Уилки Коллинз
Муж и жена

Не мнится мне, чтоб слог угрюмый мой

Мог разминуться с целию благой:

Отрадной влагой темно облако прольется —

А бело облако бесплодным остается.

Дж. Беньян. Путь паломника

Апология автора

© Перевод. М. Загот, 2026

© Перевод. М. Литвинова, наследники, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Предисловие

История, предлагаемая читателю, отличается от всего написанного этим пером в одном отношении. Повествование на сей раз основано на фактах, а цель его – ускорить появление реформы, которая положила бы конец злу, слишком долго существующему у нас с общего попустительства. Нет никакого сомнения, что брачное законодательство Соединенного королевства представляет собой постыдное явление. Доклад Королевской комиссии, созданной для изучения законов о браке, содержит солидный фактический материал, который был использован мною при создании романа. К главе 20-й дано приложение, отсылающее читателя на страницы доклада, документально подтверждающие описанные в романе события, чтобы у читателя не закралось подозрения, что ему морочат голову. Хочу еще добавить, что сейчас, когда пишутся эти строки, парламент наконец зашевелился и делает попытки искоренить общественное зло, изобличению которого посвящена глава «История Эстер Детридж». Появилась надежда, что английский закон сделает наконец замужнюю женщину хозяйкой своего имущества и заработка. Но дальше этого, насколько мне известно, наши законодатели идти не собираются, и все остальные позорные пятна будут по-прежнему «украшать» брачный кодекс Великобритании и Ирландии. Королевская комиссия недвусмысленно требует, чтобы правительство наконец вмешалось, но, однако, прямо не просит парламент высказать свое мнение о фактах, изложенных в ее докладе.

Что касается второй проблемы, которую я также затронул на этих страницах, а именно повального увлечения физической культурой и его влияния на здоровье и нравственный облик молодого поколения, то сознаю, что тема эта – деликатная и написанное кое у кого вызовет сильное негодование.

Хотя в этом случае я не могу отослать читателя к докладу Королевской комиссии, однако факты, подтверждающие мою точку зрения, многочисленны и лежат на поверхности. Страсть к гимнастическим упражнениям, овладевшая нацией в последнее время, пагубно сказывается на здоровье молодых англичан. Подобное мнение разделяется учеными-медиками во главе с таким авторитетом, как доктор Скей, это – факт бесспорный. Еще один бесспорный факт, подтверждающий мнение врачей (если свидетельства науки недостаточно по причине ее крайней отвлеченности), – жалобы отцов, раздающиеся во всех частях Соединенного королевства, чьи сыновья стали жертвами этого самоновейшего национального чудачества, на счету которого уже немало загубленных жизней.

Что же касается его влияния на нравственное состояние общества, то тут я могу и ошибиться, утверждая, что существует связь между увлечением физической культурой и нынешним падением нравов, ростом эгоизма и низменных наклонностей среди определенных слоев населения Великобритании. Но кто станет отрицать порчу нравов в наше время? Кто не видит, что это зло приняло угрожающие размеры? Мы стали так постыдно терпимы к проявлению грубости и насилия в нашем обществе, что считаем их неизбежной принадлежностью нашей социальной системы; мы называем своих дикарей «бравыми молодцами» и считаем их типичными представителями английской нации. Из книги в книгу на радость читателям переходит этот дикарь в виде просоленного и обветренного моряка в широченных штанах и груботканой робе. Если бы автор этих строк уподобился сочинителям таких книг, он безусловно снискал бы расположение читателя. Но он осмелился показать чистенького дикаря, и ему придется выдержать читательские нападки – ведь публика еще не разглядела этой разновидности дикаря, а, вернее, разглядев, предпочла ее не заметить.

Чисто вымытые дикари, одетые с иголочки, встречаются у нас во всех сословиях – и среди буржуа, и среди аристократов. Не буду голословным. Медицинская братия может похвастаться подвигами кучки подвыпивших эскулапов, возвращавшихся с вечеринки в одном из пригородов Лондона; их путь был отмечен осколками уличных фонарей, выбитыми окнами в домах и паникой, охватившей обывателей, живущих в этом пригороде. Наши вояки ославили себя недавно таким буйством, что для их усмирения пришлось вызвать конную гвардию. Не менее отличилось и купеческое сословие: на днях из здания биржи бранью и чуть не побоями был изгнан известный иностранный банкир, посетивший биржу по приглашению одного из старейших и уважаемых ее членов. Не хуже показали себя и носители просвещения; студенты Оксфорда выгнали криками и улюлюканьем с Акта поминовения 1869 года вице-канцлера, глав колледжей и гостей, а спустя немного эти дикари ворвались в библиотеку колледжа Крайстчерч, разбили и сожгли находившиеся там скульптуры. Все эти бесчинства – факты, все они имели место. И фактом является то, что их участники, по большей части, или известные спортсмены, или видные покровители спорта. Разве этого недостаточно, чтобы вылепить характер, подобный Джеффри Деламейну? Разве только воображение подсказало мне сцену в гостинице «Бутыль и затычка» в Патни? И разве не приспело время протестовать, в интересах всего цивилизованного мира, против возрождения варварства, которое провозглашает себя отцом многих добродетелей и находит достаточно глупцов, готовых поверить ему.

В заключение коснусь в двух словах стилистики нового романа: его читатель, надеюсь, почувствует, что нравоучительная нить всюду естественно вплетается в повествование. Главное условие успеха литературного произведения – органическое слияние правды и выдумки. Я приложил немало труда, чтобы добиться этого, и верю, что труд мой не пропадет зря.

У. К.

Июнь, 1870 г.

Пролог
Брак по-ирландски

Часть первая
Вилла в Хэмпстеде

1

Одним летним утром лет тридцать или сорок тому назад две молодые девушки горько плакали в объятиях друг друга на борту ост-индского парусника, отплывавшего из Грейвзенда[1] в Бомбей. Девушек связывала долгая и нежная дружба. Одну звали Анна, другую Бланш. Обеим минуло восемнадцать, обе только что выпорхнули из одного пансиона. Родители девушек, люди бедные, не могли платить за их обучение, и обе, вместо платы, учили младших пансионерок. Им и дальше предстояло думать о хлебе насущном. На этом сходство кончалось. Бланш была миловидная рассудительная девушка – и только. Анна обладала редким умом и редкостной красотой. Родители Бланш, люди добропорядочные, полагали главной своей заботой будущее дочери. Родители Анны, жестокосердные и порочные по натуре, думали только о том, как выгоднее употребить себе на пользу красоту и талант дочери.

Разное будущее ожидало девушек. Бланш уезжала в Индию. Ей было обещано место гувернантки в семье судьи: жена судьи любезно согласилась взять ее под свое покровительство. Анна пока оставалась дома в ожидании оказии – дешевого переезда в Милан, где ей предстояло совершенствоваться в музыке и пении, чтобы по возвращении в Англию поступить на сцену и кормить талантом свое нищее семейство.

Вот что было назначено судьбой этим девушкам, которые сидели сейчас в каюте океанского парусника и, проливая слезы, шептали друг другу слова прощания, экзальтированные и восторженные, но рвущиеся из глубины сердца, – как и подобает юным особам прекрасного пола в такие минуты.

– Бланш, ты выйдешь в Индии замуж. Обещай, что уговоришь мужа привезти тебя назад в Англию.

– Анни, вдруг тебе разонравится сцена. Дай слово, что приедешь ко мне в Индию.

– В Англии или Индии, замужем или нет, но мы непременно встретимся, какой бы долгой ни была разлука. И всегда будем любить друг друга как родные сестры, как самые верные друзья. Поклянись, Бланш!

– Клянусь, Анни!

– Клянись всей душой и сердцем!

– Клянусь всей душой и сердцем!

Ветер уже надул паруса, корабль заскользил по воде, а девушки все не могли расстаться. Позвали капитана, с твердостью в голосе и вместе ласково обратился он к Анне, обняв ее за плечи:

– Не сердитесь на старика, у меня такая же дочь. Но вам пора возвращаться на берег.

Анна припала к груди старого моряка. Он сам усадил ее в шлюпку, которая тотчас отчалила. Через пять минут корабль уже шел на всех парусах; шлюпка вернулась к причалу, последний прощальный взгляд – и Бланш с Анной расстались на долгие годы.

Эти события происходили летом одна тысяча восемьсот тридцать первого года.

2

Двадцать четыре года спустя летом тысяча восемьсот пятьдесят пятого года в Хэмпстеде сдавалась со всей обстановкой богатая вилла.

Хозяева виллы еще жили в ней. Однажды вечером – с него и начинается повествование – в уютной столовой за столом сидела дама и два джентльмена. Даме было сорок два года, но черты ее лица, несмотря на немолодой уже возраст, отличались редкостной красотой. Муж был несколькими годами моложе ее, он сидел напротив, храня угрюмое молчание, и ни разу во все время обеда даже случайно не взглянул на жену. Третий за столом был гость. Хозяина звали Ванборо, гостя – Кендрю.

Обед близился к концу. Фрукты и вино были уже поданы. Мистер Ванборо молча подвинул гостю бутылки. Хозяйка дома оборотилась к вошедшему лакею.

– Позовите детей, – сказала она.

Дверь отворилась, и в комнату вошла девочка лет двенадцати, ведя за руку девочку лет пяти. Обе были одеты в хорошенькие белые платьица и одинаковые голубые фартучки. Но в лицах у них вы не нашли бы сходства, какое бывает между родными сестрами. Старшая была хрупкое, изящное создание с бледным, нервическим личиком. Младшая – белокурый розанчик с пухлыми румяными щеками и живыми веселыми глазками – прелестное дитя, воплощение здоровья и счастья.

Мистер Кендрю с любопытством взглянул на младшую.

– Кто эта юная леди? – спросил он. – Я никогда прежде не видел ее в этом доме.

– Не видели, потому что и вас чуть ли не год не было видно, – ответила миссис Ванборо. – Это крошка Бланш, единственное дитя моей лучшей подруги. Последний раз мы виделись с ней – даже страшно сказать – лет двадцать назад. Мы тогда были бедные пансионерки, не знающие жизни. Бланш – подруга назвала дочь своим именем – уехала в Индию. Там через много лет вышла замуж. Вы, должно быть, слыхали о ее муже, знаменитом полковнике сэре Томасе Ланди. Да, да, тот самый Томас-богач, как его называют в вашем кругу. Леди Ланди едет в Англию, первый раз с тех пор, как покинула родину. Я ждала ее вчера, жду сегодня, она может появиться здесь с минуты на минуту. Помню, на борту парусника, что увозил ее в Индию, мы дали клятву любить друг друга и обязательно встретиться, сколько бы лет ни длилась разлука. Милое далекое время! Вообразите, какие перемены мы найдем друг в друге, встретившись после стольких лет.

– А пока, я вижу, ваша подруга прислала вместо себя дочь, – заметил мистер Кендрю. – Далекий путь пришлось проделать маленькой путешественнице.

– Год назад врачи в один голос заявили, что климат Индии губителен для девочки, – ответила миссис Ванборо. – И предписали отправить ее в Англию. Сэр Томас сам в то время недомогал, и Бланш не могла оставить его одного. Ей пришлось отправить дочку одну с оказией. И конечно, она отправила ее ко мне. Посмотрите на девочку, мистер Кендрю, и скажите, разве не пошел ей на пользу английский воздух. Знаете, мы с Бланш повторились в дочерях. Моя дочь – единственное мое дитя. У Бланш тоже одна дочь. Мою зовут Анни, как звали когда-то меня. Дочь подруги зовут Бланш. Но самое главное, девочки полюбили друг друга, как мы когда-то с Бланш в далекие дни юности. Говорят, что ненависть передается от родителей детям. Но, видно, и любовь тоже передается.

Гость хотел что-то ответить, но вмешался молчавший до сей минуты хозяин:

– Кендрю, вам, наверное, наскучили сентиментальные излияния. Выпейте лучше бокал вина.

В этих словах прозвучало нескрываемое презрение к жене. Миссис Ванборо вспыхнула, но промолчала, подавив раздражение. Потом тихо спросила мужа с явным желанием успокоить его:

– Ты сегодня плохо себя чувствуешь, дорогой?

– Я буду чувствовать себя гораздо лучше, если дети перестанут так громко стучать ножами.

Девочки срезали кожицу с яблок. Младшая продолжала как ни в чем не бывало, старшая тотчас отложила нож в сторону и взглянула на мать. Миссис Ванборо подозвала к себе Бланш и махнула в сторону сада, куда вела высокая стеклянная дверь.

– Посмотри, Бланш, как хорошо в саду, – ласково сказала она. – Не хочешь ли ты взять яблоко и пойти туда?

– Хочу, если Анни пойдет со мной.

Анна встала из-за стола, и девочки, взявшись за руки, отправились в сад. Мистер Кендрю благоразумно заговорил о другом.

– Этим юным леди будет не хватать сада, – сказал он. – Жаль все-таки, что вы отказываетесь от этого прелестного уголка.

– Уехать отсюда – еще не самое страшное, – вздохнула миссис Ванборо. – Джону далеко ездить из Хэмпстеда в Лондон. И мы, конечно, съедем отсюда. – Хуже то, что мы сдаем дом.

Мистер Ванборо с раздражением посмотрел на жену.

– А тебе какая забота, что дом сдается? – спросил он.

Миссис Ванборо улыбнулась, пытаясь рассеять тучи, сгустившиеся на семейном горизонте.

– Джон, милый, – мягко сказала она, – ты весь день у себя в конторе, а я весь день дома. И я волей-неволей должна говорить с людьми, которые приходят смотреть дом. Вы бы видели, что это за люди! – воскликнула она, обращаясь к мистеру Кендрю. – Они подвергают сомнению все, начиная от скребка у входной двери, кончая печной трубой на крыше. Являются в самое неподходящее время. Задают самые оскорбительные вопросы и всем своим видом дают понять, что не верят ни одному моему слову, одна грубиянка спросила, подозрительно принюхиваясь: «Вы уверены, что у вас в порядке канализация?» А один нахал усомнился в прочности дома. Не дождавшись моего ответа, подпрыгнул на своих огромных ножищах, так что все стекла зазвенели. Никто не верит, что почва у нас песчаная, что фасад дома выходит на юг. Никому не нужны все наши усовершенствования. Услыхав об артезианском колодце, изображают чуть ли не водобоязнь. А увидев курятник, забывают свою любовь к омлету.

– Представьте себе, и мне пришлось испытать нечто подобное, – рассмеялся мистер Кендрю. – Человек, снимающий дом, – лютый враг того, кто этот дом сдает. Экая, право, несообразность, не правда ли, мистер Ванборо?

Но и мистеру Кендрю не удалось рассеять мрачное расположение духа хозяина.

– Должен признаться, – буркнул мистер Ванборо, – я не слыхал ваших слов.

На этот раз ответ прозвучал почти грубо. Миссис Ванборо бросила на мужа удивленный и вместе обеспокоенный взгляд.

– Что с тобой, Джон? Ты не болен? – спросила она.

– Человека, кроме болезней, может угнетать и забота.

– Огорчительно слышать, что ты чем-то угнетен. Это касается твоих дел?

– Да, дел.

– Посоветуйся с мистером Кендрю.

– Жду, когда мне предоставят эту возможность.

Миссис Ванборо немедленно встала.

– Позови, дорогой, когда захотите кофе, – сказала она, проходя мимо мужа, остановилась на миг, легкой ладонью коснулась его лба и тихонько проговорила: – Если бы я могла разгладить эти морщинки.

Мистер Ванборо нетерпеливо тряхнул головой. Вздохнув, миссис Ванборо пошла к двери. Не успела она переступить порог, как муж окликнул ее:

– Присмотри за тем, чтобы нам никто не мешал.

– Разумеется, Джон, – и, взглянув на мистера Кендрю, открывшего дверь, прибавила, через силу улыбнувшись: – Не забудьте о лютых врагах. Им все нипочем, могут явиться даже в столь поздний час.

Джентльмены остались вдвоем за бокалом вина. Внешностью и характером они разительно отличались один от другого. Мистер Ванборо был высок и темноволос; блестящий красавец с энергическим выражением лица – таким его видел свет, но только проницательному взору открывалась под внешним лоском врожденная порочность. Мистер Кендрю, напротив, был коренаст, неловок и медлителен, если ничто не побуждало к действию. Глядя на Кендрю, свет замечал только невзрачного коротышку; проницательный же взор различал под бесцветной внешностью натуру добрую и благородную, ставящую понятия чести и справедливости превыше всего.

Первым заговорил мистер Ванборо.

– Если вы когда-нибудь решитесь жениться, Кендрю, – сказал он, – не будьте так опрометчивы, как я. Не женитесь на актрисе.

– Если бы я встретил женщину, похожую на вашу жену, – возразил гость, – будь она актриса, я бы завтра на ней женился. Красавица, умница, самых высоких правил и любит вас искренне. О, человек! Чего еще тебе надобно!

– Очень многое. Мне нужна жена знатного происхождения и со связями, которая могла бы принять избранное общество и дать мужу положение в свете.

– Положение в свете! – воскликнул мистер Кендрю. – Вот человек, коему отец оставил полмиллиона при условии, что он встанет во главе одного из самых крупных торговых домов в Англии. А он мечтает о положении в свете, словно младший клерк в его конторе. Чего ему не хватает? Куда устремлены его честолюбивые помыслы?

Мистер Ванборо осушил бокал и твердо поглядел в глаза друга.

– Парламент – вот куда устремлены мои честолюбивые помыслы, – отчеканил он. – А моя вожделенная цель – палата лордов. И единственное препятствие у меня на пути – красивая и добродетельная жена.

Мистер Кендрю предостерегающе поднял руку.

– Вы, верно, шутите, – проговорил он. – Я таких шуток не понимаю и не приемлю. Ежели вы говорите всерьез, то я вынужден заподозрить такое, о чем боюсь и помыслить. Так что давайте переменим разговор.

– Нет, не переменим! Я хочу наконец поставить точки над i. Так что же вы заподозрили?

– То, что вы разлюбили вашу жену.

– Ей сорок два, мне тридцать пять, я женат на ней уже тринадцать лет. Вам это хорошо известно. И вы всего-навсего заподозрили! О, святая простота! Вы, кажется, что-то еще хотите сказать?

– Раз уж вы настаиваете на продолжении разговора, то извольте, на правах старого друга я выскажусь. Вы дурно относитесь к вашей жене. Вот уже два года, как вы продали дело во Франции и вернулись сюда на похороны отца. Но, кроме меня и еще двух-трех старых друзей, вы никому не представили своей жены. Ваше новое положение открыло вам двери лучших домов Лондона. Вы всюду бываете, но никуда не берете с собой жену. Вы выезжаете в свет как холостой человек. И у меня есть основания подозревать, что ваши новые знакомые вас таковым и почитают. Простите мне мою прямоту, я говорю то, что думаю. Недостойно джентльмена держать взаперти жену, точно вы стыдитесь ее.

– А я и правда ее стыжусь.

– Опомнитесь, Ванборо!

– Одну минуту! Я вас слушал, послушайте теперь вы меня. Давайте заглянем в прошлое. Тринадцать лет назад я влюбился в красавицу-актрису и женился на ней, чем прогневил моего отца. И нам пришлось поселиться за границей, где ничто не омрачало нашу жизнь. Перед смертью отец простил меня, и мы вернулись в Англию. И тут все переменилось. Передо мной открылось блестящее будущее, я принят в свете, а у меня на шее камнем висит женщина, чья родня – и вам это хорошо известно – самого низкого происхождения. Женщина, у которой недостает манер, чьи интересы не идут дальше детской, кухни, пения и ее книг. Разве может такая жена создать мужу положение в обществе? Разве под силу ей проложить ему путь в палату лордов? Клянусь Юпитером, если есть жены, которых следует держать взаперти, так это моя жена! И если уж говорить начистоту, я потому и сдаю этот дом, что не могу здесь запереть ее от общества. Моя жена обладает проклятым свойством заводить знакомства, где бы она ни поселялась. Еще немного, и она соберет вокруг себя уйму друзей, новых и старых, тех, что помнят ее оперной дивой. Они будут постоянно сталкиваться с ее отцом, мерзавцем из мерзавцев. Вечно пьяный, вечно клянчит подачку! Да, моя жена погубила мое будущее. Что толку перечислять ее добродетели! Она жернов у меня на шее со всеми ее добродетелями. Какой же я был идиот! Ведь стоило подождать совсем немного, и я бы женился на женщине из высшего света, которая была бы мне полезна…

Мистер Кендрю вдруг прервал хозяина, коснувшись его руки.

– На женщине вроде леди Парнелл?

Мистер Ванборо приметно вздрогнул и первый раз опустил глаза под взглядом друга.

– Что вы знаете о леди Джейн? – спросил он.

– Ровным счетом ничего. Я не принадлежу к ее кругу. Но я бываю иногда в опере. И видел вас вчера вечером у нее в ложе. Случайно до меня долетели слова моих соседей. Вас называли счастливым избранником леди Джейн, говорили, что она отличает вас среди своих многочисленных поклонников. Представьте, что будет, если эти слухи дойдут до вашей жены. Вы поступаете дурно, Ванборо. Дурно, с какой стороны ни глянь. Вы встревожили, огорчили и разочаровали меня. Видит бог, я не искал этого объяснения, но, раз уж мы заговорили об этом, выскажусь со всей откровенностью. Измените свое поведение, возьмите назад все, что произнесли сейчас, иначе я перестану считать вас своим другом. Но довольно, я умолкаю. Мы оба погорячились и можем наговорить друг другу такого, о чем оба потом пожалеем. Еще раз предлагаю, переменим разговор. Вы пригласили меня посоветоваться насчет важного дела. В чем оно состоит?

Мистер Ванборо молчал. Лицо его выражало смущение. Он налил себе бокал вина, залпом осушил его. И только тогда ответил:

– Мне трудно говорить. Для меня полная неожиданность ваше отношение к моей жене.

Мистер Кендрю удивленно поднял брови.

– А что, дело касается вашей жены?

– Да.

– Она о нем знает?

– Нет.

– Вы таитесь от нее, потому что не хотите расстроить ее?

– Да.

– Имею ли я право советовать вам в этом деле?

– Да, имеете, по праву старого друга.

– Тогда почему вы не хотите объяснить мне прямо, в чем оно состоит?

На лице мистера Ванборо опять изобразилось смущение.

– Вы услышите о нем очень скоро из уст третьего лица. Сию минуту пожалует еще один гость. Он посвящен во все подробности и сумеет изложить суть лучше, чем я.

– Кто этот гость?

– Мой друг Деламейн.

– Ваш поверенный?

– Он младший партнер фирмы «Деламейн, Хопс и Деламейн». Вы его знаете?

– Да, мы знакомы. Я хорошо знал семью его жены до того, как она вышла за Деламейна. Я его недолюбливаю.

– На вас сегодня не угодишь! Деламейн человек с будущим. Силы характера ему не занимать, так что карьера ему обеспечена. Он намерен расстаться с фирмой и вступить на адвокатское поприще. Ему предсказывают успех. Что вы имеете против него?

– Ровным счетом ничего. Порой встречаются люди, которых не любишь, и все тут.

– Любите или нет, но сегодня вечером вам придется потерпеть его общество. Он вот-вот будет здесь.

Деламейн не заставил себя ждать. Дверь отворилась, и слуга объявил:

– Мистер Деламейн.

3

Мистер Деламейн, стряпчий, мечтающий об адвокатском поприще, выглядел именно так, как и должен выглядеть человек, уверенный в своем будущем. Его жесткое, чисто выбритое лицо, серые, настороженные глаза, тонкие, плотно сжатые губы – все решительно заявляло: я намерен пойти далеко, и, если вы окажетесь мне помехой, пеняйте на себя. Мистер Деламейн был всегда безукоризненно вежлив, но никто, даже близкие друзья не слыхали от него ни одного слова, сказанного в шутку. Человек исключительных способностей, безукоризненно честный, во всяком случае по правилам чести, принятым в свете, он, однако, ни в ком не вызывал желания дружески похлопать его по плечу. Вы никогда не попросили бы у него взаймы ни цента, но доверили бы ему миллион. Если у вас личные неурядицы, вы никогда не обратитесь к нему за сочувствием. Если же вас волнуют общественные вопросы, увидев его, вы скажете: «Вот кто мне нужен. Этот своего добьется. Стоит только взглянуть на него, и станет ясно – этот своего добьется».

– Кендрю, мой старый друг. – Мистер Ванборо представил стряпчему друга. – Все, что вы имеете сказать, говорите в его присутствии. Вина хотите?

– Нет, благодарю вас.

– Вы привезли новости?

– Да.

– Письменное заключение двух юристов?

– Нет.

– Почему?

– В этом нет надобности. Если факты таковы, как они тут изложены, дело с точки зрения закона бесспорное.

С этими словами Деламейн вынул из кармана исписанный лист бумаги и положил его на стол перед собой.

– Что это? – спросил Ванборо.

– История вашей женитьбы.

Услыхав эти слова, Кендрю оживился и первый раз выказал интерес к разговору, смысл которого он пока не улавливал. Мистер Деламейн взглянул в его сторону и продолжал:

– История вашей женитьбы, записанная с ваших слов клерком моей конторы.

Мистер Ванборо опять начал раздражаться.

– С какой стати снова все ворошить? Ведь вы навели справки и убедились в справедливости моего заявления?

– Да, навел.

– И у вас нет ни тени сомнения в том, что я прав?

– Сомнения нет, если, конечно, верны факты. И я хотел бы удостовериться, что клерк не ошибся, записывая ваши слова. Дело ваше очень серьезное. Я взял на себя ответственность высказать по нему свое профессиональное мнение, а это может иметь далеко идущие последствия. Вот почему я должен лишний раз убедиться, что мое мнение покоится на прочной основе. У меня есть к вам несколько вопросов. Наберитесь, пожалуйста, терпения и выслушайте меня. Это не займет много времени.

Мистер Деламейн уставился в листок и задал первый вопрос:

– Вы женились в Инч-Маллоке в Ирландии тринадцать лет тому назад?

– Да.

– Ваша жена, в девичестве мисс Анна Сильвестр, католического вероисповедания?

– Да.

– Ее отец с матерью тоже католики?

– Да.

– Ваши родители протестанты? Вы были крещены англиканской церковью?

– Все так.

– Мисс Анна Сильвестр не хотела стать вашей женой, потому что вы принадлежите другой церкви?

– Да.

– И чтобы добиться ее согласия, вы решили стать католиком?

– Для нее это было важно, а мне все равно.

– И вы приняли католичество?

– Да, принял, полностью совершил весь обряд.

– Здесь или за границей?

– За границей.

– Сколько времени спустя вы вступили в брак?

– Спустя шесть недель.

Тщательно сверяясь с бумагой, на этом вопросе мистер Деламейн задержался долее, чем на других.

– Все верно, – сказал он наконец и продолжал спрашивать: – Священник, который сочетал вас браком, был некто Амброз Рэдмен, молодой человек, недавно посвященный в сан?

– Да.

– Он спросил вас, какого вы оба вероисповедания?

– Да.

– А еще что-нибудь спрашивал?

– Больше ничего.

– Он не спросил вас, больше ли года вы оба принадлежите к католической церкви?

– Нет.

– Вы это точно помните?

– Точно.

– Возможно, он забыл спросить. А возможно, просто не знал, как это важно. Ведь он тогда был еще новичок в своем деле. Но может, вы или мисс Сильвестр догадались сказать ему о вашем недавнем обращении в католическую веру?

– Ни мне, ни мисс Сильвестр это и в голову не пришло.

Мистер Деламейн аккуратно сложил листок и опустил его в карман.

– Все верно до мельчайших деталей, – сказал он.

При этих словах загорелое лицо мистера Ванборо стало пепельно-серым. Он искоса глянул на мистера Кендрю и опять отвернулся.

– Ну так выкладывайте свое мнение, – обратился он к стряпчему. – Что говорит об этом закон?

– Закон говорит, и в этом нет никакого сомнения, – сказал стряпчий, – что ваш брак с Анной Сильвестр не является браком. Дело это бесспорное, другого мнения по нему быть просто не может.

Мистер Кендрю вскочил на ноги.

– Что вы хотите этим сказать? – воскликнул он в сильнейшем волнении.

Преуспевающий служитель закона поднял брови, изобразив вежливое удивление. Стоит ли так горячиться? Если мистера Кендрю что-то интересует, можно спросить не повышая тона.

– Вы хотите знать правовую сторону дела? – отнесся он к мистеру Кендрю.

– Да, хочу.

И мистер Деламейн принялся излагать соответствующую статью закона о браке, как она существует и по сей день, к стыду и поношению английского законодательства и всей просвещенной английской нации.

– Согласно Ирландскому кодексу Георга II, – вещал он, – брак, совершенный католическим священником между католиком и протестантом или между двумя протестантами, перешедшими в католичество менее чем за год до бракосочетания, считается недействительным. А согласно двум другим законам, принятым в то же царствование, священник, заключивший такой брак, считается виновным в совершении уголовного преступления. На ирландских священников других вероисповеданий действие этих законов не распространяется. Они имеют силу только для священнослужителей Римско-католической церкви.

– Неужели такое возможно в девятнадцатом веке! – воскликнул Кендрю.

Мистер Деламейн усмехнулся. Он уже давно утратил лелеемые обществом иллюзии относительно нынешнего века.

– Ирландский брачный кодекс имеет еще и другие странности. С одной мы уже столкнулись: брак, заключенный католическим священником, оказался недействительным, а такой же брак, соверши его англиканский, пресвитерианский или нонконформистский священник, будет неоспоримо иметь законную силу. Но это не все; согласно другому закону, один и тот же брак будет действительным, если его заключил католик, и недействительным, заключи его служитель англиканской церкви. И наконец, существуют еще браки, которые англиканский священник имеет право заключать, а пресвитерианский или нонконформистский не имеют. Вопиющая нелепость. Иностранцы подобное положение сочли бы позорным. Нас же оно нимало не волнует. Но вернемся к нашему случаю. Закон говорит о нем одно: мистер Ванборо – холост, миссис Ванборо – не замужем, их ребенок – незаконнорожденный, а священник Амброз Рэдмен должен быть привлечен к суду и наказан как человек, совершивший преступление.

– Постыдный закон!

– Но закон, – коротко и внушительно возразил Деламейн.

Во время этого разговора ни одно слово не сорвалось с уст хозяина дома. Он сидел, уставившись в стол, стиснув зубы, и напряженно думал. Мистер Кендрю, оборотившись к нему, первый нарушил молчание.

– Если я правильно понял, вы хотите услышать мой совет относительно этого дела?

– Да.

– Стало быть, наперед зная суть разговора и предвидя, что скажет мистер Деламейн, вы колебались, какое вам принять решение? Неужели вы хоть на миг усомнились, что должны немедля исправить столь чудовищную ошибку и сделать вашу жену – ибо она жена ваша перед Богом и людьми – женой и в глазах закона?

– Если вам угодно видеть дело в таком свете… – сбивчиво начал Ванборо, – если вы не хотите принять в соображение…

– Я жду от вас прямого ответа: да или нет.

– Позвольте мне объясниться. Человек имеет право высказать свою точку зрения…

Кендрю взглядом, полным презрения, остановил его.

– Можете не затруднять себя объяснениями. Я покидаю ваш дом. Вы преподали мне урок, милостивый государь, который мне никогда не забыть. Оказывается, можно знать человека с детства и не видеть, что он всю жизнь носит на себе личину. Мне стыдно, что я считал вас своим другом. С этой минуты мы с вами незнакомы.

С этими словами мистер Кендрю встал из-за стола и навсегда покинул дом человека, преступившего закон чести.

– Какой вспыльчивый господин, – заметил Деламейн. – Если не возражаете, я, пожалуй, выпью бокал вина.

Ничего не ответив, Ванборо поднялся из-за стола и быстрыми шагами заходил по комнате. Каким бы негодяем он ни был, правда, пока еще в помыслах, потеря старого друга на миг выбила его из колеи.

– Дело очень щекотливое, Деламейн, – наконец вымолвил он. – Что бы вы мне посоветовали?

– Я не берусь советовать. Моя обязанность – изложить юридическую сторону дела, не более.

Ванборо опять сел за стол, мозг его сверлила мысль: воспользоваться открывшейся свободой или нет. У него пока не было времени хорошенько обдумать свое новое положение. Если бы не жизнь на континенте, он, без сомнения, давно бы узнал о том, что его брак недействителен. Подозрение возникло у него летом во время случайного разговора с Деламейном. И вот теперь он знает наверняка – Анна Сильвестр не жена ему.

Какое-то время гость и хозяин сидели молча: один потягивал вино, другой думал свою нелегкую думу. Безмолвную сцену нарушило появление слуги. Увидев слугу, Ванборо вдруг взорвался.

– Что тебе надо? – рявкнул он.

Слуга был старой английской выучки, другими словами, не человек, а машина, которая, если однажды ее завести, будет изо дня в день исправно делать свою работу. Теперь ей полагалось говорить, и она заговорила:

– Пожаловали-с дама. Желают-с осмотреть дом.

– Скажи ей: так поздно мы никого не пускаем.

Машине, однако, велено было кое-что сообщить хозяевам. И она не могла ослушаться повеления.

– Дама приносит свои извинения, сэр. У нее очень мало времени. Этот дом был последний в списке, который ей дал ее агент. А кучер по глупости никак не мог найти дом в незнакомом месте.

– Попридержи свой язык и вели даме убираться к черту.

На этот раз Деламейн не выдержал и вмешался: его клиент явно действовал в ущерб своим интересам.

– Вы ведь, кажется, желаете сдать дом, и как можно скорее? – спросил он.

– Разумеется.

– По-моему, неблагоразумно, поддавшись минутному раздражению, забывать о делах.

– Благоразумно или нет, но я терпеть не могу, когда в мой дом вторгаются посторонние.

– Как вам угодно, не буду вмешиваться. Я только хотел заметить, на случай, если вы заботитесь о моем удобстве, что меня это вторжение нимало не обеспокоит.

Слуга ждал распоряжений с непроницаемым лицом, и Ванборо сдался, не скрывая, впрочем, недовольства.

– Ладно. Проводи ее сюда. Да скажи, что ей только покажут комнату, а если она хочет узнать что-нибудь, пусть обращается к агенту.

Мистер Деламейн опять вмешался, на этот раз подумав о хозяйке дома.

– Не мешает позвать и миссис Ванборо, вы ведь пока еще ничего не решили.

– Где хозяйка?

– Где-то в саду. Точно не знаю где.

– Не можем же мы искать ее по всей усадьбе. Пошли за ней горничную и пригласи даму.

Слуга удалился. Деламейн налил себе второй бокал вина.

– Превосходный кларет, – заметил он. – Вы получаете его прямо из Бордо?

Ответа не последовало. Ванборо опять углубился в решение своей дилеммы – сбросить с себя ненавистные узы или узаконить их. Упершись локтем в стол, он ожесточенно грыз ногти. «Что делать? Что делать?» – то и дело бормотал он сквозь зубы.

Из сеней донесся свистящий шелест шелковых юбок. Дверь отворилась, и в комнату вплыла дама, желающая снять дом.

4

Она была высока ростом, стройна и изысканно одета. Платье ее являло собой счастливое сочетание простоты и великолепия. Легкая летняя вуалетка скрывала ее лицо. Она изящным движением подняла вуаль и с непринужденной учтивостью светской дамы попросила прощения за столь поздний визит, нарушивший беседу двух джентльменов, засидевшихся за бокалом вина.

– Прошу простить меня за столь позднее вторжение. Мне, право, совестно беспокоить вас. Я только взгляну на комнату.

Дама обращалась к Деламейну, сидевшему ближе к ней. Оглядев комнату, она бросила случайный взгляд на Ванборо и воскликнула в изумлении:

– Вы! Боже правый, кто бы подумал, что я встречу вас здесь!

Ванборо поднялся из-за стола как громом пораженный.

– Леди Джейн! – воскликнул он. – Возможно ли это?

Приветствуя леди Джейн, Ванборо не глядел на нее. Глаза его виновато устремились к двери, ведущей в сад. Положение было поистине ужасно и в том случае, если жена его обнаружит существование леди Джейн, и в том, если леди Джейн узнает о существовании его жены. На лужайке перед домом никого не было видно. По милости судьбы у него есть минута-другая избавиться от нежданной гостьи. Гостья же, находясь в блаженном неведении о затруднительном положении, в котором очутился Ванборо, весело протянула ему руку.

– Первый раз в жизни я поверила в месмеризм. Вот вам пример магнетического притяжения, мистер Ванборо. Одна моя приятельница, женщина очень больная, решила снять меблированный дом в Хэмпстеде. Я обещала помочь ей. И в тот самый день, что я отправилась на поиски дома, вы отправились обедать к своему другу. У меня в списке остался всего один дом, я долго ищу его, и в этом доме нахожу вас. Поразительно! – с этими словами леди Джейн повернулась в Деламейну: – Я говорю с хозяином дома, не так ли? – спросила она и, не успели оба джентльмена раскрыть рта, продолжала: – Какой прелестный сад! А в саду, я вижу, хозяйка дома? Надеюсь, не мое вторжение лишило вас ее приятного общества. – И, обернувшись, спросила Ванборо: – Это жена вашего друга?

Леди Джейн на секунду умолкла, ожидая ответа. Но что мог ответить ей злополучный мистер Ванборо?

Миссис Ванборо было уже не только видно, но и слышно: она отдавала распоряжения дворне, и ее тон и манеры не оставляли сомнения насчет ее положения в доме. Допустим, он ответит: «Нет, не жена». Подстрекаемая женским любопытством, леди Джейн тотчас спросит: «А кто же она?» Допустим, он сумеет придумать правдоподобное объяснение. На это уйдут драгоценные минуты, войдет жена, и существование леди Джейн откроется. Взвесив все это, Ванборо избрал самый смелый и самый короткий ход: он молча кивнул головой, в мгновение ока превратив миссис Ванборо в миссис Деламейн и не произнеся при этом ни слова, чтобы Деламейн паче чаяния не услышал.

Но от зорких глаз поверенного не укрылось легкое движение головы хозяина.

Не сразу справившись с вполне понятным изумлением, вызванным столь неслыханной наглостью, мистер Деламейн не без основания решил, что Ванборо ведет нечестную игру и пытается впутать своего поверенного, что должно пресечь без всякого промедления. И он встал, полный решимости опровергнуть клиента, какими бы мотивами тот ни руководствовался.

Но говорливая леди Джейн опять не дала ему рта раскрыть.

– Я хочу спросить только одну вещь, – щебетала она. – Эта комната выходит на юг? Что я спрашиваю, конечно, на юг! Можно было догадаться по солнцу. На первом этаже три комнаты, эта и еще две? А здесь тихо? Ну конечно, тихо! Очаровательный дом! По-моему, он очень понравится моей больной приятельнице. Вы не могли бы подождать ответа до завтра?

Тут леди Джейн остановилась, чтобы перевести дух. И Деламейн не преминул воспользоваться этой счастливой возможностью вставить слово.

– Прошу прощения, – начал он, – но я, право же, никак не могу…

– Ради бога, не выдавайте меня. Сюда идет моя жена, – прошептал Ванборо, приблизившись к нему вплотную, и поспешил к двери, выходящей в сад.

Леди Джейн тем временем перевела дух и бросилась в новую атаку на Деламейна, все еще принимая его за хозяина дома.

– Вы, я вижу, колеблетесь? Вам нужны рекомендации? – Насмешливо улыбнувшись, она обратилась за помощью к своему другу: – Мистер Ванборо!

Ванборо, подвигавшийся к двери, был одержим одной мыслью: любой ценой не пустить жену в комнату, в силу чего не видел и не слышал леди Джейн. Она подошла к нему и резко хлопнула его по плечу зонтиком.

В эту минуту в дверях появилась миссис Ванборо.

– Я помешала вам? – спросила она мужа, холодно оглядев леди Джейн. – Эта дама, я вижу, твоя старая приятельница?

В ее голосе слышался сарказм, вызванный несомненно фамильярным обращением леди Джейн с ее мужем и грозивший перейти в ревность.

Леди Джейн, однако, нимало не смутилась. Она позволяла себе несколько вольное обращение с мужчинами по праву светской дамы и молодой красивой вдовы. Поклонившись миссис Ванборо с учтивостью, отличающей природных аристократок, она с любезной улыбкой спросила:

– Я говорю с хозяйкой дома?

Миссис Ванборо холодно ответила на поклон и, переступив порог, коротко промолвила: «Да».

– Представьте меня, – обратилась леди Джейн к Ванборо, снизойдя до условностей, принятых в среднем классе общества.

Ванборо, не глядя на жену и не называя ее, повиновался.

– Леди Джейн Парнелл, – сказал он, стремясь как можно скорее окончить этот фарс представления. – Позвольте мне проводить вас до кареты, – прибавил он, предлагая руку леди Джейн. – Обещаю вам содействие. Вашего решения до завтра подождут. Доверьтесь мне.

Но нет! Леди Джейн привыкла всюду оставлять по себе самое приятное впечатление. Она умела очаровывать и сильный, и слабый пол, но, разумеется, разными способами. Социальный опыт высшего класса Англии можно суммировать в двух словах: благорасположение ко всем и вся. И леди Джейн вздумала перед уходом растопить лед неприязни, которым веяло на нее от хозяйки дома.

– Я должна еще раз принести свои извинения за столь поздний визит, – отнеслась она к миссис Ванборо. – Мое появление, по-видимому, расстроило какие-то планы этих двух джентльменов. У мистера Ванборо такой вид, будто он хочет, чтобы я немедленно очутилась за сто миль отсюда. Что касается вашего мужа, – тут леди Джейн обратила взор на Деламейна, – простите, что я говорю с вами в таком фамильярном тоне, но я покуда не имею удовольствия знать его имени.

Потеряв от изумления дар речи, миссис Ванборо проследила взгляд леди Джейн и заметила поверенного, которого видела первый раз в жизни.

Тут уж Деламейн не упустил представившейся возможности высказаться.

– Прошу меня простить, – начал он. – Произошло недоразумение, в коем я нимало не повинен. Я не муж этой дамы.

На этот раз изумилась леди Джейн и с немалым изумлением воззрилась на Деламейна. Но напрасно. Деламейн восстановил попранную справедливость, остальное его не касалось. Он молча взял стул и сел в дальнем углу комнаты. Леди Джейн ничего не оставалось, как обратиться к Ванборо.

– Виной этому недоразумению – вы, – сказала она. – Вы положительно дали мне понять, что эта дама – жена вашего друга.

– Что?! – воскликнула миссис Ванборо, не поверив своим ушам.

Леди Джейн почувствовала что-то неладное. Сквозь тонкий покров воспитанности стала проступать природная гордость высокородной дамы.

– Могу повторить громче, если хотите, – сказала она. – Мистер Ванборо уверил меня, что вы жена этого господина.

– Ступай сейчас же в сад. Это недоразумение, – яростно зашептал жене Ванборо.

Миссис Ванборо прочитала в лице мужа смятение и страх; и негодование уступило место предчувствию беды.

– Как ты смотришь на меня! Как говоришь со мной! – задыхаясь проговорила она.

– Ступай в сад, – шепотом повторил он.

Леди Джейн, видя эту сцену, подумала то же, что Деламейн минутами двумя раньше: на вилле в Хэмпстеде творится что-то неладное. Эта женщина, по-видимому, занимает в доме ложное положение. А так как дом принадлежит другу мистера Ванборо, то, стало быть, друг мистера Ванборо и виноват во всем.

Придя к этому разумному, хоть и ложному заключению, леди Джейн взглянула на миссис Ванборо с таким утонченным презрением и любопытством, что самая кроткая женщина пришла бы в ярость. Нанесенное оскорбление точно ножом полоснуло чувствительную душу миссис Ванборо. Она повернулась к мужу и спросила на этот раз безо всяких церемоний:

– Кто эта женщина?

Леди Джейн достойно встретила неожиданный выпад. Надо было видеть, с каким самообладанием опустила она забрало своей добродетели: лицо ее не выражало ни гордости, ни снисхождения.

– Мистер Ванборо, – бесстрастно промолвила она, – вы предлагали проводить меня до кареты. Я вижу, что должна была тотчас принять ваше предложение. Дайте мне вашу руку.

– Постойте! – вмешалась миссис Ванборо. – Взгляд этой дамы полон презрения, слова ее нельзя истолковать иначе как оскорбление. – Я вижу, вокруг меня плетется какая-то грязная, непонятная интрига. Но я никому не позволю оскорблять меня в моем доме. После того, что вы сейчас сказали, я запрещаю моему мужу подать вам руку.

Ее мужу!

Леди Джейн устремила растерянный взгляд на мистера Ванборо, на того мистера Ванборо, которого любила, которого искренне считала неженатым и до этой минуты подозревала только в том, что он неловко пытается скрыть грешки своего друга. Куда девался ее уверенный светский тон, куда девались ее аристократические манеры. Нанесенная ей обида (если эта женщина не лжет), муки ревности (если эта женщина действительно его жена) сорвали с нее маску, обнажив уязвимое человеческое естество. Глаза у нее вспыхнули гневом, щеки залил румянец.

– Если вы способны говорить правду, – высокомерно произнесла она, обращаясь к Ванборо, – говорите. Я жду вашего объяснения. Вы вели себя перед всем светом, предо мной так, как будто вы холосты, со всем, что отсюда вытекает. Правда, что эта женщина ваша жена?

– Взгляните на нее! Вы слышите, что она говорит? – в свою очередь обратилась к мужу миссис Ванборо. Но вдруг отшатнулась от него, задрожав с ног до головы. – Он медлит, – прибавила она тихо, точно про себя. – Господи, он не отвечает!

– Эта женщина ваша жена? – повторила вопрос леди Джейн.

Все самое черное поднялось со дна души этого человека.

– Нет, – выговорил он наконец роковое слово.

Миссис Ванборо отступила еще на шаг, ухватившись за белую портьеру, чтобы не упасть, и оборвала ее. Судорожно сжимая ткань, она взглянула на мужа. «Кто из нас сошел с ума, – застучало у нее в голове, – он или я?»

Леди Джейн вздохнула с облегчением. Слава богу, не женат. Всего-навсего легкомысленный повеса. Это, конечно, ужасно, но не смертельно. Надо будет строго отчитать его и потребовать полного исправления. А потом можно и простить и выйти за него замуж. И леди Джейн повела себя в высшей степени благоразумно. Выказала холодность в настоящем, но не лишила надежды на будущее.

– Я сделала горькое для себя открытие, – посмотрела она с укором на Ванборо. – От вас зависит, смогу ли я забыть этот вечер. Прощайте!

Последние слова леди Джейн сопроводила долгим выразительным взглядом, приведшим миссис Ванборо в бешенство. Она бросилась к двери и преградила леди Джейн дорогу.

– Так просто вы отсюда не уйдете!

Ванборо почел должным вмешаться, но остановился, пригвожденный к полу отчаянным, полным презрения взглядом жены.

– Этот человек солгал, – отчетливо проговорила она. – И я вам сейчас это докажу.

Взяв со стола колокольчик, миссис Ванборо позвонила и сказала вошедшему слуге:

– Подите в мою комнату и принесите шкатулку с бумагами.

Она ждала возвращения слуги, отвернувшись от мужа и вперив горящий взор в леди Джейн. Одинокая, беззащитная, стояла она у осколков своей семьи, возвысившись над предательством мужа, бесстрастием служителя закона, презрением соперницы. В эту страшную для нее минуту красота ее засияла с прежней силой. Великая актриса, заставлявшая публику, затаив дыхание, следить за происходящей на подмостках драмой, она играла теперь последний акт своей драмы перед этими тремя людьми, и они, затаив дыхание, ожидали, пока она снова заговорит.

Вернулся слуга со шкатулкой. Миссис Ванборо вынула бумагу и протянула ее леди Джейн.

– Я когда-то пела на сцене, – сказала она. – Молва не щадит актрис, и я озаботилась получить документ, который подтвердил бы законность моего брака. Документ этот неоспорим. Даже высший свет, мадам, с уважением относится к таким документам.

Леди Джейн взяла протянутую бумагу. Это было брачное свидетельство. Смертельная бледность разлилась по ее лицу.

– Так, значит, вы обманули меня, – едва проговорила она.

Ванборо бросил взгляд в дальний угол комнаты, где сидел его поверенный, наблюдавший за ходом событий.

– Не откажитесь подойти сюда на секунду, – отнесся он к Деламейну.

Деламейн поднялся со стула и подошел.

– Прошу вас выслушать моего поверенного, – обратился Ванборо к леди Джейн. – У него нет причин обманывать вас.

– Надеюсь, от меня потребуется только изложить факты?

– Ничего больше.

Напряженно вслушиваясь в этот разговор, миссис Ванборо сделала шаг вперед. Уверенность в собственной правоте, дающая силы противостоять брошенному в лицо оскорблению, вдруг заколебалась, миссис Ванборо почувствовала – надвигается что-то неведомое и страшное. И сердце у нее бешено заколотилось.

Леди Джейн протянула бумагу поверенному.

– В двух словах, сэр, что это такое?

– В двух словах, – отвечал поверенный, – это пустая бумажка.

– Значит, он не женат.

– Не женат.

Секунду помедлив, леди Джейн поворотилась к миссис Ванборо, стоявшей сбоку, взглянула на нее и в ужасе отпрянула.

– Увезите меня отсюда! – воскликнула она при виде устремленных на нее огромных горящих, полных смертельной муки глаз. – Увезите меня отсюда! Эта женщина меня убьет.

Ванборо взял ее под руку и повел к двери. В комнате воцарилась тишина. Миссис Ванборо следила за уходящей парой тем же отчаянным взглядом. Наконец дверь захлопнулась. Деламейн, оставшийся наедине с оскорбленной, брошенной женщиной, молча положил бесполезное свидетельство на стол. Миссис Ванборо перевела взгляд с него на ненужную бумажку и, не издав крика, не сделав никакого защитного движения, упала без чувств у его ног.

Деламейн поднял несчастную женщину, положил на софу. И стал ждать, вернется ли Ванборо домой. Глядя на прекрасное, бездыханное лицо, он должен был признать – с этой женщиной обошлись жестоко. Да, этот сухарь, успешно делающий карьеру, на этот раз позволил шевельнуться чувствам – с этой женщиной обошлись жестоко.

Но закон есть закон. Случай бесспорный. Санкционированный законом.

За окном послышалось цоканье копыт, скрип колес экипажа. Леди Джейн уезжала прочь от этой юдоли скорби. Вернется ли муж? Вот она, сила привычки. Даже Деламейн все еще называл его мужем, несмотря на закон, несмотря на неоспоримые факты. Верно, уж не вернется. Прошло пять, десять минут, Ванборо и след простыл.

Неблагоразумно поднимать в доме шум. Нежелательно – лично ему – оповещать слуг о случившемся. Однако хозяйка дома все еще лежит без чувств. В открытую дверь дунул прохладный вечерний ветерок и заиграл лентами ее кружевного чепца, выбившимися на плечо локонами, – женщина, любившая его, мать его ребенка, лежит без чувств одна и без помощи.

И Деламейн протянул руку к звонку позвать слуг.

Тишину вечера снова нарушил шум приближавшегося экипажа. Рука его замерла на звонке. Шум становился громче. Зацокали копыта, заскрипели колеса. Вот уже экипаж совсем близко, вот он остановился у ворот дома.

Неужели вернулась леди Джейн?

Неужели вернулся муж?

Громко звякнул входной колокольчик, захлопали двери, зашуршали в сенях юбки. Дверь в комнату отворилась, и вошла женщина, одна, без провожатых. Не леди Джейн, нет. Это была незнакомка, гораздо старше леди Джейн. При других обстоятельствах женщина вполне заурядная, но сейчас ее светящееся счастьем лицо было почти красиво.

Она увидела женскую фигуру, распростертую на софе. Она подбежала к ней, из груди вырвался крик, в котором звучали узнавание и ужас. Она упала на колени перед софой, приподняла безжизненную голову, поцеловала сестринским поцелуем холодную, белую как полотно щеку.

– Анни, родная моя, – прошептала она. – Вот как мы с тобой встретились.

Да, вот как встретились школьные подруги после того давнего расставания на борту океанского парусника, не позабыв и не разлюбив друг друга после стольких лет разлуки.

Часть вторая
Неукротимый бег времени

5

Продвигаясь от дней минувших к дням нынешним, Пролог прощается с летом тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. Коротко задержавшись на промежутке в двенадцать лет, он расскажет нам о судьбе участников драмы, разыгравшейся на вилле в Хэмпстеде: кто из них жив, кто умер, кто процветает, кто впал в убожество. После чего оставит читателя на первой странице повествования, действие которого начнется весной тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года.

Рассказ свой Пролог начинает со свадьбы – свадьбы мистера Ванборо и леди Джейн Парнелл.

Не прошло и трех месяцев с того достопамятного дня, когда поверенный мистера Ванборо уведомил его, что он свободный человек, а мистер Ванборо уже обрел жену, о которой мечтал, жену, что могла бы служить украшением его стола и способствовать его продвижению в свете, – благо верным сообщником его предательства и преступления было почтенное английское законодательство.

Он был избран в парламент. Он давал, благодаря жене, шесть великолепных обедов и два самых роскошных бала в сезон. Он произнес с большим успехом свою первую речь в палате общин. Он не пожалел крупного пожертвования в пользу церкви одного бедного прихода. Он опубликовал статью, привлекшую внимание, в «Куотерли ревью». Он раскрыл, заклеймил и искоренил вопиющее злоупотребление, допущенное распорядителями благотворительных фондов. Он принимал, разумеется благодаря жене, в своем загородном имении членов королевской семьи во время осенних парламентских каникул. Таковы были славные вехи на его пути к пэрству в первый год после женитьбы. Оставалась одна милость, которую судьба могла даровать своему баловню, – и судьба даровала ее. На чести мистера Ванборо имелось пятно, которое ничто не могло смыть, пока жива была женщина, предательски им брошенная. На исходе первого года смерть унесла ее, и пятно было смыто.

Она встретила безжалостный удар, обрушившийся на нее, с редким терпением, с достойным восхищения мужеством. Надо отдать должное мистеру Ванборо – разбив сердце женщины, которую называл когда-то женой, в материальном отношении он повел себя безупречно, назначив через поверенного солидное обеспечение ей и ее дочери, что было без малейшего колебания отклонено. Она с презрением отвергла его имя и его деньги. Среди тех, кто сохранил верность матери и дочери, затерявшимся в море житейском, она была известна под своим девическим именем, которое было когда-то у всех на устах.

Она отказалась от имени и денег не из ложной гордости. Миссис Сильвестр (так она теперь называла себя) с благодарностью приняла помощь своей дорогой подруги. Леди Ланди приютила ее вместе с дочерью и осталась верна до конца старой дружбе. Они пользовались ее гостеприимством месяца три, пока Анна не окрепла настолько, что могла зарабатывать на кров и еду уроками пения. По виду она совсем оправилась, опять стала собой. Жизнь медленно входила в колею; окружающие относились к ней с уважением и участием, как вдруг, когда худшее, казалось, позади, что-то подкосило ее. Никто ничего не понимал. Мнение медиков разделилось. Строго говоря, наука не видела причин, почему она должна была умереть. Сказать вслед за леди Ланди, что смертельный удар нанесло ей предательство мужа, значит просто употребить метафору – объяснение, неприемлемое для здравомыслящего человека. Но факт оставался фактом, сколько ни пожимай плечами. Вопреки науке, которая мало что значит, вопреки ее мужеству и силе духа, которые значат очень много, Анна Сильвестр вдруг слегла, и очень скоро ее не стало.

В последние дни у нее помутилось сознание. Леди Ланди, сидя у изголовья подруги, слушала, как та разговаривает сама с собой. Она воображала себя в каюте парусника, в преддверье неведомого будущего, и к ней вернулись вдруг голос и чуть ли не самый вид юной пансионерки, канувшие, казалось, в невозвратное прошлое.

– Мы встретимся, дорогая, и будем любить друг друга как родные сестры, – говорила она так же, как целую жизнь назад.

Перед самым концом сознание вернулось к ней. Она мягко попросила доктора и сиделку уйти ненадолго, чем очень их удивила. Когда дверь за ними затворилась, Анна взглянула на подругу, точно проснулась после долгого сна.

– Бланш, – сказала она, – ты позаботишься о моей дочери?

– Я буду ей матерью, Анни.

Анна умолкла, погрузившись в свою тяжелую думу. Вдруг по ее телу пробежала дрожь.

– Пусть для всех останется тайной то, что я тебе сейчас скажу, – прошептала она. – Я очень боюсь за свое дитя.

– Боишься? После того, что я тебе обещала?

Анна медленно и внятно проговорила:

– Я очень боюсь за свое дитя.

– Почему?

– Моя Анни очень на меня похожа.

– Да, милая.

– Она любит твою дочь, как я любила тебя.

– Да, Анни.

– Она носит имя матери, Бланш. Она так же, как я, Анна Сильвестр. Вдруг ее ожидает та же судьба?

Бедняжка проговорила эти слова, задыхаясь, едва шевеля губами. Было ясно: смерть может прийти за ней в любую минуту. Леди Ланди, пышущая здоровьем, вдруг почувствовала, как мороз подирает ее по коже.

– Не думай об этом. Ради всего святого, не думай! – Она сжала слабеющую руку.

Беспамятство опять стало заволакивать взор умирающей. Руками она пыталась делать какие-то знаки, леди Ланди наклонилась к ней и разобрала еле внятный шепот:

– Воспитай ее не так, как воспитали меня. Пусть она будет гувернанткой. Пусть сама зарабатывает свой хлеб. Пусть не идет на сцену, не учится петь, не будет актрисой, как ее мать!

Голос ее прервался; секунду-другую она молчала, потом слабо улыбнулась и заговорила прежним девическим голосом с тем же давним выражением: – Поклянись, Бланш!

Леди Ланди поцеловала подругу и ответила как тогда, в каюте парусника:

– Клянусь, Анни.

Голова умирающей упала на подушку, и она уже больше не подняла ее. В помутневших глазах вспыхнула последняя искра жизни и погасла. В тот же миг губы Анны опять дрогнули. Бланш приблизила ухо и опять расслышала ужаснувшие ее слова:

– Она так же, как я, Анна Сильвестр. Вдруг ее ожидает та же судьба?

6

Минуло еще пять лет. И жизнь трех джентльменов, сидевших в тот давний вечер за столом в доме Ванборо, стала являть признаки перемен, подчиняясь ходу времени и человеческим усилиям.

Мистер Кендрю, мистер Деламейн, мистер Ванборо – в таком порядке мы и посмотрим, что стало с каждым по прошествии этих пяти лет.

Как отнесся мистер Кендрю к предательству мужа, читатель уже знает. Как он пережил смерть покинутой жены, узнает из последующих строк. Молва, которой ведомы все тайные извивы человеческого сердца, с наслаждением выворачивает его наизнанку для всеобщего обозрения. Так вот, молва всегда утверждала, что в жизни мистера Кендрю есть некая тайна и что тайна эта – безнадежная любовь к красавице, вышедшей замуж за его друга. При жизни женщины нельзя было найти никаких доказательств этой тайной любви, ибо мистер Кендрю никогда не обмолвился о ней ни самой женщине и никому другому. После ее смерти молва опять заговорила, более уверенно, выставляя в качестве доказательства против мистера Кендрю его собственное поведение.

Он приехал на похороны, хотя не был в родстве с усопшей. Он сорвал несколько травинок с могильного холмика, полагая, что его никто не видит. Он перестал посещать клуб. Он отправился путешествовать. Вернулся. Сказал приятелям, что Англия стала ему невыносима. И был назначен в одну из колоний. О чем все это говорит? Ясно как божий день, что со смертью любимой женщины привычный ход жизни ему опостылел. Догадки с гораздо меньшим на то основанием выдавались за правду и попадали в цель. Одно несомненно – мистер Кендрю покинул Англию, чтобы никогда больше не возвращаться на родной остров. Еще один человек погиб для общества, – заключила молва, – очень, очень жаль, ведь человек этот – один на тысячу. К чести молвы, на этот раз она не ошиблась.

Затем – мистер Деламейн.

Преуспевающий поверенный мистера Ванборо расстался с конторой стряпчего и поступил учиться в одну из адвокатских школ. Три года его не было ни видно, ни слышно. Говорили, что он с головой ушел в занятия и блестяще переходит с курса на курс. И вот наконец он принят в коллегию адвокатов. Его бывшие партнеры знали, что он человек надежный, и доверили ему дела фирмы. Через два года он приобрел известность в суде, а еще через два его известность вышла за пределы суда. Он был назначен помощником адвоката в «знаменитом деле», от решения которого зависела судьба крупнейшего поместья и честь одной из самых древних английских фамилий. Накануне слушания дела заболел адвокат. Защищал ответчика мистер Деламейн и выиграл дело. Ответчик спросил: «Что я могу для вас сделать?» – «Проведите меня в парламент», – ответил Деламейн. Ответчик был крупным землевладельцем, он отдал соответствующее распоряжение. И пожалуйста, мистер Деламейн – член парламента.

В палате общин новоиспеченный парламентарий опять встретился с мистером Ванборо.

Они сидели на одной скамье и принадлежали одной партии. Мистер Деламейн заметил, что Ванборо постарел, поседел и как-то весь ссохся. Он расспросил о старом знакомом у одного сведущего человека. Тот покачал головой: мистер Ванборо – богат, у мистера Ванборо – большие связи благодаря жене, мистер Ванборо во всех отношениях человек преуспевающий, но в обществе его не любят. В первый год он далеко шагнул и остановился. Он был, бесспорно, умен, но в палате производил неприятное впечатление. Он давал блестящие приемы, но свет не был расположен к нему. Члены его партии уважали его, но при распределении наград его всегда обходили. Если говорить прямо, он был человек с норовом; и, хотя ничего дурного за ним не водилось, скорее наоборот – все говорило в его пользу, к приятельству он не располагал и друзей у него не было. Раздражительный человек. И дома, и в обществе – раздражительный и желчный.

7

Еще пять лет кануло в вечность с того дня, как покинутая жена упокоилась в могиле. Шел уже одна тысяча восемьсот шестьдесят шестой год. Жизнь готовила все новые перемены.

Как-то весной в разделе новостей лондонских газет одно за другим появилось два сообщения: о присвоении пэрства и о самоубийстве.

Преуспев в адвокатуре, Деламейн еще больше преуспел в парламенте. Он стал одним из самых видных ораторов палаты общин. Говорил всегда ясно, вразумительно, скромно – и коротко. Умел держать внимание палаты, тогда как люди более талантливые зачастую утомляли ее. Партийные лидеры начали поговаривать: «Пора что-то сделать для Деламейна». И при первой возможности сделали. Товарищ министра юстиции получил повышение, и освободившийся пост предложили Деламейну. Убеленные сединой члены адвокатской коллегии подняли вопль протеста. Министр ответил: «Нам нужен человек, который может завладеть вниманием палаты. И у нас такой человек есть». Газеты поддержали назначение. Разгорелся яростный спор, и скоро при ликующих криках прессы Деламейн занял министерское кресло. Враги криво усмехнулись: «Этак через годик-другой он станет лорд-канцлером». Домашние добродушно посмеивались, но не возражали. Друзья советовали сыновьям Деламейна Джулиусу и Джеффри осмотрительнее выбирать знакомства: шутки шутками, а ведь и правда в одно прекрасное утро могут проснуться сыновьями лорда. Примерно в это же время, подтверждая поговорку «удача любит счастливых», умерла богатая тетка и оставила ему наследство. Летом шестьдесят шестого освободилась вакансия генерального судьи. Предыдущим назначением все в министерстве были недовольны. На должность министра имелся приемлемый кандидат, и место генерального судьи было предложено Деламейну. Деламейн отказался, не желая расставаться с палатой общин. Министерство не приняло отказа. На ушко ему шепнули: «Согласитесь, получите пэрство». Деламейн посоветовался с женой и принял пэрство. Лондонская «Газетт» сообщила миру о новоявленном бароне Холчестере из Холчестера. Друзья семьи, потирая руки, воскликнули: «Ну, что мы говорили? Наши юные друзья Джулиус и Джеффри сыновья лорда!»

А что же сталось с нашим старым знакомым мистером Ванборо? Ровным счетом ничего. Он лелеял те же честолюбивые помыслы, у него были те же большие связи, и только. В парламенте он держался особняком, в обществе держался особняком, никто не любил его, и друзей у него по-прежнему не было. Все та же старая песня, с одной разницей – желчь разливалась чаще, седины в волосах прибавилось, и норов его становился все более невыносим.

Жена его жила на своей половине, он на своей; хорошо вышколенные слуги следили, чтобы муж с женой не столкнулись невзначай на лестнице. Детей у них не было. Виделись они лишь у себя на званых обедах и балах. Гости отдавали дань искусству их повара, танцевали в роскошных залах их дома и в один голос утверждали, что на приемах Ванборо скучища смертная. Шаг за шагом поднимался вверх бывший поверенный мистера Ванборо, пока наконец пэрство не распахнуло для него объятия – последняя ступень общественной лестницы и венец всех его упований. А мистер Ванборо, стоя маршем ниже, взирал на этот головокружительный взлет, имея столько же шансов занять место в палате лордов при всем своем богатстве и связях, сколько имеет любой смертный, вроде нас с вами, дорогой читатель.

Его карьера была кончена. И в тот день, когда пэрство было объявлено, Ванборо свел свои счеты с жизнью.

Прочитав газету, он молча отложил ее в сторону и вышел из дома. Карета отвезла его в дальний уголок на северо-западе Лондона, где еще сохранились отдельные полосы возделанных полей. Тропинка, ведущая в Хэмпстед, привела его к вилле, где он жил когда-то с женщиной, которой нанес тягчайшую обиду. Виллу окружали теперь новые дома – часть большого сада была продана и застроена. Секунду помедлив, он подошел к калитке и дернул колокольчик. Дал вышедшему слуге свою визитную карточку. Хозяину дома было знакомо его имя, оно принадлежало члену парламента и владельцу огромного состояния. Он вежливо осведомился, какому счастливому случаю обязан посещением столь важного гостя. Мистер Ванборо ответил просто и коротко:

– Я когда-то здесь жил. У меня связаны с этим домом воспоминания, которыми я не хотел бы вас обременять. Моя просьба может показаться странной. Я хотел бы, с вашего позволения, пройти в столовую и побыть там немного, если, разумеется, я не буду никому помехой.

Странные просьбы богачей принято почитать за честь, хотя бы потому, что богач наверное не попросит денег. Мистера Ванборо провели в столовую. Хозяин дома, втайне удивляясь, наблюдал за поведением гостя.

Ванборо прошел прямо к двери, ведущей в сад, в двух шагах от нее он молча остановился, опустил голову на грудь и задумался.

Кажется, здесь она стояла, когда он видел ее в последний раз перед тем, как навсегда уйти из дома. Да, здесь. Постояв минуту-другую, он оглядел комнату каким-то затуманенным отрешенным взглядом. Сказал, что место очень приятно, поблагодарил хозяина, в дверях еще раз обернулся и поспешил уйти. Вернулся к карете, которая ожидала его. Велел ехать к лорду Холчестеру, где оставил визитную карточку. Затем возвратился к себе домой. Секретарь напомнил ему, что через десять минут у него деловое свидание. Он поблагодарил секретаря с тем же отрешенным видом, с каким благодарил хозяина виллы в Хэмпстеде, и поднялся к себе в гостиную. Пришел посетитель, которому было назначено свидание. Секретарь послал слугу постучать мистеру Ванборо. На стук никто не ответил. Попробовали открыть дверь – она оказалась запертой изнутри. Пришлось дверь взломать: Ванборо неподвижно лежал на софе. Подошли поближе – он был мертв, оборвав жизнь собственной рукой.

8

Завершая экскурс в прошлое, Пролог обращается наконец к двум юным девушкам, чтобы поведать читателю, какие перемены произошли в их судьбе.

Леди Ланди сдержала слово, данное умирающей подруге. Она оградила Анну от всех соблазнов, которые могли бы пробудить в ней желание пойти на сцену; ее обучили всем искусствам и наукам, необходимым гувернантке, не жалея никаких денег. И первой, единственной ее воспитанницей стала маленькая Бланш, дочь леди Ланди. Разница в возрасте – Бланш была на семь лет младше, и любовь, становившаяся с годами сильнее, способствовали как нельзя лучше этому первому опыту. Анна Сильвестр-младшая была подругой и наставницей крошки Бланш, и ее девичья жизнь протекала безмятежно и счастливо в лоне добропорядочного и состоятельного семейства. Невозможно вообразить большей разницы между ее юностью и юностью ее матери. Так что вопрос, который так мучил Анну Сильвестр в последние минуты жизни, – «вдруг ее ожидает та же судьба?» – нельзя было воспринимать иначе как бред умирающей.

В описываемые здесь годы два события нарушили мерное течение жизни этого доброго семейства. В тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году, ко всеобщей радости, из Индии вернулся сэр Томас Ланди. В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году сэр Томас опять отправился в Индию, взяв с собой жену.

Последний год здоровье леди Ланди стало внушать опасение. Посоветовавшись, ученые-медики решили, что исцелить ее может лишь морское путешествие. Сэр Томас как раз в это время готовился отплыть в Индию. Отплытие ненадолго отложили, чтобы леди Ланди могла собраться в дорогу. Имелось одно серьезное затруднение, как быть с Бланш и ее гувернанткой.

Опять пригласили медиков, те объявили, что Бланш нельзя везти в Индию, тамошний климат может пагубно повлиять на ее здоровье в этом опасном возрасте. Тут же от близкой и дальней родни посыпались приглашения, сердобольные тетушки наперебой приглашали к себе юную девушку и ее подругу. Со своей стороны сэр Томас обещал привезти жену домой самое большее через два года. Леди Ланди, повинуясь материнскому чувству, долго противилась, не желая оставлять дочь. Но наконец все-таки поддалась уговорам, хотя на сердце у нее было тревожно и будущее представлялось в самых мрачных тонах.

В последнюю минуту она отозвала Анну Сильвестр в сторону, чтобы поговорить с ней наедине. Анне в ту пору было двадцать два года, Бланш только что исполнилось пятнадцать.

– Анни, милая, – просто начала леди Ланди, – я должна сказать тебе одну вещь, которую не могу сказать ни сэру Томасу, ни Бланш. Я уезжаю в Индию с тяжелым сердцем. Я знаю, что никогда больше не вернусь домой. Когда меня не будет, сэр Томас, конечно, женится. Много лет назад твоя матушка говорила мне перед смертью, как она боится за твое будущее. И вот сейчас я в таком же страхе за будущее Бланш. Я обещала любимой подруге, что заменю тебе мать. И это успокоило ее. Успокой и ты меня, обещай, что всегда будешь любить Бланш как родную сестру.

Леди Ланди протянула руку, Анна с переполненным сердцем поцеловала ее и свято обещала исполнить просьбу.

9

А через два месяца тяжелое предчувствие, томившее леди Ланди, сбылось. Она умерла на борту парусника и была похоронена в море.

Через год сбылось и второе предчувствие. Сэр Томас женился во второй раз. Он привез свою новую жену в Англию на исходе тысяча восемьсот шестьдесят шестого года.

На первых порах никакие перемены, казалось, не грозили установившемуся быту семейства сэра Томаса. Он помнил, как доверяла его первая жена Анне Сильвестр, и распорядился оставить в доме все как есть. Леди Ланди-вторая, благоразумно согласуя свои желания с желаниями мужа, даже не пыталась изменить заведенный порядок. В начале тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года между Анной и Бланш были отношения сестринской любви и преданности. Будущее казалось лучезарным.

К этому времени из всех участников драмы, разыгравшейся на вилле в Хэмпстеде двенадцать лет назад, троих уже не было на белом свете, четвертый влачил жизнь в добровольной ссылке. На сцене остались Анна и Бланш, которые были тогда детьми, и преуспевающий стряпчий мистер Деламейн, обнаруживший изъян в брачном контракте Ванборо и ставший теперь лордом Холчестером.

Собственно история

Сцена I
В беседке

Глава первая
Совы

Весной одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года жили в некоем графстве Северной Англии две достопочтенные Белые Совы.

Они обитали в ветхой заброшенной беседке. Беседка стояла в парке, а парк был частью богатого пертширского поместья, именовавшегося Уиндигейтс.

Местоположение Уиндигейтса выбрано было весьма удачно: оно находилось там, где плодородная равнина постепенно сменялась предгорьем. Особняк был построен с умом и толком и роскошно обставлен. Просторные конюшни образцово проветривались. Парк и цветник вокруг дома удовлетворили бы даже королевский вкус.

Обладая на заре своего существования такими достоинствами, Уиндигейтс, однако, с течением времени, стал понемногу ветшать. Над домом и землей нависло проклятие многолетней тяжбы. Более десяти лет нескончаемый судебный процесс сжимался петлей вокруг поместья, так что в нем нельзя было не только жить, но и просто подойти близко. Дом был заперт. Сад и огород заросли сорняками. Беседка снаружи была увита плющом. А внутри в ней жили ночные птицы.

Многие годы обитали Совы на земле, которой владели, пользуясь древнейшим правом – правом захватчика. Днем они важно и миролюбиво дремали, смежив веки, под сенью побегов сливаясь с серой прохладной мглой. На закате два мудрых молчальника неспешно пробуждались, охорашивались и летели бесшумно вдоль спящих проселков, высматривая добычу. Иногда скользили над полем туда-обратно, подобно английскому сеттеру, и вдруг камнем падали вниз, заметив оплошавшую мышь. А то призрачным видением парили над черной гладью воды – прогулки ради они долетали до озера, – окунь, на их вкус, был не хуже полевой мыши. Их католический желудок с равным успехом переваривал и крысу, и кузнечика. Случались в их жизни минуты, наполнявшие сердца гордостью, – когда удавалось схватить спящую птичку прямо из родного гнезда. Чувство превосходства над пернатой мелочью, хорошо знакомое всем крупным хищникам, горячило их холодную кровь, и они летели дальше, оглашая тишину ночи ликующими криками.

Так было многие годы: днем Совы спали, видя счастливые сны, ночью наполняли желудки легкой и скорой добычей. Беседкой они завладели вместе с плющом. Стало быть, и плющ имел на нее конституционные права. Но хранителями конституции вовеки пребудут Совы. Существуют люди, разительно похожие на этих Сов: так же рассуждают и так же по праву сильного пожирают птах помельче.

Конституция существовала незыблемо до весны тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, пока за стенами дома не послышались грозные шаги Прогресса, для которого, как известно, нет ничего святого.

И первый раз издревле почитаемые привилегии Сов оказались под угрозой внешней опасности.

В один ничем не примечательный день на пороге летнего домика появились два бесперые существа, оглядели плющ, имеющий закрепленное конституцией право гражданства, и сказали: «Это надо убрать». Посмотрели в окно на мерзкий солнечный свет и сказали: «А это впустить». Затем незваные гости ушли, но, уходя, согласно решили: «Завтра же и приступим».

Совы изрекли: «Не за тем мы столько лет оказывали честь своим присутствием этому месту, чтобы в конце концов сюда ворвался мерзкий солнечный свет. Достопочтенные лорды! Достопочтенные джентльмены! Конституция в опасности!»

И приняли соответствующую резолюцию, как водится в таких случаях. Затем опять смежили веки и погрузились в благодетельный сон с приятным сознанием исполненного долга.

Той же ночью, пролетая мимо большого дома, они с отвращением заметили во всех окнах свет. Что бы это могло значить?

А это значило многое. Тяжба наконец кончилась, и хозяин Уиндигейтса, нуждаясь в деньгах, решил сдать поместье. Съемщик очень скоро нашелся. И немедленно приступил к приведению в порядок и дома, и всего, что было вокруг. В ту ночь Совы летали над проселками с тревожным уханьем. А упав на зазевавшуюся мышь, промахнулись.

Наутро крепко спящие хранители конституции пробудились от громких голосов – беседка была полна отвратительных бесперых существ. Они открыли глаза, выразив этим протест, и увидели идущее полным ходом истребление плюща. То здесь, то там в замшелую тьму врывался яркий солнечный свет. Но Совы не падали духом. Взъерошив перья, они бросили клич: «Не сдаваться!» А бесперые существа, продолжая свое дело, задорно кричали: «Реформа!» Цепляющиеся за стены плети валились на землю, в беседку лились потоки яркого света. Совы едва успели принять новую резолюцию: «Будем верны конституции», как солнечный луч брызнул им в глаза, Совы тяжело расправили крылья и полетели из домика укрыться под ближайшей тенью. Сели на сук и сидели там, моргая глазами, пока беседка стряхивала тяжелые путы, душившие ее много лет. Наконец воздух и свет разогнали затхлую темень, свежая древесина заменила трухлявые доски. Увидев обновление, люди сказали: «Теперь тут можно жить!» А Совы опять зажмурились, помянули блаженной памяти тьму и пробормотали сквозь сон: «Достопочтенные лорды! Достопочтенные джентльмены! Конституция погибла!»

Глава вторая
Гости

Кто осуществил эту реформу летнего домика? Новые хозяева Уиндигейтса. А кто эти новые хозяева? Сейчас все узнаем.

Весной тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года беседка была унылым обиталищем четы белых сов. Осенью того же года беседка стала излюбленным местом гостей, съехавшихся в Уиндигейтс. Его хозяева устроили многодневное увеселение на зеленых лужайках.

Забавы только что начинались, на происходящее было любо глядеть – столько кругом света, движения, красоты. Внутри беседки переливались всеми цветами радуги легкие, как крылья бабочек, наряды дам, скрашивая мрачное однообразие современного мужского одеяния; отсюда сквозь три высокие арки открывалась прекрасная перспектива: обширный зеленый луг завершался клумбами; а дальше сквозь деревья виднелся сложенный из камня особняк, перед которым искрились на солнце струи фонтана.

Гости болтали, серебряными колокольчиками рассыпался смех, веселье было в самом разгаре. И тут чей-то уверенный звонкий голос, возвышаясь над всеми другими, повелительно потребовал тишины. В круг перед беседкой вышла молодая девушка и обвела взглядом гостей, как генерал свое войско перед боем.

Она была юна, розовощека, белолица, словом, прелестна. Устремленные на нее глаза ничуть не смущали ее. Одета она была по самой последней моде. На лоб надвинута плоская как блин шляпка, чудом держащаяся на высоко взбитых светло-каштановых волосах. На грудь ниспадает каскад драгоценностей, в ушах – два эмалевых майских жука, устрашающе похожие на живых. Юбки цвета небесной лазури открывают лодыжки, обтянутые чулками в блестящую полоску. На ножках туфли с такими высокими каблуками, что любой мужчина, увидев их, вздрогнет от сострадания и спросит себя: «Неужто это прелестное существо так и ходит все время на согнутых коленках?»

Юная девушка, так смело представившая себя на всеобщее обозрение, была не кто иная, как мисс Бланш Ланди, та самая розовощекая малышка Бланш, которую Пролог в своем месте уже представил читателю. Лет ей было об эту пору – восемнадцать. Положение – самое прекрасное. Деньги – сколько угодно. Характер – живой. Настроение – переменчиво. Словом, дитя своего времени со всеми достоинствами и недостатками, им порожденными. Но в сущности своей она была добра, искренна, с сильными и верными чувствами.

– Послушайте, господа, – обратилась к гостям Бланш. – Прошу вас, тише, пожалуйста! Надо набрать для крокета команды! За дело, господа, за дело!

Услыхав это, из толпы гостей отделилась еще одна дама, взглянула на Бланш с мягким укором и заговорила тоном снисходительного благоволения. Даме было тридцать пять лет, она была высока ростом, дородна, с хищным орлиным носом, черными глазами и великолепными темными волосами. На ней было роскошное, теплого орехового тона платье, в движениях сквозила та ленивая грация, которая поначалу так привлекательна, но очень скоро приедается. Это была леди Ланди-вторая, вдова сэра Томаса Ланди (ее супружеская жизнь длилась всего четыре месяца). Другими словами, это была мачеха Бланш, ставшая всем на зависть хозяйкой дома и поместья Уиндигейтс.

– Милочка, – сказала леди Ланди, – слова имеют свой смысл, даже если они срываются с уст юной леди. Как можно игру в крокет называть делом?

– Но и развлечением крокет не назовешь, – послышался со ступенек беседки чей-то иронический голос.

Гости расступились, давая дорогу обладателю этого голоса, являвшему собой образчик джентльмена давно ушедшего времени и представлявшему резкий контраст собравшейся в Уиндигейтсе новомодной публике.

Манеры этого джентльмена отличались округлой мягкостью и учтивостью, каких не встретишь в нынешнем поколении. На нем был тщательно застегнутый синий сюртук, белый в складку галстук, нанковые панталоны и под стать им гетры, словом, по мнению нынешних модников, он был одет смешно. Речь этого джентльмена лилась непринужденно, обнаруживая в нем независимый ум и склонность к утонченной иронии, чего нынешнее поколение боится и не выносит.

Что до внешности, он был невысок, худощав, но крепок, с белой как лунь головой и горящими черными глазами. В уголках его губ пряталась лукавая усмешка. У него был один заметный дефект: он слегка приволакивал ногу. Но свою хромоту, равно как и годы, он носил весело, как бы не замечая. Общество отдавало дань восхищения его удивительной трости, выточенной из слоновой кости, в набалдашник которой была искусно вделана табакерка; то же общество пуще смерти боялось его нелюбви к современным нововведениям, которую он выказывал и к месту и не к месту, и всегда при этом умудрялся попасть по самому больному месту. Таков был сэр Патрик Ланди, брат покойного баронета сэра Томаса Ланди, унаследовавший после смерти брата его титул и родовое поместье.

Мисс Бланш, пропустив мимо ушей и попрек матушки, и дядюшкино замечание, махнула рукой в сторону стола, где лежали молотки с шарами, и снова обратилась к гостям:

– Одну команду возглавляю я, другую – леди Ланди. Будем выбирать игроков по очереди. У маменьки преимущество в годах. Пусть она выбирает первая.

Бросив на падчерицу взгляд, говорящий: «Будь моя воля, я бы отправила тебя обратно в детскую, мисс», – леди Ланди вскользь оглядела гостей. Выбор она давно сделала.

– Мисс Сильвестр, – жестко проговорила хозяйка.

Толпа гостей опять подалась в стороны. На этот раз в образовавшийся круг вступила Анна, которую мы давно знаем. Те же, кто не знал ее, увидели молодую женщину в самую цветущую пору ее жизни, одетую в скромное белое платье безо всяких украшений. Она не торопясь подошла к леди Ланди и встала к ней лицом.

Немалое число гостей были приглашены в Уиндигейтс друзьями, которым эта привилегия была дарована хозяйкой дома. Увидев Анну Сильвестр, первую избранницу хозяйки, эта часть гостей, речь идет, разумеется, о мужчинах, вдруг почувствовала к ней сильнейший интерес.

– Какое очаровательное существо, – прошептал один новичок своему приятелю, давно вхожему в дом леди Ланди. – Кто она?

– Всего-навсего гувернантка, – также шепотом ответил приятель.

В эти секунды, когда был задан вопрос и получен ответ, леди Ланди и мисс Сильвестр на глазах всего общества успели обменяться выразительными взглядами.

– А ведь между хозяйкой дома и гувернанткой не иначе как кошка пробежала, – опять прошептал новичок.

– Пожалуй, – коротко ответил приятель.

Есть женщины, которые имеют удивительную власть над мужчинами, что является неразрешимой загадкой для других представительниц прекрасного пола. Гувернантка мисс Бланш была одной из таких женщин. Она унаследовала если не красоту, то обаяние своей несчастной матери. Если судить по мерке иллюстрированных журналов или витрин книжных лавок, приговор будет единодушным – в ее лице нет ни одной правильной черты. В обычные минуты во всем ее облике не было ничего броского, заметного. Анна была среднего роста. Хорошо сложена, как многие женщины. Волосы – ни темные, ни светлые, лицо – ни смуглое, ни румяное, одним словом, ни то ни се. Хуже того, в лице у нее был один недостаток, чего никто не стал бы оспаривать. Когда она говорила, уголок рта у нее нервически кривился, губы теряли симметричность, и левый глаз, казалось, чуть косит. И несмотря на это, Анна была одной из тех немногих женщин – опасное меньшинство, – на милость которых отданы мужские сердца и благополучие семейных очагов. Она двигалась – и движения ее были исполнены такой неизъяснимой грации, что вы, прервав беседу с приятелем, неотрывно следили за каждым ее движением. Она садилась рядом, начинала говорить, и эти чуть кривившиеся губы, отрешенно глядящий серый с поволокой глаз придавали ее лицу такую выразительность, что самые недостатки становились ее особенной прелестью и вы были готовы пойти за ней хоть на край света; она случайно касалась вашей руки, и по вашим нервам точно пробегал ток; вы склонились с ней над одной книгой, ощутили ее легкое дыхание – и сердце у вас заколотилось. Но все это, заметьте, мог почувствовать только мужчина. Женщины же, глядя на нее, испытывали противоположные чувства. Обсуждая Анну Сильвестр, кто-нибудь непременно восклицал, не скрывая сочувствия к сильному полу: «И что только бедные мужчины в ней находят!»

Взгляды хозяйки дома и гувернантки скрестились. В их отношениях явно была напряженность, которую тотчас заметили два приятеля, да и мало кто не заметил бы. Мисс Сильвестр заговорила первая:

– Благодарю вас, леди Ланди, но мне бы не хотелось играть.

В лице леди Ланди отразилось изумление, перешедшее границы хорошего тона.

– В самом деле? – вопрос прозвучал почти грубо. – Ваш отказ удивляет, ведь мы собрались для игры в крокет. Что-нибудь случилось, мисс Сильвестр?

Краска проступила на бледном лице Анны. Но, повинуясь долгу женщины и гувернантки, она уступила хозяйке, не сорвалась, по крайней мере на этот раз.

– Ничего страшного, леди Ланди. Мне с утра нездоровится. Но я буду играть, если вы желаете.

– Да, желаю, – отрезала леди Ланди.

Мисс Сильвестр встала в ожидании игры у левого входа в беседку. Взгляд ее витал над лужайкой, газонами; грудь вздымалась и опадала – ее явно томило какое-то внутреннее беспокойство.

Теперь был черед Бланш выбирать игрока. Один миг она колебалась, оглядывая гостей, но вот глаза ее поймали взгляд молодого человека, стоявшего в первом ряду обок сэра Патрика. Пара эта являла собой живое воплощение века нынешнего и века минувшего.

Джентльмен, представлявший нынешний век, был молод, высок, красив, силен и отличался бычьим здоровьем. Идеальный пробор, деливший надвое его светлые кудри, начиная ото лба, шел точно посередине, через макушку и кончался там, где затылок переходил в крепкую розовую шею. Безупречно правильные черты его лица поражали полным отсутствием мысли, по крайней мере, насколько возможно у человека. Работу мысли заменяло несокрушимое, поражающее воображение спокойствие. У него была широкая грудь, узкие бедра, крепкие ноги, сквозь легкий летний сюртук явственно проступали бицепсы сильных рук – короче говоря, это был великолепный образец двуногого животного, достигшего с головы до пят высшей степени физического совершенства. Таков был мистер Джеффри Деламейн, которого в обществе называли «достопочтенный Джеффри». Этой чести он удостоился не только благодаря личным качествам. Прежде всего он был сыном (младшим, правда) бывшего стряпчего, ныне лорда Холчестера. Во-вторых, он сподобился самого высокого отличия, какое может даровать человеку английская система высшего образования, – он был загребным в университетской команде гребцов. Если к этому прибавить, что он никогда ничего не читал, кроме газет, и ни разу в жизни не отказался держать пари, то портрет этого лучшего представителя нации будет на сегодняшний день полным.

Разумеется, Бланш задержала на нем взгляд, и, разумеется, на него пал ее выбор.

– А я выбираю мистера Деламейна, – объявила она.

Не успело имя сорваться с ее губ, как румянец схлынул мгновенно со щек Анны, уступив место смертельной бледности. Она было сделала движение уйти, но сдержала себя, схватившись за спинку деревянной скамьи. Стоявший рядом джентльмен увидел, что перчатка у нее на руке лопнула – с такой силой впились ее пальцы в дерево. Джентльмен занес это в копилку своей памяти, подумав при этом: «Горяча, очень уж горяча».

Мистер Деламейн по странному совпадению пошел по стопам мисс Сильвестр. Тоже попробовал было уклониться от игры.

– Покорно благодарю за честь, – отозвался он. – Но не могли бы вы избрать кого-нибудь другого?

Пятьдесят лет назад подобный ответ даме был бы сочтен неслыханной дерзостью. Нынешние же правила чести позволили принять его за удачную шутку. Гости весело рассмеялись. Бланш вышла из себя.

– Возможно ли, мистер Деламейн, заинтересовать вас хоть чем-нибудь, в чем не участвует ваша мускулатура? – спросила она насмешливо. – Вы, верно, только и делаете, что гребете или прыгаете через планку. Если бы у вас были мозги, вы были бы рады дать им передышку. Но у вас вместо мозгов мускулатура. Так ведь неплохо дать передышку и ей.

Стрелы, пущенные Бланш в грубияна, не достигли цели; с людей, подобных Деламейну, все как с гуся вода.

– Готов подчиниться, – ответил он с невозмутимым спокойствием. – Пожалуйста, не обижайтесь. Я пришел сюда с дамами. Они не велят мне курить, а мне очень хочется. Я и решил, пока вы играете, улизну потихоньку и покурю. Но я могу и подождать. Решено. Я играю.

– Идите и курите себе на здоровье, – отрезала Бланш. – Вы не нужны мне. Я выберу другого.

Достопочтенный Джеффри от радости не подпрыгнул, но вздохнул с облегчением. Рассерженная Бланш повернулась к нему спиной и опять обвела взглядом гостей.

– Кого же выбрать? – тихо проговорила она.

Молодой человек с загорелым до черноты лицом, вид и повадка которого говорили о знакомстве с морем и кочевой жизнью, робко выступил вперед и прошептал:

– Возьмите меня!

Личико Бланш озарилось прелестной улыбкой. Судя по ней, Бланш отличала молодого человека среди других гостей.

– Вас? – воскликнула она кокетливо. – Ведь вы через час едете!

Молодой человек сделал еще шаг.

– Но я скоро вернусь, – умолял он. – Послезавтра я уже буду здесь.

– Вы не умеете играть.

– Научусь, если вы возьметесь учить меня.

– Научитесь? Я согласна быть вашей учительницей.

Разрумянившаяся, с сияющими глазами, Бланш повернулась к мачехе.

– Я выбрала мистера Арнольда Бринкуорта.

Имя, которое не было ни громким, ни славным, прозвучало с такой значительностью, что сэр Патрик насторожился. Он поглядел на мистера Бринкуорта с интересом, точнее сказать, с любопытством. Если бы хозяйка дома не отвлекла его в тот миг, он непременно бы заговорил с загорелым молодым человеком.

Теперь выбирала игрока леди Ланди.

Ее деверь имел вес в обществе, да и у нее самой были причины снискать расположение главы семейства. И леди Ланди ко всеобщему удивлению вторым выбрала сэра Патрика.

– Маменька! – воскликнула Бланш. – О чем только вы думаете! Сэр Патрик не может играть. Крокет в его время еще не был изобретен.

Сэр Патрик не выносил, когда молодое поколение задевало его век, и за словами в карман не лез, чтобы посрамить век нынешний.

– В мое время, милая племянница, у каждого гостя был какой-нибудь свой талант, дабы доставить приятность ближнему, в крокете тогда и нужды не было. В ваше время таланты перевелись. – С этими словами убеленный сединами джентльмен взял со стола крокетный молоток. – Вот талант, коим теперь завоевывают успех в обществе. А вот еще один, – прибавил сэр Патрик, взяв в руки шар. – Ладно. Век живи, век учись. Попробую сыграть.

Леди Ланди, с рождения обделенная чувством юмора, благосклонно улыбнулась.

– Я не сомневаюсь, что сэр Патрик будет играть, чтобы сделать мне приятное.

Сэр Патрик с нескрываемой иронией отвесил поклон.

– Леди Ланди, вы читаете в моей душе, как по писаному.

К удивлению гостей, чей возраст не перешагнул еще за четвертый десяток, он вымолвил эти слова, прижав руку к сердцу, и присовокупил к ним две поэтические строчки.

– Скажу вместе с Драйденом[2], – продолжал галантный джентльмен. —

Я стар, и красота уж не волнует кровь,
Но помню, как сильна проказница любовь.

Леди Ланди была очевидно скандализована. Мистер Деламейн выступил вперед, вид его не оставлял сомнения – положение требует немедленного вмешательства.

– Смею заверить вас, сэр, старина Драйден никогда не говорил этих слов, – возразил он.

– Вы, стало быть, знаете Драйдена лучше, чем я?

– Боюсь, что лучше, – скромно заметил достопочтенный Джеффри. – Я участвовал с ним в трех заплывах, и сейчас мы вместе тренируемся.

– Тогда позвольте сообщить вам, – ехидно возразил сэр Патрик, – что вы тренируетесь с человеком, который почил в бозе около двухсот лет назад.

Мистер Деламейн искренне изумился.

– Не понимаю, о ком говорит этот почтенный джентльмен, – сказал он. – Я говорю о Томе Драйдене из «Корпуса». В университете его знают все.

– Я говорю, – отозвался сэр Патрик, – о Джоне Драйдене, поэте. Очевидно, его в университете не знает никто.

На что мистер Деламейн с обезоруживающим простодушием ответил:

– Даю слово, никогда в жизни о таком не слышал. Не сердитесь, сэр, я не хотел вас обидеть.

Он улыбнулся и вынул из кармана вересковую трубку.

– Не хотите закурить? – обратился он к сэру Патрику с самым дружелюбным видом.

На что сэр Патрик холодно ответил:

– Я не курю, сэр.

Мистер Деламейн взглянул на сэра без тени обиды.

– Не курите? – воскликнул он. – Интересно, что же вы делаете, когда нечего делать?

– Сэр, вам это должно быть особенно интересно, – ответил с низким поклоном сэр Патрик.

Пока шла перепалка, леди Ланди с падчерицей выбрали себе игроков, и все общество не спеша проследовало на лужайку для крокета. Бланш сопровождал загорелый молодой человек, сэр Патрик остановил их.

– Бланш, – обратился он к племяннице, – я хотел бы поговорить с мистером Бринкуортом.

Бланш тотчас решила: мистер Бринкуорт поступает в распоряжение сэра Патрика, пока не понадобится в игре. Мистер Бринкуорт с легким недоумением повиновался.

Тем временем в дальнем углу беседки происходил разговор, имеющий важное значение для дальнейшего хода событий. Воспользовавшись суматохой, вызванной перемещением гостей на лужайку, мисс Сильвестр подошла совсем близко к мистеру Деламейну.

– Минут через десять все уйдут, – прошептала она, – нам надо поговорить. Ждите меня здесь.

Достопочтенный Джеффри вздрогнул от неожиданности и украдкой глянул на задержавшихся в беседке гостей.

– Вы полагаете, это не опасно? – спросил он.

Нервные губы мисс Сильвестр задрожали не то от гнева, не то от затаенного страха.

– Я на этом настаиваю, – сказала Анна и поспешно отошла от Деламейна.

Мистер Деламейн нахмурил свои точно наведенные брови, поглядел Анне вслед и вышел на воздух. В розарии за беседкой не было ни души. Джеффри вынул вересковую трубку и укрылся среди розовых кустов. Он курил торопливо, выпуская дым частыми, горячими облачками. Если уж заботливейший из хозяев стал погонять верного своего слугу, значит, на душе у него скребли кошки.

Глава третья
Открытия

В летнем домике остались двое – Арнольд Бринкуорт и сэр Патрик Ланди.

– Мистер Бринкуорт, – сказал почтенный джентльмен, – я пока еще не имел случая говорить с вами; и, скорее всего, мне вряд ли удастся поговорить с вами позже, ведь вы, я слышал, покидаете нас сегодня. Ваш отец был моим близким другом. И я хотел бы называть другом и его сына. Позвольте мне представиться.

С этими словами он протянул руку и назвался. Арнольд сразу вспомнил имя, которое не раз слышал от отца.

– Сэр Патрик! – воскликнул он с жаром. – Если бы только мой отец слушался ваших советов…

– Но он не слушался и проиграл на скачках все свое состояние. А ведь он мог бы быть сейчас с нами. Бедняга умер в чужой стране, в изгнании, – закончил сэр Патрик вместо молодого человека. – Ни слова больше об этом! Давайте говорить о чем-нибудь другом. Леди Ланди писала мне о вас. У вас умерла тетушка, и вы получили наследство – поместье у нас в Шотландии. Это верно? Ну что же, очень, очень рад этому. Но почему вы не там, а здесь, почему не занимаетесь своей землей, домом? Ах, поместье всего в двадцати трех милях отсюда и вы собираетесь ехать ближайшим поездом? Так ведь? А послезавтра возвращаетесь в Уиндигейтс? Почему? Полагаю, здесь имеется некий притягательный для вас интерес. Надеюсь, он вполне добропорядочного свойства. Вы очень молоды, а кругом столько соблазнов. Скажите, имеются ли у вас прочные нравственные устои? Если имеются, то вы унаследовали их не от отца. Вы были мальчишкой, когда ваш отец погубил будущее своих детей. Как вы жили с тех пор? Чем занимались, пока смерть тетушки навсегда не освободила вас от материальных забот?

Сэр Патрик задал отнюдь не праздный вопрос. И к чести Арнольда, он ответил на него без малейшего колебания, просто и без бахвальства, чем сразу же завоевал сердце сэра Патрика.

– Я учился в Итоне, – начал он, – когда отец разорился. Пришлось оставить школу и самому зарабатывать хлеб, правда, черным трудом, я пошел матросом на торговое судно. И все эти годы плавал.

– Словом, вы встретили беду как подобает мужчине и вполне заслужили милость, ниспосланную судьбой. Дайте мне вашу руку. Я чувствую расположение к вам. Вы не похожи на нынешних молодых людей. Позвольте мне называть вас Арнольдом. Но вы не смейте платить мне тем же и звать меня Патрик – я уже стар для столь фамильярного обращения. А как вам гостится у нас? Что вы думаете о моей невестке? И что такое, по-вашему, этот дом?

Арнольд рассмеялся.

– Ну и вопросы вы мне задали! Можно подумать, что вы чужой в этом доме.

Сэр Патрик нажал пружинку, скрытую в набалдашнике его знаменитой трости. Маленькая золотая крышка откинулась и открыла потайную табакерку. Взяв понюшку табака, он иронически хмыкнул какой-то своей мысли, не желая почему-то поделиться ею с Арнольдом.

– Можно подумать, я чужой в этом доме, а? – переспросил он. – А ведь так оно и есть. Мы с леди Ланди отлично ладим. Да только люди мы разные, и даже видеться стараемся как можно реже. Моя судьба, – продолжал почтенный джентльмен с подкупающей искренностью, стиравшей разницу между ним и Арнольдом в годах и положении, – похожа на вашу, хотя лет мне столько, что я мог бы быть вашим дедом. Когда мой брат женился вторично, я, как и вы, честно зарабатывал свой хлеб, занимался адвокатской практикой здесь, в Шотландии. Брат очень скоро умер, не оставив мужского потомства ни в первом браке, ни во втором. Его смерть сразу вознесла меня, как и вас – смерть тетушки. Вот так я и сделался, к моему прискорбию, баронетом. Да, к прискорбию! Сколько разных обязанностей нежданно-негаданно легло на мои плечи. Я глава семьи, опекун племянницы, я обязан присутствовать на этом съезде гостей. И должен вам заметить (между нами, разумеется), что я совсем выбит из колеи. Среди всех этих приятных и достойных людей нет ни одного знакомого мне лица. А вы здесь кого-нибудь знаете?

– Я здесь встретил моего друга, он приехал сюда с тем же поездом, что и вы, – Джеффри Деламейна.

Только что он произнес это имя, на ступеньках беседки появилась мисс Сильвестр. Увидев, что место, назначенное для свидания, занято, она слегка нахмурилась и, не замеченная собеседниками, сбежала со ступенек и вернулась на лужайку к игрокам.

Сэр Патрик первый раз за все время с недовольством взглянул на сына старого друга.

– Меня удивляет ваш выбор, – сказал он.

Арнольд по своему простодушию отнесся к этим словам как к просьбе рассказать о друге побольше.

– Прошу прощения, сэр, – ответил он, – в этом нет ничего удивительного. Мы вместе учились в Итоне в старое доброе время. Потом, спустя годы, встретились. Он плавал на яхте, я на купеческом судне. Джеффри спас мне жизнь. Перевернулась лодка, и я пошел ко дну. Если бы не он, я не говорил бы сейчас с вами, – голос Арнольда звенел, в глазах горело искреннее восхищение другом. – Разве это не достойная причина для дружбы?

– Зависит от того, во сколько вы цените свою жизнь, – ответил сэр Патрик.

– Во сколько я ценю свою жизнь? – переспросил Арнольд. – Но, конечно, я очень высоко ее ценю.

– В таком случае вы очень сильно задолжали мистеру Деламейну.

– Боюсь, мне никогда с ним не расплатиться!

– Очень скоро расплатитесь, да еще с процентами, или я совсем не знаю человеческой натуры.

Сэр Патрик произнес эти слова тоном глубочайшего убеждения. Только он умолк, на ступеньках (точь-в-точь как минуту назад мисс Сильвестр) появился мистер Деламейн. И так же, как Анна, поспешил убраться незамеченным. Но сходство на этом и кончилось. Достопочтенный Джеффри, увидев, что место встречи занято, почувствовал огромное облегчение, что явственно отразилось на его лице.

На этот раз Арнольд уразумел истинный смысл слов сэра Патрика и принялся с жаром защищать друга.

– Ваши слова, сэр, звучат даже весьма обидно, – сказал он. – Чем мог Джеффри так досадить вам?

– Своим существованием, – отрезал сэр Патрик. – Не глядите на меня так! Я говорю не лично о нем, а вообще обо всем нынешнем молодом поколении. Ваш друг – образец сегодняшнего молодого британца. Не вижу смысла кудахтать вокруг него только потому, что он сильный и здоровый малый, пьет пиво бочками и принимает круглый год холодный душ. Взгляните попристальней на этот совершенный национальный продукт. В Англии сейчас в чести физические достоинства. А ведь этот восторг перед физической силой мы разделяем с дикарями и хищными животными. И плачевные результаты налицо! Как никогда раньше мы начали возрождать самые грубые свои обычаи и оправдывать варварские, бесчеловечные действия своей страны. Почитайте популярные книги, полюбуйтесь на общественные зрелища, и вы увидите, что в основе всего лежит ослабление интереса к более изящным и высоким ценностям цивилизованной жизни, равно как и все растущее восхищение перед пещерными добродетелями и физической силой.

Арнольд слушал в немом изумлении – невинная жертва, на которую сэр Патрик вдруг излил долго сдерживаемое возмущение нынешним состоянием общества.

– Как вы, однако, разволновались! – воскликнул он, не сдержав своих чувств.

Сэр Патрик тотчас опомнился. Неподдельное изумление, отразившееся в лице молодого человека, даже позабавило его.

– Не более, чем если бы волновался из-за пари или болел за свою команду гребцов. Ах, как мы все горячимся в пору своей юности. Ладно, давайте говорить о другом. Мне не в чем упрекнуть вашего друга. Таково веяние времени – считать, что британец, являющий собой верх совершенства в физическом отношении, есть совершенство и в отношении нравственном. Будущее рассудит, верно ли это веяние. Так вы действительно едете к себе только на денек-другой и тут же возвращаетесь в Уиндигейтс? Повторяю, это довольно странно для новоявленного землевладельца. Нет ли уж в доме леди Ланди какого притягательного предмета?

Не успел Арнольд ответить, как Бланш позвала его играть. Кровь прилила к его загорелому лицу, и он поспешил двинуться к выходу. Сэр Патрик кивнул головой с видом человека, получившего ответ, вполне удовлетворивший его.

– А-а, вот он, притягательный предмет! – воскликнул сэр Патрик.

Проведя годы на море вдали от общества, Арнольд не имел ни малейшего понятия, как поступают воспитанные люди в подобных случаях. Ему бы ответить шуткой, а он совсем смешался. И щеки его еще сильнее запылали.

– Я этого не говорил вам, – сказал он с легкой досадой.

Сэр Патрик поднял два белых в морщинках пальца и добродушно похлопал Арнольда по щеке.

– Сказал, да еще так громко, что только глухой не расслышал бы, – улыбнулся он.

Золотая крышка набалдашника отскочила, и почтенный джентльмен наградил себя за удачную шутку хорошей понюшкой. И в то же мгновение в беседке на пороге появилась Бланш.

– Мистер Бринкуорт, – строго сказала она, – вы мне очень нужны. Дядюшка, ваша очередь играть.

– Господи помилуй! – воскликнул сэр Патрик. – А я и забыл про игру.

Он рассеянно оглянулся и увидел молоток с шаром, ожидавшие его на столе.

– Ах вот вы где, заменители доброй беседы!

Он бросил шар на дорожку и, сунув, как зонтик, под мышку крокетный молоток, пошел догонять шар. «Интересно, кто первый высказал этот ложный афоризм, что человеческая жизнь – штука весьма серьезная? – сказал он себе. – Вот хотя бы я, ведь уже одной ногой в могиле стою, а больше всего меня волнует сейчас, угожу ли я шаром в ворота».

Арнольд и Бланш остались в беседке.

Природа одарила женщину привилегией, вызывающей острейшую зависть у сильного пола, – устремив взор на возлюбленного, она в мгновение ока делается прекрасной. Едва Бланш взглянула на Арнольда, лицо ее стало трижды прекрасно, покоряя очарованием юности, влюбленности и красоты, которые не могли уничтожить ни чудовищно взбитый по моде шиньон, ни надвинутая на лоб плоская как блин шляпка. Арнольд взглянул на нее, и сердце у него упало – он вспомнил, что уезжает с ближайшим поездом и оставляет Бланш в обществе ее многочисленных обожателей. Проведенные с ней под одной крышей две недели убедили его, что Бланш – самая прелестная девушка в целом свете. И она, наверное, не обидится, если он сейчас так прямо об этом скажет. Да, сейчас, в эту на редкость благоприятную минуту.

Но кто может измерить пропасть, отделяющую намерение от исполнения? Арнольд был преисполнен решимости немедленно объясниться с Бланш. И что же из этого вышло? Увы, слаб человек, ничего не вышло. В беседке воцарилось молчание.

– У вас такой вид, мистер Бринкуорт, – первой заговорила Бланш, – будто вас что-то выбило из колеи. Что вам сказал сэр Патрик? Мой дядюшка не упустит возможности поупражняться в остроумии. На этот раз он выбрал своей мишенью вас?

Пред Арнольдом забрезжил спасительный путь. В отдалении, но забрезжил.

– Сэр Патрик – опасный человек, – подхватил он. – За секунду перед тем, как вы сюда вошли, он по моему лицу угадал одну мою тайну, – и, собравшись с духом, кинулся с головой в омут: – Вы, Бланш, не унаследовали от дядюшки этой способности?

Бланш тут же смекнула, куда Арнольд клонит. Располагай она временем, она взяла бы его легонько за руку и повела с толком, с расстановкой к желанной цели. Но через минуту-другую Арнольду играть. «Он хочет сделать мне предложение, – подумала Бланш. – В его распоряжении одна минута. Но он все-таки сделает его».

– Вы полагаете, что дар угадывать чужие тайны – у нас в семье наследственное? – спросила она невинно.

– Об этом я мог бы только мечтать!

– Да зачем вам это? – прикинулась Бланш изумленной.

– Затем, что тогда вы прочли бы в моем лице то же, что прочел сэр Патрик…

Оставалось произнести всего три слова, и дело было бы сделано. Но нежные чувства, как известно, любят помучить себя. На Арнольда напала вдруг неодолимая робость, и он самым нелепым образом замолчал.

С лужайки донесся удар молотка, за которым последовал дружный хохот, – должно быть, над промахом сэра Патрика. Бланш готова была поколотить Арнольда за его нерешительность.

– Так что же я увижу в вашем лице? – спросила она, теряя терпение.

Арнольд опять кинулся в омут.

– Увидите, что меня надо слегка ободрить.

– Я вас должна ободрить?

– Да, если можно.

Бланш оглянулась. Беседка стояла на возвышении, к ней вели широкие ступени. Играющих в крокет было слышно, но не видно. В любую минуту в беседку мог кто-нибудь наведаться. Бланш прислушалась. Шагов, кажется, не слыхать. Голоса играющих смолкли. Опять удар молотка по шару – зрители на этот раз захлопали. Сэр Патрик был в Уиндигейтсе почетным гостем. Ему, видно, позволили повторить удар, и вторая попытка оказалась удачной, отчего влюбленные выиграли еще минуты две. Бланш опять перевела взгляд на Арнольда.

– Считайте, что я вас ободрила, – прошептала она и тут же прибавила на всякий случай, как подобает воспитанной девушке: – До известного предела, разумеется.

Арнольд третий раз кинулся головой в омут и на этот раз достал дна.

– Считайте, что я люблю вас, – выпалил он, – и люблю безо всяких пределов.

Дело сделано, все слова сказаны, и Арнольд взял руку Бланш в свою. Но нежные чувства и тут остались верны своим причудам. Не успели с уст Арнольда сорваться слова признания, как заартачилась Бланш. Она попыталась высвободить свою ладонь. И сухо заявила Арнольду, что ей надо идти.

– Ну, пожалуйста, хоть немножечко полюбите меня! Я обожаю вас!

Как можно устоять пред столь пылкой любовью? Если к тому же и вы питаете не менее пылкое чувство, да еще каждую секунду вам могут помешать. Бланш перестала вырывать руку и снизошла до улыбки.

– Этой манере ухаживания вы научились на борту торгового судна? – проговорила она не без ехидства.

Арнольд, однако, упорно не желал перенимать ее шутливый тон.

– Если вы рассердились на меня, – ответил он, – я опять наймусь на корабль и уйду в плавание.

Бланш еще немножко подбодрила его.

– Сердиться – дурно, – ответила она, скромно потупившись. – Хорошо воспитанные девушки не сердятся.

На лужайке один из игроков громко крикнул: «Мистер Бринкуорт». Бланш толкнула Арнольда к выходу, но он точно прирос к полу.

– Всего одно слово, молю, – горячо прошептал он. – Скажите «да»!

Бланш покачала головой. Она заманила его в силки и теперь с наслаждением мучила.

– Это невозможно, – возразила она. – Сначала поговорите с дядюшкой.

– Поговорю, – заверил ее Арнольд, – сейчас же поговорю, еще до отъезда.

– А теперь ступайте играть. И смотрите не промажьте.

Обе ее руки были на плечах Арнольда, лицо ее было совсем близко.

Где уж тут устоять! Арнольд прижал ее к себе и поцеловал. Нет, он не промазал – можно было обойтись без напутствия. У Бланш перехватило дыхание. Этот последний смелый ход возлюбленного отнял у Бланш дар речи. Не успела она опомниться, как отчетливо зазвучали чьи-то приближающиеся шаги. Арнольд еще раз притянул Бланш к себе и поспешил уйти.

Трепещущая, в сладостном смятении, Бланш опустилась в кресло и смежила веки. Шаги послышались совсем рядом. Бланш встрепенулась, открыла глаза и увидела Анну Сильвестр. Бланш сорвалась с кресла и бросилась на шею подруге.

– Ты не представляешь себе, что произошло, – прошептала она. – Пожелай мне счастья, Анни! Он только что объяснился. Он мой на всю жизнь!

В этом объятии, в этих словах проявилось горячее чувство любви и доверия, какое Бланш с детства питала к Анне. Как ни были близки их матери, в эту минуту дочери были близки не меньше. И все-таки, взгляни Бланш пристальнее в лицо Анны, она поняла бы, что мысли Анны сейчас далеки от ее крошечной сердечной тайны.

– Ты догадываешься, кто он? – спросила она, не дождавшись отклика подруги.

– Мистер Бринкуорт?

– Конечно! Кто же еще!

– И ты очень счастлива, моя девочка?

– Счастлива? – повторила Бланш. – Только ты никому не говори. Я не помню себя от счастья! Я так люблю его! Так люблю! – восклицала она, радуясь, как ребенок новой игрушке.

Анна в ответ тяжело вздохнула. Бланш тотчас устремила взгляд в лицо подруги.

– Что с тобой, Анни? – спросила она изменившимся тоном.

– Ничего, милая.

Ответ Анны не обманул проницательности Бланш.

– Я ведь вижу, что-то произошло, – сказала она. – Деньги, да? – прибавила Бланш, немного подумав. – Надо заплатить долги? Не расстраивайся, Анни. У меня много денег. И я дам тебе, сколько ты захочешь.

– Нет, нет, моя девочка.

Бланш чуточку надулась. Первый раз в жизни Анна не хочет поделиться с ней своим огорчением.

– Я делюсь с тобой всеми своими секретами. А ты от меня что-то скрываешь. Припоминаю, ты последнее время чем-то озабочена, в каком-то унынье. Тебе не нравится мистер Бринкуорт? Нет? Он тебе нравится? Тогда, может, ты недовольна, что я выхожу замуж? Наверное, в этом все дело? Ты, наверное, думаешь, глупышка, что мы расстанемся? Да разве я смогу жить без тебя? Вот мы поженимся с Арнольдом, ты приедешь к нам, и мы опять будем вместе. Решено, правда?

Анна почти грубо отстранилась от Бланш.

– Смотри, кто-то идет! – махнула она в сторону входа. Это вернулся Арнольд. Подошел черед играть Бланш, и он вызвался поискать ее.

Еще минуту назад Бланш тотчас бы оборотилась к вошедшему. Но сейчас мысли ее были поглощены Анной.

– На тебе лица нет, – сказала она, как бы не видя Арнольда, – и я должна знать, что произошло. Приходи вечером ко мне в спальню, и мы все обсудим. Не смотри на меня так!

Поцеловав подругу, Бланш пошла навстречу Арнольду, и лицо ее опять просияло.

– Ну как, не промазал?

– Промазал – не промазал – все это пустяки. Главное – сэр Патрик. Кажется, дело пошло на лад.

– Что? Ты говорил с ним в присутствии гостей?

– Конечно нет. Мы договорились встретиться в беседке.

Весело смеясь, они сбежали по ступенькам, и Бланш взяла молоток.

Оставшись одна, Анна пошла в темный дальний угол беседки. На стене сбоку висело зеркало в богатой резной раме. Анна остановилась, взглянула в него и содрогнулась своему отражению.

– Неужели скоро придет день, когда даже Бланш по моему виду все поймет.

Анна отвернулась от зеркала. Возглас отчаяния помимо воли вырвался из ее груди; воздев сцепленные руки, она оперлась ими о стену и спрятала в них лицо. На ступенях появилась мужская фигура – темный силуэт в ярких лучах солнца – и на какой-то миг задержалась в дверном проеме.

Глава четвертая
Двое

Джеффри сделал несколько шагов. Анна ничего не слышала и не видела. Стояла неподвижно, точно окаменела.

– Я пришел, как вы мне сказали, – проговорил Джеффри глухо. – Но помните, это небезопасно.

При звуке его голоса Анна поворотилась. И медленно пошла ему навстречу. В лице ее произошла резкая перемена, она стала очень похожа на мать. Вот так же глядела ее мать в тот давний день на человека, который отверг и предал ее; теперь ее дочь глядела на Джеффри Деламейна – с тем же убийственным спокойствием и презрением.

– Ну? – прервал молчание Джеффри. – Что вы хотели мне сказать?

– Мистер Деламейн, вы один из самых удачливых на свете людей. Вы сын лорда. Вы хороши собой. Вы пользуетесь уважением в колледже. Вы вхожи в самые лучшие дома Лондона. Что еще можно к этому прибавить? То, что вы трус и подлец?

Джеффри открыл рот, чтобы ответить, но сдержал себя и сделал попытку свести разговор к шутке.

– Полно вам, – сказал он. – Чего сердиться-то!

– Чего сердиться? – повторила она, едва сдерживая клокотавшую в ней ярость. – И это говорите вы? Какая же у вас короткая память. Вы, как видно, забыли то время, когда я вверилась вашей любви. Поверила, что вы сдержите данное обещание. Боже правый! Какая глупость! Какое безумие!

Джеффри сделал еще попытку отшутиться.

– Безумие, пожалуй, слишком сильно сказано, мисс Сильвестр.

– Да, безумие! Ничем другим я не могу объяснить происшедшее. Просто не понимаю. Это как наваждение. Ну что могло привлечь в вас такую женщину, как я?

Даже это не поколебало безмятежности духа достопочтенного Джеффри.

– Право, не знаю, – ответил он, сунув руки в карманы.

Анна отвернулась. Откровенная грубость ответа не оскорбила ее; она еще раз напомнила ей, напомнила жестоко, что винить ей, в сущности, некого, кроме самой себя. Анна не хотела, чтобы он видел, как мучительны для нее воспоминания. Грустная, грустная история, но рассказать ее должно. Анни была прелестным ребенком, общей любимицей, когда жива была мать. Девичья пора текла мирно и счастливо под крылом добрейшей леди Ланди, матери Бланш. Казалось, дремавшие в душе страсти никогда не прорвутся наружу. Но вот жизнь ее достигла поры самого пышного цветения, и она доверила свою честь в роковой для себя миг стоявшему сейчас перед ней мужчине. Так что же, ей совсем уж нет оправдания? Конечно, есть.

Она видела его прежде в совсем ином свете, чем он виделся ей сейчас. Он был тогда герой регаты, первый из первых среди состязающихся в физической силе и ловкости. Вся Англия тогда восхищалась им. На нем сосредоточился интерес всей страны. Бицепсами его рук восторгались газеты. Идеал, которому поклонялась и рукоплескала публика. Победитель, которому тысячи глоток кричали «ура!», словом, цвет и гордость нации. В этой раскаленной докрасна атмосфере всеобщего энтузиазма Джеффри Деламейн явился ей великолепным образцом физической силы. И этот великолепный образец заметил ее, представился ей, выделил из всех, одарил своим вниманием. Возможно ли, да и разумно ли ожидать, что она разглядит среди всеобщего ослепления, какой ум, какое сердце скрываются под этой мощной мускулатурой. Разумеется, невозможно. Пока люди таковы, как есть, нельзя сказать, что этой женщине нет оправдания.

Удалось ли ей избежать страданий как расплаты за слабость?

Посмотрите – вот она стоит здесь, терзаемая страхом, вдруг ее тайна станет известна юной девушке, названой ее сестре; раздавленная унижением, которому не найти слов. Она разглядела, что прячется под его внешностью, но разглядела чересчур поздно. Она знает ему настоящую цену теперь, когда в его руках ее честь. Спросите ее, что можно любить в мужчине, который так говорит с тобой, так тебя унижает. Спросите, во имя неба, что она в нем нашла, она – умная, тонкая, прекрасно воспитанная. И она не найдется, что вам ответить. И не напомнит, что и для вас он был образцом всех мужских доблестей, что и вы махали платком до изнеможения, когда он садился в лодку, что и ваше сердце готово было выпорхнуть из груди, когда он, взяв последний барьер, выигрывал бег, оставив противника далеко позади. Терзаемая раскаянием, она не станет прибегать к подобной самозащите. Так разве эти страдания не искупают ее вину? Что? Подобные особы не имеют права на ваше сочувствие? И все-таки, прошу вас, поборники добродетели, дайте руку и пойдем вслед за ней, ее тернистым путем, он приведет нас в обитель чистой и обновленной жизни. Ваша сестра согрешила и раскаялась, а значит, очистилась и возвысилась душой, порукой этому наш Небесный учитель. Она – утешение ангелов, лучшего попутчика, право, не сыщешь.

В беседке какой-то миг было очень тихо. С крокетной площадки доносился сюда шумный гомон игры. Снаружи – общее веселье, громкие голоса, девичий смех, удары молотка по шарам. Внутри – женщина, едва сдерживающая слезы стыда и отчаяния, и мужчина, которому все это весьма наскучило. Анна призвала на помощь все силы своей души. Она была дочерью своей матери, в ней горела искра ее огня. От исхода их встречи зависела ее жизнь. У нее не было ни отца, ни брата, которые вступились бы за ее честь. Значит, ей самой надо говорить с ним, глупо упускать такую возможность. Анна смахнула слезы: еще успеет поплакать, в жизни женщины времени для слез – не занимать. Смахнула слезы и заговорила, гораздо мягче на этот раз.

– Вы, Джеффри, уже три недели гостите у брата. Имение Джулиуса всего в десяти милях отсюда. А вы так и не удосужились приехать к нам. Вы бы и сегодня не приехали, если бы не моя записка. Чем я заслужила такое со мной обращение?

Анна замолчала. Джеффри в ответ не обронил ни слова.

– Да вы слышите ли меня? – спросила она громче, подходя к Джеффри.

Джеффри как воды в рот набрал. Сносить подобное унижение было невыносимо. Лицо ее потемнело, предвещая новую бурю. Он заметил перемену в ее лице, но оставался невозмутим. Ожидая этой встречи в розовом садике, он испытывал нервное волнение, теперь же, в минуту объяснения, он пребывал в олимпийском спокойствии. До такой степени, что помнил – трубка-то у него не положена в футляр. И он решил уладить этот мелкий непорядок, а потом уже перейти к делам. Он вынул из одного кармана футляр, из другого трубку и при этом невозмутимо заметил:

– Продолжайте. Я весь внимание.

Анна размахнулась и вышибла из его руки трубку. Если бы у нее хватило сил, она бы и его вместе с трубкой швырнула на пол.

– Как вы смеете обращаться со мной таким образом? – воскликнула она гневно. – Ваше поведение низко. Скажите что-нибудь в свое оправдание!

Он и не подумал оправдываться. Он смотрел с откровенной тревогой на валявшуюся трубку. Она была такая красивая, стоила десять шиллингов.

– Сначала подниму свою трубку, – сказал он.

Лицо его расплылось приятной улыбкой – как он был хорош в эту минуту! – его бесценная трубка ни капли не пострадала, и он аккуратно убрал ее в футляр. «Слава богу, – подумал он. – Не разбилась». Он снова перевел взгляд на молодую женщину – весь его облик, движения являли собой верх непринужденного изящества, так выглядит сильный, хорошо тренированный человек в минуту покоя.

– Я взываю к вашему благоразумию, – попытался урезонить он Анну. – Какой смысл так обрушиваться на меня? Вы ведь не хотите, чтобы там, на площадке, нас услышали. Все вы женщины на один лад. Хоть кол на голове теши – никакой осторожности.

Тут он в ожидании ответа замолчал. Анна и не подумала отвечать, пусть говорит дальше.

– Послушайте, – продолжал Джеффри, – для ссоры ведь нет причин, и вы это знаете. Я не собираюсь нарушить данное обещание. Но что я могу поделать? Я ведь не старший сын. Я во всем завишу от отца, у меня нет ни единого фартинга. А я уже и так испортил с ним отношения. Как вы этого не понимаете? Вы леди и все прочее, я знаю. Но вы ведь только гувернантка. В ваших интересах, не менее, чем в моих, подождать, пока отец обеспечит мое будущее. В двух словах – положение таково: если я сейчас женюсь на вас, я человек конченый.

На этот раз ответа ждать долго не пришлось.

– Негодяй! Если вы сейчас не женитесь на мне, я погибла.

– Что вы хотите этим сказать?

– Вам это хорошо известно! Да перестаньте с такой яростью смотреть на меня!

– А как прикажете глядеть на женщину, которая называет тебя в лицо негодяем?

Анна вдруг переменила тон. Агрессивность, свойственная человеческой натуре, – пусть современные гуманисты говорят что хотят, стоит лишь взглянуть на неотесанного мужчину, какой бы мускулатурой он ни обладал, невоспитанную женщину, как бы хороша она ни была, невоспитанного ребенка, как бы мил он ни был, сомнения отпадут сами собой, – эта агрессивность отчетливо сквозила сейчас в его взгляде, в тоне его голоса. Можно ли винить его в этом? Отнюдь! Разве воспитание, что он получил в школе, в колледже, направлено хоть в какой-то мере к смягчению этого предосудительного свойства человеческой натуры? Во всяком случае, не больше, чем воспитание, которое получали его предки, не знавшие ни школ, ни колледжей, пять столетий назад.

Было ясно, что один из них должен отступить. Женщина теряла больше, и отступила она.

– Имейте ко мне снисхождение, – тихо проговорила она. – Видит бог, я не хотела быть резкой с вами. Виновата моя вспыльчивость. Вы ведь меня знаете. Простите, что я не сдержалась. Но, Джеффри, согласитесь, моя жизнь в ваших руках.

Она подошла совсем близко к нему и умоляюще положила свою руку на его.

– Разве вам нечего мне сказать? У вас нет для меня ни доброго слова, ни взгляда? – Анна подождала еще секунду. Лицо ее опять резко переменилось. Она повернулась и медленно пошла к выходу.

– Простите, что обеспокоила вас, мистер Деламейн. Я больше не задерживаю вас.

Джеффри пристально посмотрел на нее. В ее голосе, в ее глазах появилось что-то совсем новое. Он крепко схватил ее за руку.

– Куда вы? – спросил он почти грубо.

Она ответила, глядя твердо ему в лицо:

– У меня остался один выход, хорошо знакомый многим несчастным женщинам. Мы больше не встретимся с вами, Деламейн.

Джеффри притянул ее к себе и заглянул ей в глаза. Даже ему стало понятно – он загнал эту женщину на край пропасти. И спасения ей нет.

– Вы грозитесь покончить с собой?

– Жизнь мне невыносима.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Грейвзенд – порт в устье Темзы.

Вернуться

2

Драйден Джон (1631–1700) – знаменитый английский поэт и драматург.

Вернуться