Александр Малышев
Как бросить курить мужчине, у которого понижен тестостерон из-за курения: шокирующая правда о том, как никотин убивает мужскую силу, и пошаговая система которая вернёт уверенность в постели и в жизни

Глава

Предисловие (От Автора)

Дорогой читатель, который сейчас пытается спрятать пачку сигарет под подушкой, делая вид, что «еще чуть-чуть».

Я не буду писать вам про «здоровый образ жизни» и «ваше будущее в ваших руках». Это чушь. Если бы вы могли бросить, просто прочитав про вред смол, вы бы уже это сделали. Проблема в том, что курение — это не привычка. Это — оккупация вашего мозга врагом, который умнее вас, хитрее вас и у которого есть пятая колонна в виде вашей собственной дофаминовой системы.

Эта книга — роман. Но это еще и тренинг. Здесь не будет слащавых историй успеха, где человек «просто перестал и стал счастлив». Здесь будет пот, злость, срывы и грязный юмор. Вы узнаете историю Максима, который, возможно, списан с вас или вашего соседа. Вы познакомитесь с Гуру, которого вы вряд ли бы пустили на порог своего дома, но который знает о вашей зависимости больше, чем все профессора вместе взятые.

Почему «Роман-тренинг»? Потому что мы учимся на историях. Мы запоминаем не правила, а образы. Вы запомните образ стакана воды, выпитого после ядовитой затяжки, лучше, чем любую медицинскую статистику. Вы запомните человека в Тайге, прошедшего 300 километров ради дозы, и поймете всю глубину своего рабства.

Читайте. Злитесь. Смейтесь. И бросайте. Прямо сейчас. Или хотя бы договоритесь с собой, что прочитав эту книгу, вы попробуете еще раз.

С уважением и верой в вашу выживаемость,

Автор.

ГЛАВА 1. Точка невозврата, или Вонючий ангел

Максим умер в четверг. Ну, как умер — он ясно себе это представил, стоя на балконе своей съемной однушки в хрущевке. На улице было минус пятнадцать, но он стоял босиком на ледяном бетоне, потому что сигарета не ждала, а тапки он найти не мог. Легкие сделали судорожный вдох, наполняясь ледяным воздухом и первой порцией дыма. Дым был теплый, химический, "легкий" — как говорила реклама. Внутри у Максима словно насыпали битого стекла.

«Господи, как же я устал», — подумал он, глядя на серую простыню неба. Устал не от работы, не от одиночества, а от этого вечного мысленного фона: «Хочу курить. Покурю — станет плохо. Плохо станет потом. Сейчас хочу курить. Курю. Становится легче на три минуты, потом тошнит. Хочу курить…»

Это был замкнутый круг. Круг, нарисованный пеплом.

Каждое утро он просыпался с ощущением, что в груди поселилась кошка, которая дерет горло изнутри когтями. Он откашливался по десять минут, сплевывая в раковину серо-зеленую субстанцию, которую язык не поворачивался назвать слюной. Он мыл голову, и в сливе оставались волосы. Он поднимался на свой третий этаж пешком, и на площадке второго этажа ему приходилось делать вид, что он просто решил передохнуть, облокотившись на перила. Ему было тридцать, а он чувствовал себя на шестьдесят.

С понедельника он бросал уже пятьдесят два раза. За последний год. Это было смешно и мерзко. Он уже даже перестал говорить об этом друзьям, потому что в ответ слышал только: «Да-да, конечно, удачи». В этом «удачи» сквозило столько скепсиса, сколько обычно бывает в голосе врача, который говорит о неизлечимо больном.

В тот самый четверг Максим допил утренний кофе, который уже не бодрил, а просто был ритуалом перед первой сигаретой, и понял, что сигарет в пачке больше нет. Пусто. Картонное дно.

Внутри поднялась волна. Сначала паника, как у наркомана. Потом злость. Потом отчаяние. Он проверил карманы куртки, джинсов, ящик стола. Он знал, что там пусто, но рука сама шарила по углам в надежде найти «нычку». Никотиновый гоблин, сидящий где-то в подкорке, орал дурным голосом: «Ты должен пойти в магазин! Ты не выдержишь! Без сигареты не начнется день! Без дыма не придет ни одной идеи в голову!»

Максим сдался. Он натянул джинсы, пуховик прямо на голое тело (футболку искать было лень) и выскочил в подъезд. На улице было холодно, противно. До круглосуточного ларька было три минуты ходу. Он почти бежал, хотя легкие уже на морозе начало жечь огнем.

У ларька горел тусклый фонарь. В его оранжевом свете Максим увидел фигуру. Человек сидел прямо на асфальте, привалившись спиной к обледенелой стене ларька. На нем было нечто среднее между драповым пальто и одеялом, обмотанное скотчем. На ногах — ботинки разного размера. Пахло от него за версту.

«Бомж», — брезгливо подумал Максим, стараясь обойти это чудо по широкой дуге.

Он протянул продавщице деньги и сказал магическое слово:

— Две пачки «Винстона», синие.

И в этот момент бомж подал голос. Голос, который странно контрастировал с его внешностью. Он был низкий, бархатный, с ленцой, как у актера дубляжа или радиоведущего.

— Не продавай ему, Люба. Он же сдохнет.

Продавщица Люба, женщина с лицом человека, который видел все, даже не вздрогнула. Она взглянула на Максима, потом на бомжа.

— Чего? — тупо переспросил Максим.

— Я говорю: не продавай ему отраву, — бомж не повернул головы, он смотрел куда-то в темноту. — Смотри, у него руки трясутся, как у эпилептика. Он же не в кайф курит, а от страха.

Максим опустил глаза. Его руки действительно дрожали. От холода? Да нет, от холода не так. От нехватки никотина. От мысли, что вдруг Люба сейчас закроет окошко, как делала это в 11 вечера.

— Это не твое дело, — огрызнулся Максим, хотя в душе испытал странное чувство, будто его раздели.

— У меня другого нет, — бомж легко поднялся, несмотря на кажущуюся дряхлость. Он оказался высоким. Лицо под слоем грязи и щетины имело благородные черты. Глаза, неожиданно ясные и цепкие, смотрели на Максима с той степенью понимания, от которой хочется вывернуться наизнанку.

— Ты же сам хочешь бросить. Каждую секунду хочешь, — продолжал бомж, прикуривая от спички какую-то невообразимую самокрутку, воняющую хуже, чем он сам. — Даже сейчас, стоя у этого окошка, ты молишься: «Господи, сделай так, чтобы сигареты кончились, чтобы я заболел, чтобы случилось чудо, только бы не покупать это». Но рука все равно тянется. Верно?

Максим замер. Слова били точно в цель. Это была правда. Каждое утро, покупая пачку, он испытывал секундное желание, чтобы его сбила машина, лишь бы не делать этот ритуал.

— Тебе нужно что-то покрепче, чем молитвы, — бомж сплюнул на землю коричневую слюну. — Тебе нужен я.

— Ты? — Максим нервно рассмеялся. Пар вырвался из его рта белым облаком, и он инстинктивно вдохнул его, словно дым. — Гуру с обочины? Спасибо, я как-нибудь сам. С понедельника.

— Понедельник — это псевдоним твоего страха, — ответил бомж. — Ты назначаешь дату, чтобы оттянуть казнь. А казнь, которую ты хочешь — это отказ от яда. Ты боишься свободы больше, чем смерти.

Люба тем временем равнодушно подвинула Максиму две пачки «Винстона». Максим схватил их, как утопающий хватает круг.

— Я Аркадий, — вдруг сказал бомж, прищурившись. — Бывший нарколог. А ныне — вольный философ. Я сижу здесь каждую ночь, потому что мне скучно. И я могу научить тебя бросать курить так, чтобы ты орал от злости, но не закурил. Но за это ты должен беспрекословно слушаться. Абсолютно. Даже если мои методы будут казаться тебе маразмом.

— Психиатр, который сам стал бомжом? — Максим уже распечатал пачку дрожащими пальцами. — Отличная реклама.

— Нарколог, который стал бомжом, — поправил Аркадий. — Это два разных уровня падения. Я знаю о зависимостях все. Я лечил людей от героина, от игр, от еды. И я курил по три пачки с 15 лет. И я бросил. Без силы воли. На чистом интересе и злости.

Максим закурил. Первая затяжка была похожа на удар ножом в горло. Потом тепло разлилось по телу. Паника отступила. Он почувствовал себя полным идиотом. Стоит ночью, мерзнет, общается с грязным сумасшедшим.

— И как же ты бросил? — спросил Максим, выпуская дым в лицо Аркадию. Он сделал это намеренно, чтобы унизить его. Аркадий не отшатнулся, а наоборот, с наслаждением втянул носом вторичный дым, как гончая.

— Ах, какой аромат, — с тоской протянул Аркадий. — Именно поэтому я здесь сижу. Я не курю уже пять лет, но запах этого яда для меня слаще любого парфюма. Я нюхаю твой дым и радуюсь, что я свободен.

— Ты свободен? — Максим усмехнулся, обведя взглядом его лохмотья. — Ты сидишь в луже мочи.

— Это, — Аркадий ткнул пальцем в грязный асфальт, — всего лишь декорации. Мне так удобно. Я не моюсь, потому что не хочу тратить время на смывание общественных масок. А вот ты, в своей дорогой куртке, внутри — раб. Ты стоишь на морозе и дышишь дымом, который убивает альвеолы.