Александр Эрот
Развращение девственника

В девятнадцать лет, готовясь лишиться девственности, я искал подтверждения своей мужской силы. Тишина пустующей клиники скрывала нас от мира. Нина, мамина подруга, казалась жрицей в этом святилище: строгий белый халат, темный капрон на ногах и губы цвета влажной черешни.

Я сбивчиво признался, что пришел проверить здоровье перед первым опытом. Ее серые глаза с томным интересом окинули мою фигуру.

— Я осмотрю тебя сама, — мягко произнесла она.

Сухой щелчок натягиваемого латекса прозвучал как заклинание. Повинуясь этому сладостному гипнозу, я медленно сбросил одежду, покорно обнажая перед ней свою юность.

Нина не смотрела на меня с той холодной отстранённостью, которую я ожидал от врача. Её взгляд был иным — внимательным, почти изучающим, как у художника перед чистым холстом. Она медленно встала со стула, и я заметил, как халат чуть натянулся на бёдрах, когда она сделала первый шаг ко мне.

— Не напрягайся, — сказала она тихо. — Ты не первый молодой человек в этом кабинете.

Но что-то в её голосе говорило о том, что я, возможно, особенный. Или мне хотелось так думать — в девятнадцать лет мы все хотим быть особенными.

Я стоял перед ней обнажённым от пояса вниз, и странным образом стыд, который должен был захлестнуть меня, отступал с каждой секундой под тяжестью её спокойного взгляда. Она смотрела на моё тело не как на предмет желания и не как на медицинский объект — она смотрела на него как на нечто, заслуживающее серьёзного, неторопливого внимания.

— Ложись, — сказала она, кивнув на кушетку.

Бумага под моим телом тихо зашуршала. Потолок был белым и безмолвным. Я смотрел в него, пока её руки в тонких резиновых перчатках касались меня с профессиональной точностью, но в этой точности было что-то большее — какая-то сдержанная нежность, как бывает у людей, которые давно научились прятать одно за другим.

— Тебе больно? — спросила она.

— Нет.

— А здесь?

— Нет.

Молчание. Только звук её дыхания и далёкий уличный шум за окном. Пятница умирала медленно, растворяясь в позднем осеннем свете, который падал сквозь жалюзи косыми золотистыми полосами прямо на её тёмные волосы.

Я не понимал, в какой момент что-то изменилось. Это было как перемена погоды — сначала едва уловимое, потом неизбежное. Её руки на секунду замерли. Она стояла совсем близко, и я чувствовал тепло, исходящее от неё сквозь халат, сквозь водолазку, сквозь всё то, что отделяло её кожу от воздуха этой комнаты.

— Ты давно встречаешься с этой девушкой? — спросила она, и в вопросе не было ничего медицинского.

— Несколько месяцев.

— Она красивая?

Я посмотрел на неё удивлённо. Она не отвела взгляд.

— Да, — сказал я.

— Но ты боишься, — произнесла Нина. Не спросила — констатировала, с той мягкой уверенностью, которая свойственна женщинам, прожившим достаточно, чтобы читать мужчин как знакомый текст.

— Я не боюсь, — сказал я. — Я просто хочу быть уверен.

— Это и есть страх, — она чуть улыбнулась, и улыбка тронула только уголки её губ — тех самых, цвета тёмной черешни. — В этом нет ничего плохого. Мужчины боятся этого гораздо чаще, чем признают.

Она сняла перчатки — медленно, палец за пальцем — и бросила их в корзину у стола. Потом снова посмотрела на меня. И я понял, что осмотр закончен. Но она не отошла.

— С тобой всё в порядке, — сказала она. — Абсолютно всё.

— Тогда почему вы ещё здесь? — спросил я, и сам удивился собственной дерзости.

Она не ответила сразу. Подошла к окну, слегка раздвинула жалюзи двумя пальцами и посмотрела на улицу. Снизу доносился редкий шум машин. Клиника молчала вокруг нас, как заброшенный храм.

— Я знаю тебя с двенадцати лет, — сказала она наконец. — Ты приходил с мамой на праздники. Был тихим мальчиком с серьёзными глазами.

— Я больше не мальчик.

— Нет, — согласилась она, не оборачиваясь. — Не мальчик.

Осенний свет лежал на её плечах как что-то невесомое и обречённое. Я смотрел на линию её шеи, на тёмные волосы, на то, как халат слегка провисал в том месте, где застёжка была расстёгнута на одну пуговицу больше, чем требовала необходимость. Я не знал, было ли это случайностью. Позже я понял, что у таких женщин не бывает случайностей.

Я встал с кушетки. Бумага снова зашуршала. Я сделал шаг к ней, потом ещё один, и остановился за её спиной — достаточно близко, чтобы она почувствовала моё присутствие, но не настолько близко, чтобы это стало ответом. Это было скорее вопросом.

Она ответила тем, что не отошла.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросила она тихо, всё ещё глядя в окно.

— Нет, — сказал я честно. — Но, кажется, вы понимаете.

Она обернулась. Её лицо было совсем близко, и я увидел в серых глазах что-то, что не умел назвать тогда и с трудом называю сейчас — смесь усталости и любопытства, желания и той особой женской осторожности, которая существует не для того, чтобы остановить, а для того, чтобы замедлить, растянуть, сделать неизбежное более сознательным.

— Мне тридцать восемь лет, — сказала она.

— Я знаю.

— Я знаю твою мать.

— Я знаю.

— И ты всё равно стоишь здесь.

— И вы всё равно стоите здесь, — ответил я.

Что-то дрогнуло в её лице — едва заметно, как поверхность воды от далёкого камня. Потом она подняла руку и коснулась моей щеки и это прикосновение было абсолютно лишено медицинского смысла и абсолютно наполнено каким-то другим, более древним и более точным знанием о телах и о том, чего они хотят друг от друга.

Я не двигался. Я учился.

Потому что в девятнадцать лет близость — это прежде всего урок. Не техника, не победа, не доказательство. Урок. И лучшие учителя — это те, кто сам ещё продолжает учиться, кто не забыл, каково это — не знать.

Нина знала. Но она не забыла, каково это — не знать.

Она убрала руку. Сделала шаг назад и опёрлась о подоконник, скрестив руки под грудью с тем жестом, который одновременно означает и закрытость, и внимание.

— Сядь, — сказала она.

Я сел на кушетку снова.

— Я расскажу тебе кое-что, — произнесла она, — что никто не говорит молодым мужчинам, потому что все почему-то решили, что они должны догадаться сами.

Я смотрел на неё и молчал.

— Тело другого человека — это не территория, которую нужно завоевать, — начала она, и голос её стал иным — ровным, почти медитативным, как у человека, который произносит слова, давно сложившиеся внутри, но никогда не сказанные вслух. — Это разговор. Ты слышишь его всей кожей, всем вниманием. Большинство мужчин торопятся, потому что боятся паузы. Пауза кажется им провалом. Но пауза — это и есть самое важное место.

За окном прошла машина. Свет сместился.

— Страх, с которым ты пришёл сюда сегодня, — продолжала она, — это не страх болезни. Это страх оказаться недостаточным. Недостаточно умелым, недостаточно уверенным, недостаточно... мужчиной. Но мужественность не живёт в том месте, которое я только что осмотрела.

Она чуть улыбнулась снова — на этот раз шире, и в улыбке была ирония, но не жестокая.

— Она живёт в умении быть рядом, — сказала она. — В умении смотреть на другого человека и видеть его — не своё отражение в его глазах, а его самого.

Я слушал. Мне казалось, что я слышу не только слова, но и что-то за ними — долгий опыт, несколько любовей, несколько потерь, несколько ночей, когда понимаешь что-то важное и не знаешь, кому об этом сказать.

— Вы говорите так, будто знаете, что мне нужно, — сказал я.

— Я говорю так, потому что однажды кто-то должен был сказать это мне, — ответила она просто. — И не сказал.

Мы помолчали. Это молчание было другим — не напряжённым, не двусмысленным, а тихим, как бывает тихо после важных слов.

Потом она выпрямилась, одёрнула халат и вернулась к столу. Взяла бланк, написала несколько строк быстрым уверенным почерком и протянула мне.

— Направление к урологу, — сказала она. — Хотя, как я и говорила, с тобой всё в порядке. Но пусть будет.

Я оделся. Взял бланк. Стоял у двери.

— Нина, — сказал я.

— Да.

— То, что вы сказали... Про разговор. Про паузу.

— Да?

— Я запомню.

Она посмотрела на меня долго — так смотрят, когда хотят запомнить лицо.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Иди.

Я вышел. Коридор клиники был всё так же пуст. Пятница умерла окончательно, и вечер входил в город мягко и неотвратимо, как входит в комнату женщина, которая знает, что её ждут.

Я шёл по улице и думал не о направлении в кармане и не о девушке, к которой вернусь вечером. Я думал о паузе. О том, как много в ней умещается, если не торопиться её заполнить.

Нина научила меня этому прежде, чем прикоснулась. И именно поэтому прикосновение её ладони к моей щеке я помню до сих пор — отчётливее, чем многое из того, что случилось после.

Я шёл по вечернему городу, но не чувствовал под ногами асфальта. Осенний воздух, обычно бодрящий и резкий, казался теперь густым, словно напоённым электричеством. Город зажигал огни, витрины вспыхивали неоном, мимо спешили люди, укутанные в пальто и шарфы, но я находился внутри невидимого кокона. В ушах всё ещё звучал её голос.

«Пауза — это и есть самое важное место».

Я сунул руку в карман куртки. Пальцы нащупали сложенный вдвое медицинский бланк. Гладкая бумага с её почерком. Направление, которое мне было не нужно, к врачу, к которому я не собирался идти. Я достал его, остановившись под светом уличного фонаря. Буквы плясали в желтоватом свете. Я посмотрел на них, потом перевёл взгляд на улицу, ведущую обратно к клинике.

Я подумал о своей девушке. О её милом, неопытном лице, о её нервном смешке, когда мы оставались одни, о нашей обоюдной, неловкой суете, в которой мы пытались нащупать то, что взрослые называют любовью. Мы были двумя слепцами, отчаянно пытающимися описать друг другу солнце.

А там, в кабинете с опущенными жалюзи, осталась женщина, которая знала о свете всё. Женщина, которая умела смотреть. Которая видела не просто девятнадцатилетнего юношу, а мужчину, которым я мог бы стать, если бы кто-то взял на себя труд меня создать.

Я смял направление в кулаке, бросил его в урну и медленно, но с каждой секундой ускоряя шаг, пошёл назад.

Клиника встретила меня тишиной. Дверь на первом этаже всё ещё была не заперта — часы приёма закончились, но администратор, видимо, ещё не закрыла главную секцию. Я шёл по коридору, стараясь ступать бесшумно, хотя моё сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо отдавалось от стерильных белых стен.

Полоска света под её дверью всё ещё горела.

Я не стал стучать. Если пауза — это разговор, то мой стук был бы лишним словом. Я просто нажал на ручку и шагнул внутрь.

Нина сидела за столом, в той же позе, в какой я её оставил. Только теперь она не писала. Перед ней лежала открытая медицинская карта, но её взгляд был устремлён в пространство. Когда дверь открылась, она медленно повернула голову. В её серых глазах не было ни удивления, ни испуга. Лишь глубокое, тёмное спокойствие воды, принявшей в себя камень.

— Ты забыл что-то? — спросила она. Голос звучал ниже, чем полчаса назад.

— Я не хочу заполнять паузу, — ответил я, делая шаг от двери вглубь кабинета. — Я пришёл послушать, как она звучит.

Уголки её губ, окрашенных в цвет спелой черешни, едва заметно дрогнули. Она закрыла карту, медленно поднялась и подошла к двери. Проходя мимо меня, она принесла с собой едва уловимый шлейф аромата: смесь медицинского спирта, дорогой пудры и чего-то животного, тёплого, исходящего от её кожи. Щёлкнул замок. Затем она нажала на выключатель.

Верхний, режущий глаза люминесцентный свет погас. Кабинет погрузился в мягкий полумрак, рассекаемый лишь золотистыми полосами уличных фонарей, пробивающимися сквозь жалюзи, да тусклым светом настольной лампы. Пространство мгновенно изменилось. Оно перестало быть кабинетом врача. Оно стало закрытым будуаром, тайным храмом, где время текло по иным законам.

Нина повернулась ко мне. Её белый халат в этом свете казался почти призрачным.

— Девятнадцать лет, — произнесла она, задумчиво разглядывая меня. — Возраст, когда желание бежит впереди осознания. Ты уверен, что готов к этому уроку? То, что ты узнаешь сегодня, навсегда изменит то, как ты будешь смотреть на женщин. Ты больше не сможешь довольствоваться неловкой торопливостью.

— Я готов учиться, — мой голос предательски дрогнул, но я не отвёл взгляд.

Она приблизилась. Теперь нас разделяли лишь дюймы. Я чувствовал тепло её дыхания.

— Тогда сними куртку, — скомандовала она, и в этой команде не было ни капли врачебного авторитета. Это была власть женщины, знающей свою силу.

Я повиновался. Куртка упала на стул.

— И всё остальное.

Я раздевался медленно. Если полчаса назад, подчиняясь её приказу, я чувствовал себя пациентом на осмотре, то теперь каждое моё движение было актом капитуляции. Я отдавал ей свою юность, свои страхи, своё нетерпение. Я остался стоять перед ней полностью обнажённым, и в этот раз стыда не было вообще. Было лишь звенящее ожидание.