руками, с тем самым спокойствием, от которого у него поджималось что-то в груди, и всё.

Она ткала по-настоящему.

Первый месяц — тихо, как вторая. Второй месяц — громче, и чёрное в камне стало отступать, и он, который девять лет — нет, один год, — который с цепи не видел зала без чёрного, однажды утром выглянул в окно и увидел: дым был серый. Серый, как обычный дым, как дым из деревенских печей, и от него было тепло, и он стоял у окна и не дышал, и думал: вот, значит, так это. Вот, значит, можно.

Она продержалась год.

А потом была ночь.

Он проснулся от тишины. Не от боли — от тишины, от той, что бывает, когда в доме кто-то уже принял решение. И он увидел её: она стояла у его двери. Не уходила. Стояла. И смотрела на него так, как смотрят на того, кого любят, и кто обречён.

— Что забирает? — спросила она.

Не «что со мной будет». Не «откуда боль». Она спросила ровно то, что он боялся: что забирает.

Он мог соврать. Девять лет он соврал бы: ничего, пройдёт, ты просто устала. Но в ту ночь, в этой тишине, глядя на неё, он вдруг понял, что не может. Не перед ней. Она видела — он видел, как она видела: её нити были открыты, как ладони, и она видела его чёрное, и его белую, и то, что чёрное подходит к белой, — и он сказал:

— Ближайшего.

Она не спросила, кого. Она уже знала. Она видела.

На рассвете её не было. Он не отправлял. Он просто не закрыл ворота, и она ушла, и он стоял в пустом дворе, и дым был снова чёрный, и он понял две вещи.

Первую: она спасала себя. Он не имел права её винить.

Вторую: держать — значит убить. Держать её здесь, в этом доме, с этим огнём, — значит, когда чёрное придёт за белой, она будет рядом. И он понял, что зольная цепь, которую ему влили на суде, — «цепь забирает ближайшее должнику» — он девять лет понимал это как «заберёт его». Его жизнь. Его силу. Его всё.

А она, стоя у его двери, сказала это иначе.