Алекс Глиттер
Биоматериал или женский магнит

Стаканчик из дешевого стерильного пластика стоял на холодном металлическом столе. Марк смотрел на него с тем же отстраненным цинизмом, с каким оценивал падающие акции или лица женщин, которых он, не задерживаясь до утра, выпроваживал из своей пентхаус-квартиры.

Ему было двадцать восемь, и он был болен. Не телом — его тело, выхоленное и сильное, было похоже на античную статую. Он был болен страхом небытия. В клинике репродуктивной генетики его знали как «Донора 412». Марк не нуждался в деньгах; наследство и циничный ум позволяли ему жить в том ослепительном и жестоком мире, который Фрэнсис Скотт Фицджеральд описал бы с восхищением и отвращением. Но Марк скупал вечность.

— Ваш материал снова безупречен, — говорил доктор Леман. — Подвижность на пределе. По нашим подсчетам, от вас уже может рождаться около шестидесяти детей. Вы сеете ветер, Марк. И однажды он станет ураганом.

Марк лишь усмехается. Для него это была война со смертью. Каждая пробирка в жидком азоте — его фиговый листок. Он не хотел знать этих детей. Он хотел знать, что его глаза будут смотреть на мир из чужих лиц, когда его собственное имя сотрется. Это была его религия. Он был уверен, что любовь — это иллюзия для слабых, придуманная бедняками, чтобы оправдать свою неспособность оставить след.

До того вечера, когда он встретил Элизу.

Она реставрировала картины в галерее его приятеля. В ней не было глянцевого лоска; в ней было что-то от старых холстов: сложная, многослойная, с легким налетом меланхолии. Она курила тонкую сигарету, глядя на него темными, слишком умными глазами.

— Вы выглядите как человек, который ждет поезда, давно ушедший с путей, — сказала она. Ее голос был низким, с хрипотцой, от которой у Марка предательски екнуло под ребрами.

Их сближение было не романом, а столкновением. Это была война на истощение в стиле Джеймса Хедли Чейза: запах беды, смешанный с ароматом ее тяжелых духов с нотами пачули и табака, опасные взгляды и жестокие диалоги. Но чем больше он пытался держать ее на дистанции, тем глубже она прорубалась в его броню.

Их первая ночь не была нежной. Она была лихорадочной, почти отчаянной.