Аванс

Глава

Глава 1. Кресло. Исповедь. Аванс.

Он не мог оставить это как есть. Что-то в той истории не сходилось. Слишком легко, слишком быстро — выстрел, кровь, больница, и вот он уже жив, и вот уже всё «решено».

Но внутри у него остался осадок. Не раскаяние. Вопрос.

Он нашёл его дом. Маленький, невзрачный, в тихом районе Лос-Анджелеса. Без охраны, без сигнализации — будто человек не боялся, что кто-то придёт за ним.

Они взломали задний двор за три минуты. Бесшумно. Профессионально.

Когда тот парень — продюсер, подлец, ничтожество, — вошёл в свою гостиную, он увидел его. Миллиардер. Сидит в его кресле, в его доме, как у себя. Ноги на журнальном столике. Взгляд — без эмоций.

Парень замер. Его лицо побелело. Он начал креститься — механически, как будто это могло его спасти.

— Хватит, — сказал он. — Цирк закончился. Садись. Поговорим.

Парень оглянулся, ища выход, но выход был закрыт — двое мужчин в чёрном стояли у двери. Он медленно опустился на край кресла, сжавшись, как побитая собака.

Он посмотрел на него, задержал взгляд.

— Скажи мне, — тихо начал он. — В чём твоя вина? Почему я не сдержался? Почему в тот момент моя рука не дрогнула, а нажала?

Парень сглотнул. Глаза бегали.

— Потому что это я довёл её до грани, — выдавил он. — Я знал, что я делал. Я хотел её сломать. Она была слишком чистой, слишком верящей. А я… я не мог этого вынести.

Он кивнул. Медленно. Понимающе.

— Ты скорее всего, почувствовал это, — сказал он.

Парень сжался ещё сильнее. Молчал.

— Вы, убьёте меня? — спросил он наконец, и голос его дрогнул.

Миллиардер удивлённо поднял брови.

— Зачем же я тогда тебя вытаскивал с того света?

Парень удивлённо поднял на него глаза. В его взгляде — смесь страха и недоверия.

— Ты… ты говоришь по-русски? А разве не ты меня на тот свет отправлял?

— У меня русская жена, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Приходится учиться.

Парень нервно усмехнулся. Потом вдруг сорвался:

— Да хватит этого шоу! Никто не верит в вашу любовь! Все знают, что ты не спишь с ней! Это всё — фарс! Дети откуда? Из пробирки? От нянь? От кого угодно!

Он смотрел на него, и в его глазах не было гнева. Только лёгкая усталость.

— У нас семь детей, — сказал он тихо. — Откуда они, по-твоему?

Парень замер.

— Да понятно откуда! — выпалил он.

— Нет, — сказал он. — Тебе этого точно не понять. Они только лишь от любви бывают. Только от неё.

Парень молчал, сжимая подлокотники кресла.

— И ещё, — продолжал миллиардер, — видимо, пулю ты получил как аванс. За хамство. За то, что ты с ней сделал. Мне в целом понятен твой мотив. Ты хотел её уничтожить, потому что она была чище тебя. Но Синь в твоем спасении не нуждается. Особенно, таких как ты, кто её убил. Считай, она мертва. Но только лично для тебя.

Он поднялся, одёрнул пиджак.

— Надеюсь, не сильно болит, — сказал он на прощание. — Я не хотел. Просто рука дрогнула, когда я смотрел, как ты дрожишь. Ты был слишком жалким.

Он развернулся и вышел, оставив парня одного в кресле, в пустом доме, со шрамом в теле и правдой в голове.

— Нам избить его, сэр? Охрана спрашивает его на выходе.

— Не нужно, он свое уже получил.

Миллиардер выходит с парадного выхода и уезжает.

Глава 2. Дом. Шанхай. Новое начало.

Он зашёл в дом, снял пиджак, повесил на спинку кресла. В гостиной было шумно — все семеро детей крутились вокруг Синь, кто-то рисовал, кто-то строил башню из кубиков, младший сидел у неё на коленях и тянул её за волосы. Она улыбалась, уставшая, но спокойная.

Он подошёл, поцеловал её в макушку.

— Где был? — спросила она, не поднимая глаз.

— Навестил одного калеку, — ответил он.

Она поняла. Её пальцы на секунду замерли на волосах ребёнка, но она не подняла взгляда.

— Ещё жив?

— Жив, — сказал он. — Будет жить. Долго и, надеюсь, мучительно осознавая, что он никто.

Она не ответила. Ей не было жаль. Она чувствовала только холодную пустоту там, где когда-то была боль.

Он отошёл к окну, посмотрел на океан, потом обвёл взглядом комнату.

— Знаешь, мне надоел этот дом, — сказал он. — Он слишком маленький и скромный.

Она подняла на него удивлённый взгляд.

— Здесь почти тысяча квадратных метров, — сказала она.

— И что? — он усмехнулся. — Моя семья выросла. Детей стало больше. Нам нужно пространство. Я хочу, чтобы ты приняла от меня подарок. Другой дом. В Шанхае.

Она замерла.

— Шанхай?

— Да, — сказал он. — Моя родная стихия. Мне надоела Америка, если честно. Здесь всё какое-то… фальшивое. Как тот твой пугливый знакомый. Бегает, оглядывается, боится собственной тени. Не люблю мужчин, которые боятся.

Она усмехнулась.

— А он не думал. Он вообще никогда не думает головой.

Он хмыкнул, соглашаясь.

— Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя в клетке, — сказал он. — Если захочешь — приедем сюда, к океану. Отдохнёшь. Подышишь. Но Шанхай — это наш дом. Наш центр. Наша крепость.

Она смотрела на него, на детей, на эту огромную комнату, которая внезапно показалась ей слишком тесной.

— Мы переезжаем?

— Мы уже переехали, — сказал он. — Я купил виллу месяц назад. Ждал подходящего момента, чтобы сказать.

Она встала, подошла к нему, положила руку на его плечо.

— Ты всегда всё решаешь за нас, — сказала она.

— Я решаю, чтобы мы были счастливы, — ответил он.

Она посмотрела на детей. На их лица, на их руки, на их смех, который заполнял комнату.

— Тогда поехали, — сказала она.

Через три дня они уже были в Шанхае. Новая вилла — больше, светлее, с садом, который уходил в небо. Дети бегали по коридорам, осваивая новое пространство.

Он стоял на террасе, смотрел на город, и чувствовал, что наконец вернулся домой.

Она подошла к нему, встала рядом.

— Здесь хорошо, — сказала она.

— Здесь мы будем жить, — сказал он. — Пока не решим, что нам нужно что-то другое.

Она улыбнулась.

— Нам ничего больше не нужно.

Он взял её за руку, сжал.

— Знаю.

Глава 3. Весы. Настоящее. Ярость.

Прошёл месяц. Или два. Время в Шанхае текло иначе — быстрее, насыщеннее, но с той же тихой плавностью, которая осталась с ними ещё с Бали.

Он сидел на террасе, смотрел на огни города, но не видел их. В голове — тот голос. Испуганный, дрожащий, с обидой и злобой: «Никто не верит в вашу любовь! Всё это фальшивка!» Он знал, что это ложь. Он знал, что этот человек — жалкий трус. Но слова застряли. Как заноза под кожей.