Владимир Малыгин
Следы на мокром песке

Глава 1

Пролог

В старом поместье фон Фрайхов не спали только часы в холле — их мерное тяжёлое тиканье будто отсчитывало последние секунды тишины. В кабинете жарко пылал камин, старый барон Карл-Генрих не любил сырость и холод, исходивший от каменных стен. Берёзовые дрова давали ровное тепло, и старик даже позволил себе убрать с больных колен шерстяной плед.

Языки пламени отбрасывали на стены оранжевые тени, и тени эти оживали. Они изгибались в причудливом танце, вырастали до потолка, прятались пугливо в старых балках, брызгали в них янтарным отсветом, путались в сетях растянутой сверкающей паутины и тут же ломались, падали вниз, расплескивались рыжими каплями по истёртому дубовому паркету и окончательно терялись на изрезанном морщинами, словно ущельями, лице хозяина поместья.

Он сидел в огромном кожаном кресле и, не зажигая света, смотрел на письмо, которое пришло днём. На конверте не было ни марки, ни адреса отправителя, будто его подбросили в почтовый ящик, когда никто не видел.

«Вы слишком много знаете. Мы не хотим войны, но готовы к ней. Не ищите того, что уже найдено». Фрайх вновь и вновь перечитывал письмо. Затем с трудом встал, подошел к камину, скомкал бумагу и бросил в огонь. Пламя лизнуло края, и через мгновение от письма осталась только горстка пепла. Он не боялся угроз. Он боялся другого — того, что угроза касается не его, а сына.

Наследник вернулся поздно. Он вообще в последнее время возвращался поздно: пропадал в архивах, в заброшенных часовнях, в старых библиотеках, где пахло плесенью и забытыми тайнами. Говорил, что ищет «правду о нашем роде», вспоминал то, что дед рассказывал ему про тамплиеров, про баронство, про бумаги, которые когда‑то давали власть. Барон только хмурился: он знал, что такие поиски опасны. Не потому, что легенды правдивы, а потому, что есть люди, для которых даже тень легенды — повод для удара.

В ту ночь Генрих вошёл в дом, не подозревая, что за ним следят. Он прошёл по коридору, остановился у двери отцовского кабинета, хотел постучать — и не успел.

Удар был точным, без лишней силы, как у профессионала, который знает анатомию лучше врача. Генрих пошатнулся, схватился за стену, и медленно сполз на темный, истертый временем пол. Убийца не добивал его. Он просто оставил в ране клинок — мизерикорд с рукоятью из чёрного дерева и гравировкой, которую никто не смог потом разобрать.

Барон вышел из кабинета на поднявшийся в коридоре шум. На полу лежал его дорогой Генрих с клинком, торчащим из груди, как проклятие. Он закричал, но дом ответил ему тишиной. Убийца исчез так, будто растворился в воздухе. Ни следов, ни отпечатков, ни свидетелей. Только этот кинжал — холодный, тяжёлый, слишком «правильный» в своей жестокости.

Полиция осмотрела место преступления. «Похоже на ритуал, — сказал один из детективов. — Или на предупреждение». Остальные согласно покачали головами в ответ. Но барон не слушал. Он смотрел на сына и понимал: это не ритуал. Это послание. И оно адресовано ему.