Традиционная жена

ПРЕДИСЛОВИЕ

Sergio suo salutem. Gratias tibi ago ob notitiam Anastasiae, coniugis tuae more maiorum eximiae.

— Alexander Cuculius Alexandri filius, Epistula

Она получила всё, что ей обещали. Диплом хорошего университета, должность с перспективами, квартиру в хорошем районе, финансовую независимость. Список достижений убедителен и безупречен. Ей выдали блестящую, ламинированную карту счастья с аккуратно проложенными маршрутами к самореализации через образование, карьеру, путешествия, личный бренд. Женщина, выбравшая карьеру, не объясняет свой выбор никому. Женщина, выбравшая семью, объясняется перед всеми постоянно, начиная с подруг и коллег, заканчивая случайными знакомыми и даже родителями. Современная культура убедила нас, что карьера представляет собой «нейтральную» настройку человека, тогда как материнство и дом превратились в нишевый лайфстайл для тех, кто не смог или не захотел большего.

Борьба женщин прошлого за право на образование, собственность и гражданский голос была справедливой, но где-то между первой и второй волной феминизма произошла тихая подмена, когда законный запрос на равенство в достоинстве был незаметно переформулирован в запрос на равенство в функциях.

Никто не призывал мужчин стать «более женственными» во имя равенства. Женщинам предложили принять мужской карьерный путь как универсальный стандарт ценности, тем самым негласно признав, что мужская модель жизни является высшей. Феминизм второй волны не освободил женщин от одного стандарта, а навязал им другой, столь же жёсткий. Вместо того чтобы заставить общество уважать женскую природу и ритмы материнства, идеология предложила женщинам медикаментозно синхронизироваться с корпоративным графиком, не предусматривающим ни декретного отпуска, ни трёх часов ночью у детской кроватки.

Экономические последствия хорошо задокументированы. Когда женщины массово вышли на рынок труда, предложение рабочей силы удвоилось и реальные зарплаты в пересчёте на покупательную способность упали. Государство получило вторую налогооблагаемую единицу в каждой семье. Корпорации монетизировали то, что прежде создавалось дома, то есть питание, уход, образование, досуг. Как показывает Аллан Карлсон в анализе домашней экономики1[1], женщина исторически производила до половины совокупного экономического продукта семьи. Уйдя в офис, она передала весь объём домашнего производства рынку. Валовый продукт вырос. Семьи обеднели. Традиционная жена была суверенным управляющим собственной территории. Современная эмансипированная женщина не управляет даже своей жизнью.

Женщинам продали зависимость от корпорации под именем независимости.

Посмотрим на цену сделки.

Самые образованные и профессионально успешные женщины после тридцати пяти лет образуют одну из наиболее психологически уязвимых демографических групп на Западе. Карьера не обладает эмпатией и не создаёт самодостаточного смысла. В 2009 году экономисты Бетси Стивенсон и Джастин Вулферс опубликовали исследование «Парадокс снижающегося женского счастья»2[2], зафиксировавшее, что по всем самооцениваемым показателям женщины Запада стали несчастнее при беспрецедентном расширении прав и возможностей. Потребление антидепрессантов среди женщин стабильно вдвое превышает мужские показатели3[3]. Мейнстримный дискурс предпочитает об упомянутом парадоксе молчать.

Существует и сугубо рыночное свидетельство идеологического провала. Глобальная индустрия вспомогательных репродуктивных технологий оценивается в десятки миллиардов долларов4[4]. Рынок монетизирует попытки женщин в сорок лет сделать то, что в двадцать четыре было бы естественным, но биологические часы не деактивируются политическими решениями. Цивилизация умирает. Для простого воспроизводства населения необходим коэффициент рождаемости 2,1 ребёнка на женщину, по данным Евростата за 2023 год, среднее значение по Европейскому союзу составляет 1,465[5]. В Испании 1,16. В Южной Корее 0,72.

Рим пал не потому, что варвары оказались сильнее, он пал, поскольку перестал хотеть быть Римом, заменив долг перед будущим культом настоящего6[6]. Сейчас мы называем это прогрессом.

Женщин убедили, что вести дом означает деградировать. Разрушительнее лжи двадцатый век не производил. Женские академии прошлого, Смольный институт в их числе, давали многолетнее, строго выстроенное образование: педагогика, нутрициология, экономика хозяйства, психология отношений, иностранные языки, управление. Подобные программы готовили к должности, которую сегодня не умеет занять почти никто. Лицемерие современного языка выражается в том, что если женщина готовит, обустраивает пространство и заботится о людях за деньги, её называют шеф-поваром, дизайнером, врачом. Когда она делает то же самое для собственной семьи, её называют «домохозяйкой».

Традиционная жена одновременно выступает нутрициологом, психологом, финансовым стратегом, дизайнером жизненной среды, педагогом, хранителем культурного кода и много кем еще. Ни одна профессиональная специализация не предполагает столь широкого диапазона компетенций. Хирурга готовят десять лет, и общество уважает подобную подготовку. Мать формирует человека с нуля, но без какого-либо формального признания от общества и государства. Если заменить её труд наёмными специалистами, счёт пойдёт на сотни тысяч долларов ежегодно7[7]. Создание живого, суверенного дома с собственными ценностями и ритмами в мире, где всё алгоритмизировано и выставлено на продажу, представляет собой культурный бунт самого последовательного свойства.

Традиционная жена является наиболее дерзким диссидентом современности.

Хватит оправдываться за выбор семьи. Строчка в резюме забывается через год после ухода из компании, а наследие, заложенное в детях и в доме, живёт и действует через поколения. Разумный человек не должен добровольно отказываться от самой влиятельной роли в истории человеческой цивилизации. От роли традиционной жены.

ЧАСТЬ I. ДИАГНОЗ

Мы начнем с феминизма, но факторы, которые повлияли на роль женщины в мире, настолько разнообразны, что было бы наивно феминизмом ограничиться.

Феминизм

Слово «феминизм» превратилось в лингвистического троянского коня, внешняя оболочка осталась прежней, но онтологическое содержание было полностью заменено. Ранний феминизм и его нынешний тёзка отличаются друг от друга так же, как хирургия отличается от патологоанатомического вскрытия, несмотря на то что обе дисциплины предполагают работу с человеческим телом. Прежде чем разбираться в том, что было утрачено, необходимо провести разграничение, поскольку без него любой разговор о роли женщины в семье немедленно превращается в воображаемый спор с мифической суфражисткой позапрошлого века.

Проблема состоит не в самом стремлении к справедливости, ведь стремление к справедливости представляет собой моральный инстинкт, которому трудно противостоять разумно. Проблема состоит в смещении цели. Движение, начинавшееся как борьба за правовую субъектность, мутировало в догматическую систему убеждений, требующую от женщины отречения от собственной природы. Когда религия меняет своё содержание, оставляя прежним название и сохраняя прежних святых, распознать перемену особенно сложно, ведь критика идей воспринимается как святотатство.

Женщины конца XIX и начала XX века, выходившие на улицы с плакатами и петициями, требовали снятия искусственных юридических барьеров. Их претензии к государству были конкретны и измеримы: право голоса, право на собственность, право на образование и на доступ к профессиям, которые были закрыты административным решением, а не требованиями природы. Мэри Уоллстонкрафт, опубликовавшая в 1792 году «Защиту прав женщины», апеллировала к разуму и справедливости, но нигде не утверждала, что материнство унизительно или что дом представляет собой клетку8[8].

Ключевое различие между первой волной и тем, что пришло ей на смену, состоит в отношении к биологической и социальной природе женщины. Женщины, добивавшиеся избирательных прав, не считали материнство дефектом, требующим исправления. Они хотели быть женщинами и полноправными гражданами одновременно, добавляя к своей роли публичное измерение, а не замещая одно другим. Их запрос был здоровым расширением прав без отмены ролей. Именно поэтому первая волна феминизма не разрушила демографического порядка и женщины, получившие право голоса в 1920 году, продолжали рожать детей в прежнем, а нередко и большем количестве.

В 1960-х годах вектор сместился с борьбы против несправедливых законов на борьбу с самой женской природой. Перемена была не количественной, а качественной, идеологи второй волны сменили не интенсивность атаки, а её объект. Дом перестал рассматриваться как суверенная территория или сакральное пространство и был переопределён как место угнетения. Чтобы обосновать этот тезис, движение было вынуждено прибегнуть к массовой патологизации. Если женщина счастлива в роли жены и матери, значит, она либо «не осознаёт своего угнетения», либо её сознание деформировано патриархатом до неспособности распознать собственное несчастье. Подобная логика герметична и неопровержима в принципе, поскольку любое несогласие с диагнозом трактуется как его подтверждение.

Идеологический перелом совпал с появлением оральной контрацепции в начале 1960-х годов, разорвавшей физиологическую связь между сексуальностью и деторождением. Технология создала практическую возможность того, что идеология провозгласила желанным. Но технологическая возможность и антропологическая норма принципиально различаются, хотя культура второй половины XX века систематически смешивала одно с другим. Описание этого технологического перелома и его последствий подробнее развёрнуто в следующей главе; здесь важно лишь зафиксировать факт совпадения двух процессов, фармакологической революции и радикальной смены идеологического вектора.

Разрушение традиционной роли женщины не было стихийным процессом. За ним стояла целенаправленная интеллектуальная работа, авторы которой осознавали радикальность своих намерений. Бетти Фридан в «Мистике женственности» 1963 года назвала американский пригородный дом «комфортабельным концлагерем»9[9].

Метафора заслуживает отдельного внимания, потому что выбор слова «концлагерь» после Второй мировой войны не мог быть случайным. Речь шла не о художественном преувеличении, а об акте цивилизационного газлайтинга. Женщинам, находившим смысл в ведении дома и воспитании детей, внушалось, что их удовлетворённость является симптомом болезни. Обесценивание подлинного женского опыта подавалось как его освобождение. Именно здесь и произошёл фундаментальный методологический сдвиг, когда движение, декларировавшее уважение к женщине, дошло до того, что объявило её свидетельства о собственной жизни ненадёжными.

Симона де Бовуар сформулировала программный тезис второй волны с предельной откровенностью: «Женщиной не рождаются, ею становятся»10[10].

Фраза стала прообразом современной гендерной теории и манифестом деконструкции женской идентичности. Де Бовуар последовательно отстаивала тезис о том, что нельзя позволять женщинам оставаться дома, поскольку только профессиональный труд даёт подлинную субъектность11[11]. Эта позиция звучит не как освобождение, а как патерналистский запрет, сформулированный с нескрываемой уверенностью в том, что идеолог лучше самой женщины знает, чего она должна хотеть. Де Бовуар лишает женщину права на осознанный выбор в пользу семьи, передавая этот выбор идеологии. Если первая волна феминизма расширяла пространство возможных решений, вторая волна создавала иерархию правильных и неправильных решений внутри этого пространства. Освобождение обернулось новым предписанием.

Логическим завершением де Бовуаровской деконструкции стало уничтожение самого субъекта, ради которого якобы велась борьба. Кэрри Гресс в исследовании «Конец женщины» документирует, как поздний феминизм последовательно уничтожал само понятие «женщина» как устойчивую категорию. Если женская природа целиком является социальным конструктом, то и само понятие «женщина» не имеет онтологического основания12[12].

Материнство прошло в этой системе координат путь от дискредитированной роли до «биологического эссенциализма», подлежащего искоренению как опасная форма ретроградного мышления. Маршрут был последователен, сначала дом объявляется тюрьмой, затем желание иметь детей объявляется внушённым патриархатом, затем сама биологическая способность к деторождению объявляется источником неравенства, который технологии должны устранить. Мэри Харрингтон описывает эту логику как «феминизм киборгов», в котором освобождение женщины достигается максимальным отдалением от её биологической природы13[13].

Движение, начинавшееся с защиты прав конкретных женщин, завершило круг, объявив традиционных матерей предательницами своего пола. Женщина, сознательно выбирающая роль жены и матери, перестала быть субъектом, нуждающимся в защите, и превратилась в проблему, требующую перевоспитания. Идеология пожрала тех, во имя кого провозглашалась.

Сьюзан Венкер, анализируя трансформацию феминизма, замечает, что движение перестало защищать женщин и начало предписывать им правильный образ жизни14[14].

Первая волна отвечала на вопрос «чего ты хочешь?» и расширяла пространство возможных ответов. Современная идеология диктует единственно допустимый сценарий и наказывает отступление от него культурным остракизмом. Быть женой и матерью по призванию означает сегодня занять позицию культурного диссидента, находящегося в открытой оппозиции к господствующей догме. Разница между двумя эпохами феминизма состоит не в степени радикальности, а в направлении вектора. Если первая волна открывала двери, то вторая и последующие строили коридоры с одним выходом.

История феминизма как движения описывает полную дугу от щита, защищавшего права, до меча, карающего за инакомыслие. Зафиксировав эту дугу, можно двигаться дальше и разбираться с тем, какие именно механизмы обеспечили столь радикальную смену курса и почему миллионы образованных женщин приняли новую догму за продолжение старой справедливости.

Таблетка

Принято считать, что социальные революции совершаются в университетских аудиториях и на площадях, силой идей, убеждающих целые поколения изменить жизнь. Вторая волна феминизма охотно представляет себя именно как торжество философской мысли над косностью патриархальных устоев. Однако у революции 1960-х годов было не только философское измерение. В 1960 году Управление по санитарному надзору США одобрило к продаже первый оральный контрацептив — Enovid, разработанный химиком-органиком Карлом Джерасси и биологом Грегори Пинкусом. Идеология, явившаяся следом, лишь нашла лексику для реальности, которую фармакология уже создала. Без химической возможности управлять фертильностью все лозунги о «свободе выбора» оставались бы абстракцией, не имеющей опоры в материальном мире.

Акт, совершённый таблеткой, по своей природе не был медицинским. Медицина лечит болезни; фертильность болезнью не является. Оральная контрацепция совершила метафизический переворот, впервые в истории человеческой цивилизации сексуальный союз был сознательно и систематически отделён от репродуктивной функции. До этого момента биология связывала эротическое влечение с ответственностью за продолжение рода в неразрывный, нераздельный узел. Таблетка разрезала его химическим путём, превратив женскую репродуктивность из имманентного свойства природы в опциональную настройку организма. Последствия оказались несоразмерны скромному размеру белой пилюли, интимная близость лишилась онтологического риска, а вместе с ним изменилась сама структура доверия, привязанности и восприятия ответственности в отношениях между мужчиной и женщиной. Мэри Эберстэдт в книге «Adam and Eve after the Pill» называет подобный разрыв «величайшим социальным экспериментом в истории человечества», отмечая, что ни одна культура прежде не строила устойчивого сексуального порядка на разделении Эроса и генезиса15[15].

Феминистские теоретики 1960–1970-х годов зачастую сами откровенно признавали, что именно фармакология открыла окно возможностей, которое философия самостоятельно никогда не смогла бы распахнуть. Бетти Фридан в «Женской мистике» публиковала аргументы, которые имели хождение ещё с 1940-х, однако оставались маргинальными ровно до тех пор, пока таблетка не создала для них материальный базис. Идеология не опередила технологию, она догнала её с опозданием в десятилетие, лишь легитимизировав новую норму и назвав её «прогрессом». История социальных трансформаций в XX веке оказывается написана не манифестами, а молекулярными формулами.

Биология женщины подчинена природным ритмам и это подчинение не случайно. Естественный гормональный цикл предполагает периоды подъёма, спада, восстановления и внутренней рефлексии. Ритм, встроенный в природную гармонию и тысячелетиями находивший отражение в культурных и религиозных практиках. Искусственная гормональная регуляция принудительно перевела женское тело в режим линейного, непрерывного функционирования, имитируя «мужской» тип физиологического времени с постоянной готовностью, отсутствием физиологических спадов и непрерывной доступностью для производительного труда. Была создана иллюзия, что женское тело способно функционировать без сезонности, подчиняясь логике механизма, а не логике жизни. Природный ритм уступил место корпоративному графику. Синтетический эстроген сделал для рынка труда то, что не смогли сделать никакие законодательные акты, он сделал женщину биологически совместимой с непрерывным производственным циклом.

Возникла принципиально новая антропологическая модель, женщина стала оператором собственной биологии. Там, где прежде существовала данность природы, теперь воцарилась управляемость. Однако управляемость оказалась глубоко асимметричной. Фармакологическое вмешательство повлекло системные побочные эффекты, о масштабах которых медицинское сообщество продолжает дискутировать по сей день. Крупное датское когортное исследование 2016 года, охватившее более миллиона женщин, зафиксировало статистически значимую связь между применением гормональных контрацептивов и развитием депрессии16[16], что ставит под сомнение представление о «нейтральности» подобного вмешательства в базовые настройки организма. Но культура долгое время отказывалась называть подобные последствия системной ценой вмешательства, предпочитая трактовать их как личную «неисправность» женщины или следствие внешнего стресса.

Здесь уместно остановиться на аргументе, который Эберстэдт разворачивает с упорной последовательностью. Общество сначала изменило химию тела и лишь затем изменило мораль, чтобы оправдать произошедшее. Религиозные и культурные нормы, тысячелетиями регулировавшие сексуальное поведение, рухнули не под давлением философских аргументов, они рухнули потому, что технология сделала их соблюдение практически необязательным. Запрет, который прежде подкреплялся неотменяемыми биологическими последствиями, утратил своё естественное подкрепление. Идеология освобождения явилась постфактум, как рационализация уже совершившегося факта. Слова всегда приходят позже, чем меняются условия существования. И в этом смысле феминистский манифест 1963 года был не причиной, а следствием и симптомом.

Попытка отключить репродуктивную функцию не отменила природу, она загнала её в подполье. Там, где прежде существовало органическое единство телесного опыта и его последствий, возникла расщелина. Технологический детерминизм XX века обнаружил, что когда мы меняем базовые условия человеческого существования, мы неизбежно перестраиваем и само понимание личности, свободы и смысла, независимо от того, намеревались ли мы делать это. Биологию нельзя упразднить декретом; можно лишь временно подавить, заплатив за подавление потерей связи с собственной природой. Женщина, которой обещали освобождение от биологии, получила перманентный конфликт с ней. Революция началась не с книги и не с манифеста, а с маленькой белой таблетки, растворившейся в стакане воды. Последствия этого растворения мы продолжаем переживать по сей день.

Соблазн

Образ «современной независимой женщины» не возник как органический плод женских стремлений и не созрел сам по себе из глубины женской природы. Он был сконструирован в послевоенные десятилетия, когда промышленная цивилизация впервые столкнулась с кризисом рабочей силы и одновременно обнаружила в женщине огромный, ещё не освоенный рынок сбыта. Послевоенный вакуум смыслов создал идеальную культурную почву, когда мужчины вернулись с фронта изменившимися, женщины прошли через мобилизацию военного труда и не собирались безропотно принять прежний уклад, а корпоративная экономика нуждалась в расширении как спроса, так и предложения. В этой точке совпадения многих интересов медиа, реклама и кинематограф запустили масштабную перекодировку эстетических ценностей.

Образ хранительницы очага, столетиями считавшийся воплощением женского достоинства и гражданской добродетели, был методично переписан в образ «скучной обывательницы», чья жизнь проходит в четырёх стенах, тогда как настоящая реализация ждёт за пределами дома. Вместо свободы для созидания семьи была предложена свобода от семьи, упакованная в деловой костюм и поданная как единственный «золотой стандарт» успеха для думающей женщины. То, что прежде считалось призванием, объявили ловушкой; то, что прежде считалось достоинством, переименовали в жертву.

Радикальный феминизм и корпоративный капитализм вступили в негласный, но идеально сбалансированный союз, в котором лозунги о равенстве выполняли функцию идеологического прикрытия для вполне материального интереса. Когда Бетти Фридан в 1963 году описывала домашнее существование американки как «проблему без названия»17[17], её книга вышла в момент, когда крупнейшие рекламные агентства уже несколько лет тестировали кампании, нацеленные на превращение домохозяйки в самостоятельного потребителя с собственной кредитной картой и собственными карьерными амбициями. Рынок совершил то, что можно назвать гениальной приватизацией понятия «самореализация», убедив общество, что ценность человека измеряется исключительно его вкладом в ВВП и покупательной способностью, он сделал неоплачиваемый, но фундаментальный труд по созданию семьи «невидимым» и «непродуктивным» в глазах самих женщин. Женщина была не освобождена, а переквалифицирована. Из суверенной хозяйки пространства, производящей реальные блага внутри домашней экономики, она превратилась в целевую аудиторию для новых товаров и в единицу трудового ресурса для новых работодателей. Союз был идеален потому, что ни одна из сторон не нуждалась в явном договоре, феминистские интеллектуалки искренне верили в освобождение, а корпорации искренне приветствовали удвоение предложения труда; и обе стороны получили желаемое.

Этот союз производил свой главный продукт — миф о том, что женщина способна «иметь всё», блестящую карьеру, счастливый брак, полноценное материнство и личностную реализацию одновременно. Привлекательность мифа была очевидной, поскольку он обращался к самому глубокому женскому желанию не жертвовать ни одним из возможных измерений жизни. Однако за обещанием скрывалось фундаментальное онтологическое противоречие, которое не решается никаким усовершенствованием тайм-менеджмента. Корпорация требует постоянной доступности, географической мобильности и безусловного приоритета бизнес-задач, тогда как семья требует физического присутствия, жертвенности и эмоциональной вовлечённости, которую нельзя перенести на удобное время. Попытка совместить их порождает не баланс, а хроническое чувство вины, когда женщина неизменно ощущает, что обкрадывает одно ради другого. Поколение, выросшее на этом обещании, к сорока годам обнаружило себя с внушительным резюме, но без того наследия и тех человеческих связей, которые только и придают жизни смысл за пределами карьерного горизонта; статистика женского одиночества в старших возрастных группах фиксирует этот грустный итог18[18].

Экономические последствия массового выхода женщин на рынок труда оказались принципиально иными, чем обещала феминистская риторика об экономической независимости. Элизабет Уоррен и Амелия Уоррен Тьяги в исследовании «Ловушка двух доходов» документируют механизм, который можно назвать парадоксом коллективного проигрыша19[19]. Когда вторые зарплаты стали нормой, рынок жилья, образования и медицины мгновенно адаптировался, поднявшись ровно на величину этого дополнительного дохода. Цены на жильё в хороших районах, стоимость качественного образования и медицинского обслуживания выросли именно потому, что семьи теперь располагали двумя доходами и конкурировали ими за те же ограниченные блага. В результате «выбор» остаться дома перестал быть вопросом личных предпочтений и превратился в вопрос математического выживания, современная женщина часто не может позволить себе не работать, даже когда её природа этого требует. Ловушка захлопнулась, под лозунгом освобождения от экономической зависимости была создана новая структурная зависимость от двух зарплат как условия поддержания минимального стандарта жизни, который одна зарплата обеспечивала поколение назад.

Конечной точкой этой логики стало освобождение женщины через её максимальное уподобление корпоративному стандарту непрерывной и предсказуемой продуктивности. Корпоративной системе не нужна «женщина» как биологическое и духовное существо со своей природой, циклами и предназначением; ей нужен бесперебойный, мобильный ресурс. Беременность, декретный отпуск и потребность в уходе за детьми маркируются системой как «неэффективность», то есть препятствия, которые современная фармакология и законодательство о гибком труде должны минимизировать. Женщину убедили, что высшее её достоинство состоит в химической и поведенческой мимикрии под мужскую, непрерывную модель труда. Принять оральную контрацепцию, синхронизироваться с корпоративным графиком, заморозить яйцеклетки ради карьерного контракта и считать всё это победой над природой, а не капитуляцией перед рынком. Природа женщины, которую прежние культуры почитали как источник жизни и основание цивилизации, была переопределена как досадный биологический баг, подлежащий фармакологической коррекции.

Подлинная свобода не тождественна праву функционировать как гендерно-нейтральный корпоративный ресурс. Она состоит в суверенном праве сохранить свою природу, отказавшись подчинять ритмы жизни диктату бесконечного роста и потребления. Женщинам продали образ независимости, в котором независимость оказалась зависимостью от корпорации вместо зависимости от семьи, а самореализация была определена языком рынка, а не языком жизни. Тот факт, что проданный образ стал массовым и воспроизводится уже несколькими поколениями, не делает его ни истинным, ни неизменным. Культурные коды, сконструированные людьми в конкретных экономических интересах, могут быть опознаны как конструкты, а значит, могут быть и пересмотрены.

Левиафан

Томас Гоббс, описывая государственного Левиафана, наделял его монополией на насилие ради поддержания физического порядка. Чудовище требовало подчинения в обмен на защиту от войны всех против всех. Но у Левиафана XX и XXI веков появилась новая, несравненно более соблазнительная маска. Он перестал запугивать и начал исцелять. Он отказался от образа стража с мечом и принял облик социального работника с папкой клиентских дел. Государство всеобщего благосостояния, вырастая из логики прогрессивного гуманизма, вовсе не стало нейтральным арбитром, беспристрастно распределяющим ресурсы между нуждающимися. Оно стало самовоспроизводящейся бюрократической машиной, чьё принципиальное отличие от классического тирана состоит лишь в риторике. Там, где старый деспот говорил «подчиняйся или погибнешь», новый терапевтический суверен говорит «доверься мне, и я исцелю тебя от семьи».

В критике демографического и культурного кризиса принято сосредоточиваться на рынке как главном разрушителе дома, и этот упрёк по большей части справедлив. Однако рынок всегда действовал в связке с государством, которое поставляло ему идеологическое прикрытие и законодательную инфраструктуру. Симбиоз феминизма второй волны и расширяющегося welfare state оказался значительно более разрушительным, чем каждая из этих сил в отдельности, потому что феминизм снабдил государственную экспансию моральным языком, а государство предоставило феминизму бюджеты, суды и принудительный аппарат.

Роберт Нисбет в «The Quest for Community» указал на то, что власть боится не отдельного человека, а промежуточных структур, которые укрывают его от прямого взгляда20[20]. Семья, церковь, цех, соседская община — все эти образования обладают собственным суверенитетом, своей микроэкономикой, своей системой взаимопомощи, своим нравственным кодексом. Человек, защищённый стеной рода, способен отказать государству в лояльности, потому что его выживание не зависит от государственного благорасположения. Атомизированный же одиночка, лишённый всех горизонтальных связей, беззащитен перед вертикалью власти и вынужден принимать условия, которые ему предлагают. Именно по этой причине демонтаж семьи как самодостаточного института всегда был в долгосрочных интересах любого государства, стремящегося к тотальному управлению.

Лозунги о спасении женщин от «патриархального гнёта» легитимизировали то, что в других обстоятельствах было бы опознано как бесстыдное вторжение публичной власти в самую сердцевину частной жизни. Министерства по делам семьи, органы опеки, кризисные центры, семейные суды, школьные психологи, уполномоченные по правам ребёнка, целая армия чиновников, чьё профессиональное существование, карьерный рост и институциональные бюджеты прямо зависят от эскалации семейных проблем, а никак не от их разрешения. Бюрократия системно не заинтересована в том, чтобы семьи мирились и восстанавливались; ей требуется перманентный кризис, поскольку именно кризис оправдывает бесконечное расширение штатов и полномочий. Пол Готтфрид описал этот феномен как «Терапевтическое государство» — структуру, которая заменила религиозный нарратив о грехе и искуплении психологическим нарративом о травме и реабилитации, сохранив при этом весь прежний аппарат морального контроля21[21].

Наиболее радикальной формой государственного вторжения в семью стала метафизическая подмена, которую осуществило Государство всеобщего благосостояния в отношении роли отца. Система социальных пособий сделала мужское присутствие в доме экономически необязательным, а в ряде юрисдикций прямо невыгодным с точки зрения размера полагаемых выплат. Женщина, искренне полагавшая, что обретает независимость от мужа, в действительности меняла одного кормильца на другого, несравненно более холодного и несравненно более требовательного в плане лояльности. Государство присвоило себе функцию Отца, но не ту её часть, что связана с живым присутствием, теплом и непосредственной передачей ценностей, а её экономический субстрат, переведя мужчину в статус биологического донора и потенциального алиментщика, за исполнением обязательств которого следит принудительный аппарат. Отец превратился в «воскресного гостя» собственной семьи, тогда как настоящим домохозяином стал безликий бюджет, аккумулирующий налоги со всего общества и перераспределяющий их в пользу тех домохозяйств, где мужчины нет.

Параллельно шёл процесс, который можно назвать лицензированием родительства. Естественные родительские инстинкты, выработанные тысячелетиями и откалиброванные эволюцией, были объявлены «недостаточными», «потенциально опасными» и требующими профессионального надзора. Функции заботы и воспитания, прежде принадлежавшие матери как суверенной хозяйке собственного дома, поэтапно делегировались специалистам, различным социальным работникам, педиатрам-консультантам, школьным психологам, инспекторам органов опеки. Мать оказалась в ситуации, когда для сохранения доступа к собственным детям она обязана соответствовать стандартам, установленным людьми, никогда не видевшими её семью вблизи. Жертвенная, органичная, непосредственная любовь матери была заменена холодным институциональным надзором, где каждое решение оценивается сквозь призму бюрократических протоколов и где сомнение всегда разрешается в пользу вмешательства, а не доверия.

Финальная стадия описанной логики — та самая «терапевтическая тирания», о которой Готтфрид писал как о принципиально новом политическом феномене22[22]. Традиционный дом в этой парадигме объявляется источником «травм» и «токсичных паттернов», от которых государство через свои институты предлагает гражданам исцеление. Семья перестаёт иметь право на приватность, поскольку приватность в глазах терапевтического суверена всегда подозрительна, поскольку она скрывает «патологии», требующие профессионального вмешательства. Итогом становится цивилизация комфортного, хорошо освещённого, политически корректного институционального одиночества, где Левиафан успешно устранил всех конкурентов за человеческую душу и оставил личность один на один с машиной, называющей своё давление «заботой» о благополучии.

Язык

Людвиг Витгенштейн сформулировал одну из самых разрушительных для самоуспокоения мыслей в истории философии: границы нашего языка означают границы нашего мира23[23]. Слова организуют не только высказывания, но и саму способность мыслить, оценивать и желать. Социальная реальность никогда не разрушается сначала физически; сначала разрушается словарь, который делал её сакральной и уважаемой. Прежде чем феминизм второй волны смог убедить женщин покинуть дом, ему потребовалось лишить дом языка достоинства, превратить слова, составлявшие смысловой каркас женского призвания, в синонимы отсталости, несостоятельности и добровольного рабства.

Лингвистическая революция всегда предшествует революции социальной и служит её необходимым условием. Джордж Оруэлл в эссе «Политика и английский язык» показал, что сужение словаря сужает само пространство независимого мышления24[24]. Когда язык лишается слов, способных с точностью и достоинством описать некое явление, явление постепенно вытесняется из области мыслимого и желаемого. Невозможно гордиться тем, для чего культура не предусмотрела почётного наименования. Невозможно стремиться к призванию, которое язык твоей эпохи описывает исключительно через частицу «не».

Именно такой судьбой отмечено в современном языке положение женщины в доме. Формула «не работает» совершила чудовищный смысловой переворот. Женщина, создающая среду обитания, воспитывающая будущих граждан и управляющая сложнейшей экосистемой семьи, стала определяться обществом через отсутствие рыночного контракта, через пустую строчку в налоговой декларации. Отныне бытие женщины признаётся культурой лишь при наличии работодателя, а без него она превращается в онтологический ноль, в существо, о котором нечего сказать, потому что оно не вписано ни в один реестр, имеющий значение для Системы25[25]. Вместе с формулой «не работает» в языке закрепился глагол «сидит дома», несущий в себе коннотации стагнации, пассивности и почти принудительного заключения. Ведь в русском языке «сидеть» устойчиво соседствует с тюремной образностью, и перенос этого глагола на женщину, которая в действительности находится в непрерывном движении, управляет, решает, создаёт и восстанавливает, представляет собой акт намеренного семантического унижения. Довершает картину частица «всего лишь» в выражении «всего лишь домохозяйка», это работает как инструмент превентивного обесценивания, заранее извиняющийся за существование женщины вне корпоративной иерархии, заранее сигнализирующий собеседнику, что предмет разговора не заслуживает серьёзного внимания.

Вся эта лингвистическая деградация была бы невозможна без параллельного выхолащивания фундаментальных понятий, составлявших смысловой каркас домашней жизни на протяжении тысячелетий. Слово «хозяйка» прошло в XX веке путь от обозначения женщины-суверена, управляющей поместьем, хозяйством и родом, до синонима уборщицы или, в лучшем случае, потребительницы бытовой химии. Властная и созидательная коннотация была вытеснена коннотацией обслуживающей и подчинённой, из носительницы суверенитета хозяйка превратилась в функцию, прилагаемую к метле и посудомоечной машине. Исполненное достоинства выражение «хозяйка дома» превратилось в уничижительную кличку «домохозяйка».

«Дом» в современном языке тоже утратил метафизическое измерение и свёлся к единицам недвижимости, квадратным метрам и «жилплощади». Язык урбанизма и девелопмента лишил дом того, что составляло его суть на протяжении всей истории цивилизации, а именно сакрального центра, живого организма с собственной культурой, ритмами и памятью, крепости, в которой семья хранила себя от хаоса внешнего мира. Когда дом становится «недвижимостью», женщина, созидающая в нём жизнь, автоматически опускается до уровня «обслуживающего персонала» недвижимости.

«Мать» из создательницы поколений и морального авторитета была редуцирована языком до биологической функции или, как в современном социологическом жаргоне, до «основного лица, осуществляющего уход» — формулировки, которая одновременно превращает материнство в профессиональную должность и выхолащивает из него всё, что не поддаётся измерению по должностной инструкции. «Семья» из кровного завета и династии стала «партнёрством» и «договором о совместном проживании», заимствовав холодную лексику корпоративного права, в которой нет места ни любви, ни вечности, ни межпоколенческому обязательству.

Роджер Скрутон в «Смысле консерватизма» показывал, как утрата сакральной лексики неизбежно ведёт к расчеловечиванию пространства и опыта, которые эта лексика описывала26[26]. Когда слова теряют своё онтологическое дно, теряют укоренённость в чём-то более важном, нежели рыночная транзакция или административная категория, сами явления, которые эти слова обозначали, становятся культурно невидимыми и социально невозможными. Женщина, лишённая языка гордости за свой очаг, оказывается беззащитна перед чувством стыда, которое культура предусмотрительно поставила на место исчезнувшего достоинства.

Ключевой вопрос состоит в том, кто именно контролирует язык современности, кто решает, какие слова несут престиж, а какие превращаются в культурные ярлыки несостоятельности. Престиж не возникает сам по себе, он распределяется институтами, которые в XX веке последовательно захватили монополию на «язык уважения», сначала университетами, формирующими словарь интеллектуальной легитимности, затем HR-департаментами, чьи должностные инструкции стали мерилом человеческой ценности, и наконец медиаиндустрией, определяющей, что именно считается достойным упоминания и восхищения. Все эти институты ориентированы на публичную, монетизируемую видимость. Дом по своей природе интимен, он принципиально невидим для Системы, он не производит налогооблагаемого продукта и не поддаётся оцифровке в корпоративный KPI. Поэтому Система лишила его языкового почёта, возможно даже не в результате заговора, а в силу структурной логики институтов, которые умеют замечать и ценить только то, что проходит через их собственные реестры.

Трагедия современной женщины, которую подробно анализирует Мэри Харрингтон в «Феминизме против прогресса»27[27], состоит в том, что центр смыслов был вынесен за пределы дома, и женщина, желающая получить культурное признание, вынуждена переводить свой труд на чужой язык. Она начинает описывать воспитание детей через «педагогические методики», ведение хозяйства через «тайм-менеджмент» и «логистику», эмоциональный климат семьи через «эмоциональный интеллект», и в каждом таком переводе совершает капитуляцию, признавая, что её деятельность обретает ценность лишь в момент заимствования корпоративной терминологии. Перевод на чужой язык всегда есть признание превосходства языка оригинала, а значит, признание превосходства той реальности, которую этот язык описывает.

Величайшая кража, которую совершил радикальный феминизм второй волны, была кражей слов. Симона де Бовуар и её последовательницы убедили несколько поколений женщин, что язык их предков был языком рабства, что слова «хозяйка», «мать», «очаг» и «призвание» несут в себе печать угнетения и от них следует освободиться28[28]. Взамен было предложено совершенно иное словарное богатство. «Независимость», «самореализация», «карьерный рост», «личный бренд» — всё это лексика, заимствованная не из традиции человеческой любви и межпоколенческой ответственности, а из словаря корпоративного функционера, в котором нет места ни вечности, ни жертве, ни тому, что невозможно конвертировать в строчку резюме. Женщину лишили словаря, способного описать её уникальное созидательное призвание, и предложили взамен словарь, разработанный для описания наёмного работника.

Последствия этого обмена оказались катастрофическими не только для женщин, но и для всей культуры. Институт, утративший собственный язык достоинства, перестаёт воспроизводиться не потому, что становится менее необходимым, а потому что у культуры заканчиваются слова, способные позвать к нему молодых людей, стоящих перед выбором пути. Когда молодая женщина слышит «всего лишь домохозяйка», она слышит приглашение в никуда. Язык формирует не только то, о чём мы думаем, но и то, о чём мы мечтаем, на что решаемся и чем гордимся29[29]. Вернуть институту традиционной жены его полноту и значение невозможно, не вернув ему прежде языка, в котором эта полнота может быть выражена и передана следующему поколению.

Статус

Человек терпит бедность значительно лучше, чем невидимость. Экономические мотивации, которым принято отдавать всё объяснительное пространство в разговорах об устройстве общества, на деле занимают лишь часть той территории, где принимаются решения о смысле жизни, о выборе пути и о том, стоит ли вставать утром с ощущением собственной значимости. Ален де Боттон в «Status Anxiety» показал, что тревога о социальном положении сопровождает человека с той же неотступностью, с какой его сопровождает голод, пренебречь ею в антропологическом анализе так же невозможно, как пренебречь физиологией30[30]. Статус определяет, чьё присутствие замечают на собрании, чьё слово берут в расчёт при принятии решений, чья жизнь при посмертном подведении итогов будет сочтена прожитой не зря. Именно поэтому перераспределение статуса в XX веке оказалось не менее разрушительным, чем любая экономическая реформа, ведь оно изменило не условия труда, а саму иерархию человеческого достоинства.

Традиционное общество располагало непохожей на нашу логикой уважения. На протяжении столетий статус жены и матери определялся не публичной видимостью и не рыночной зарплатой, а глубиной ответственности перед теми, кого невозможно было заменить никаким институтом. Матриарх рода распоряжался передачей культурного кода от поколения к поколению, хранил семейную память, воспитывал людей, которые впоследствии строили государства и сочиняли законы. Церковь, местное сообщество и весь уклад повседневной жизни признавали за этой ролью непреходящий авторитет, не требовавший внешней сертификации. Дом в той системе координат не был скрытым бункером, куда женщину запирали от публичной жизни, а центром социальной гравитации, вокруг которого вращались и политика, и экономика, и воспитание. Престиж выдавался за глубину вклада, а не за широту медийного охвата, и в этой «экономике уважения» роль хранительницы очага занимала место в первом ряду.

Модерн произвел тихую, но радикальную реформу системы начисления достоинства. Формировавшаяся на протяжении XIX и XX веков меритократическая парадигма, блестяще описанная Чарльзом Мюрреем в «Coming Apart», выстроила новую когнитивную элиту, присваивающую статус через дипломы, должности, публикации и публичную активность31[31]. В этой парадигме уважение получает лишь то, что поддаётся измерению, что можно вынести в резюме, продемонстрировать на конференции или процитировать в биографической справке. Материнство и создание домашней среды не имеют метрики. Воспитание характера не конвертируется в строчку в LinkedIn. Сохранение семейной традиции не котируется на бирже достижений. Следовательно, меритократическое общество автоматически отправляет всё перечисленное в категорию «невидимого» и с неизбежной логикой системы в категорию «низкостатусного». Коридор человеческого достоинства стремительно сузился, и роль жены оказалась за его пределами.

Здесь общество обнаруживает глубокое внутреннее противоречие, которое точнее всего описывается через разрыв между заявленными и выявленными предпочтениями. На словах современная культура неизменно сакрализует материнство, снимает трогательные ролики о важности семьи, декларирует в политических программах приоритет детства, украшает праздничные открытки образами домашнего уюта. Но на любом светском собрании, в любом интеллектуальном клубе или профессиональном сообществе вопрос «Чем вы занимаетесь?» структурно подразумевает ответ, в котором дому нет места. Женщина, отвечающая «я воспитываю детей», сталкивается с той секундной паузой, после которой собеседник поворачивается к кому-то более «интересному». Награды, гранты, медийное внимание и социальный лифт работают исключительно для тех, кто делегировал семью на аутсорс. Общество одновременно рыдает над демографическим кошмаром и аплодирует тем, кто лично к нему причастен.

В этой системе координат массовый исход женщин из дома во второй половине XX века объясняется не столько жаждой независимых доходов, сколько паническим страхом перед тем, что социологи называют социальной смертью — состоянием, при котором человек физически присутствует среди людей, но не воспринимается ими как полноценный субъект с правом голоса и биографией, заслуживающей внимания. Никто не выбирает добровольно быть «никем». Женщины шли в офисы и корпорации в том числе потому, что только там система выдавала им бейджик с именем и признанным статусом. Карьерная должность решала проблему социального кислорода быстро и ощутимо. Трагедия в том, что, купив публичный статус ценой отказа от природного призвания, женщины утратили то уважение, которое не требует внешнего подтверждения и не обесценивается при смене работодателя. Временный статус Функционера заменил вечный авторитет Создательницы.

Брэд Уилкокс в исследовании «Get Married» приводит данные, согласно которым общества, где брак и традиционные роли сохраняют высокий социальный статус, демонстрируют не только более высокую рождаемость, но и значительно более высокие индексы субъективного благополучия и устойчивости перед лицом экономических кризисов32[32]. Корреляция не случайна. Пока культура маркирует создание семьи как удел тех, кто «не добился большего», никакие финансовые стимулы и демографические программы не дадут результата. Невозможно заставить людей стремиться к тому, что система публично клеймит как второй сорт. Кризис семьи начался не с падения доходов и не с появления стиральных машин, он начался в тот момент, когда общество перераспределило престиж, и роль хранительницы дома переместилась из первого ряда в категорию вынужденного выбора.

Демография

Западный мир привык измерять собственное здоровье через показатели биржевых индексов, темпы роста ВВП и уровень потребления, то есть через метрики, которые отражают состояние экономики, но совершенно слепы к состоянию цивилизации. Между тем существует единственная по-настоящему важное число, которое не купить монетарной политикой и не перехитрить пакетом стимулов. Демографы обозначают её аббревиатурой TFR (Total Fertility Rate), суммарный коэффициент рождаемости, и давно установили пороговое значение, ниже которого популяция не воспроизводит себя — 2,1 ребёнка на одну женщину репродуктивного возраста. Европейский союз в 2023 году зафиксировал среднее значение 1,4633[33]. Испания опустилась до 1,16. Южная Корея в 2023 году достигла исторического антирекорда в 0,72, и аналитики предсказывают дальнейшее снижение34[34]. Перед нами не статистическая погрешность и не временный провал, поддающийся коррекции очередной государственной программой, а медленно исполняемый приговор, который культура вынесла самой себе.

Общество, которое не воспроизводит себя биологически, физически аннулирует своё право на будущее. Цифры не знают идеологии и не уважают чьих-либо чувств, коэффициент рождаемости ниже порогового значения означает, что каждое следующее поколение численно меньше предыдущего, налоговая база сужается, пенсионные системы рушатся, а армия и государственный аппарат теряют человеческий ресурс. Ни один из этих процессов не обратим за срок, который политики считают «электоральным горизонтом».

Неолиберальная парадигма предложила на этот вызов ответ, который выглядит убедительно в колонках электронных таблиц, но разрушителен при ближайшем рассмотрении — дефицит людей можно закрыть миграцией. Если нации больше не хотят рожать, пусть воспроизводство обеспечат те, кто ещё хочет, для чего необходимо лишь выдать паспорта и предоставить рабочие места. Человек в подобной логике редуцируется до «экономической единицы», налогоплательщика и потребителя, взаимозаменяемого с любым другим налогоплательщиком и потребителем вне зависимости от происхождения, языка и культурной памяти. Вот только цивилизация не передаётся на аутсорс, и культурный код, язык, историческая память и система ценностей воспроизводятся через семейную традицию, а не через натурализацию.

Поздняя Римская империя столкнулась с кризисом, поразительно похожим на нынешний, когда городская элита сочла детей помехой комфорту и карьере, рождаемость упала, государство попыталось законодательно принудить к браку (законы Августа о браке и нравственности — Lex Iulia de maritandis ordinibus — прямо обязывали граждан жениться и иметь детей под угрозой наследственных ограничений)35[35], но бюрократический стимул не способен восстановить то, что культура уже уничтожила добровольно. Когда нация заменяет создание потомства потреблением комфорта, она теряет то, что можно назвать цивилизационным иммунитетом. Варвары не завоевали Рим в строгом смысле слова, скорее они заселили пустующий дом, потому что хозяева либо вымерли, либо утратили волю к сопротивлению. Брайан Уорд-Перкинс в своём анализе падения Западной Римской империи показывает, что демографический и экономический коллапс IV–V веков был не причиной, а симптомом более глубокого кризиса культурной воли36[36].

Южная Корея и Япония предоставляют современному исследователю идеальную лабораторию, поскольку оба общества прошли путь от традиционной семейной культуры к радикальному индивидуализму в пределах одного-двух поколений и уже сегодня пожинают статистические итоги. Корея, где TFR упал до 0,72 — единственная в мире страна, где коэффициент рождаемости опустился ниже единицы в мирное время². Японский феномен «хикикомори», когда миллионы молодых людей добровольно замуровали себя в квартирах и отказались от социальных контактов, описывается социологами как крайнее, но логичное следствие культуры, которая одновременно требует от человека максимальной производительности и не предлагает ему никакого смысла, выходящего за пределы карьерного роста37[37]. Общество, последовательно деконструировавшее брак и семейные роли, обнаруживает, что атомизированный индивидуум биологически и психологически не способен к устойчивому воспроизводству38[38]. Карта глобального триумфа идеологии самореализации вне семьи и карта демографического коллапса накладываются друг на друга с точностью, которую трудно счесть совпадением.

Тимоти Карни в книге «Family Unfriendly» документирует, что современная городская среда, экономика и культура структурно враждебны семье с детьми, ведь стоимость жилья в мегаполисах делает квартиру достаточного метража недостижимой для молодой семьи, корпоративный карьерный трек требует от обоих партнёров полной мобильности и ненормированной занятости, а индустрия развлечений и социальные сети ежедневно транслируют образы жизни, в которых дети попросту отсутствуют как переменная39[39]. Но структурные препятствия, при всей их реальности, являются лишь внешней оболочкой более глубокого феномена. В основе демографического коллапса лежит не дороговизна детских садов и не нехватка декретных выплат, а утрата метафизической воли к бессмертию.

Человек, в отличие от животного, способен сознательно отказаться от продолжения рода, и делает так именно тогда, когда перестаёт верить, что его культура, его ценности и его мир стоят того, чтобы передавать их дальше. Отказ рожать детей является не просто личным выбором и не только экономической рациональностью, это молчаливое признание того, что жизнь следующего поколения не будет лучше, а передавать ему нечего. Пустая колыбель в этом смысле представляет собой акт цивилизационной капитуляции, в котором целая культура расписывается в собственной несостоятельности. Народ, который не верит в своё завтра, обречён остаться в сегодняшнем дне навсегда, и это навсегда имеет вполне точную демографическую дату.

Кризис рождаемости, при всей своей статистической холодности, есть диагноз не демографический, а антропологический. Он свидетельствует о том, что идеология, поставившая личную автономию выше всех других ценностей и убедившая женщин считать материнство вычетом из собственной жизни, достигла своего логического финала. Коэффициент рождаемости не лжёт и не поддаётся забалтыванию, он просто считает детей, которых не родили, и переводит культурный выбор в биологическую арифметику. Цивилизация умирает не от войн, не от эпидемий и не от истощения ресурсов, она умирает в тот момент, когда перестаёт хотеть продолжаться.

Время

Весь идеологический проект позднего модерна держится на убеждении, что реальность пластична, что любая данность поддаётся пересборке усилием коллективной воли или индивидуального выбора, и что нет таких границ, которые нельзя было бы объявить произвольными и снять законодательным актом или культурным переосмыслением. Но биология не подписывала общественного договора. Тело женщины в ответ на эти амбиции хранит молчание, лишённое какого бы то ни было сочувствия к прогрессивным манифестам. Оно не реагирует ни на университетские дипломы, ни на корпоративные звания, ни на редакционные передовицы, объявляющие репродуктивный возраст социальным конструктом. Овариальный резерв не перезагружается вместе с версией операционной системы и не ждёт, пока закончится проект на работе. Именно в этом пункте самая самоуверенная из всех идеологий обнаруживает своё принципиальное бессилие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Carlson, A. (2005). The Natural Family: A Manifesto. Spence Publishing. Carlson, A. (1988). Family Questions: Reflections on the American Social Crisis. Transaction Publishers.

Вернуться

2

Stevenson, B., & Wolfers, J. (2009). The Paradox of Declining Female Happiness. American Economic Journal: Economic Policy, 1(2), 190–225.

Вернуться

3

Pratt, L.A., Brody, D.J. (2014). Depression in the U.S. Household Population. NCHS Data Brief No. 172. National Center for Health Statistics, CDC.

Вернуться

4

Grand View Research. (2023). Assisted Reproductive Technology Market Size & Share Report. grandviewresearch.com. Оценка рынка на 2022 год: свыше $36 млрд глобально.

Вернуться

5

Eurostat. (2024). Fertility Statistics. European Commission. Данные за 2022–2023 год по странам ЕС.

Вернуться

6

Ward-Perkins, B. (2005). The Fall of Rome and the End of Civilization. Oxford University Press. См. также: Gibbon, E. (1776–1789). The History of the Decline and Fall of the Roman Empire.

Вернуться

7

Salary.com (2023). Mom's Annual Salary Report. Совокупный эквивалент рыночной стоимости материнского труда по специальностям в США: $178 201 в год.

Вернуться

8

Wollstonecraft, M. (1792). A Vindication of the Rights of Woman. London: Joseph Johnson.

Вернуться

9

Friedan, B. (1963). The Feminine Mystique. New York: Norton. P. 307.

Вернуться

10

de Beauvoir, S. (1949). Le Deuxieme Sexe. Paris: Gallimard. T. II, P. 13.

Вернуться

11

de Beauvoir, S. Цит. по: Paglia, C. (1992). Sex, Art, and American Culture. New York: Vintage. P. 107.

Вернуться

12

Gress, C. (2023). The End of Woman: How Smashing the Patriarchy Has Destroyed Us. Washington, D.C.: Regnery Publishing.

Вернуться

13

Harrington, M. (2023). Feminism Against Progress. Washington, D.C.: Regnery Publishing. P. 12.

Вернуться

14

Venker, S., Schlafly, P. (2011). The Flipside of Feminism. Washington, D.C.: WND Books. P. 44.

Вернуться

15

Eberstadt, M. (2012). Adam and Eve after the Pill: Paradoxes of the Sexual Revolution. Ignatius Press. P. 17–35.

Вернуться

16

Skovlund, C.W., Mørch, L.S., Kessing, L.V., Lidegaard, Ø. (2016). Association of Hormonal Contraception with Depression. JAMA Psychiatry, 73(11), 1154–1162.

Вернуться

17

Friedan, B. (1963). The Feminine Mystique. W. W. Norton & Company.

Вернуться

18

Stevenson, B., & Wolfers, J. (2009). The Paradox of Declining Female Happiness. American Economic Journal: Economic Policy, 1(2), 190–225.

Вернуться

19

Warren, E., & Tyagi, A. W. (2003). The Two-Income Trap: Why Middle-Class Mothers and Fathers Are Going Broke. Basic Books.

Вернуться

20

Nisbet, R. (1953). The Quest for Community: A Study in the Ethics of Order and Freedom. Oxford University Press. Переиздание: ISI Books, 2010.

Вернуться

21

Gottfried, P. (1993). The Conservative Movement. Twayne Publishers. Концепция «Терапевтического государства» развёрнута в: Gottfried, P. (2001). After Liberalism: Mass Democracy in the Managerial State. Princeton University Press.

Вернуться

22

Gottfried, P. (2002). Multiculturalism and the Politics of Guilt: Toward a Secular Theocracy. University of Missouri Press, pp. 3–29.

Вернуться

23

Wittgenstein, L. (1922). Tractatus Logico-Philosophicus. Kegan Paul, Trench, Trubner & Co. § 5.6: «Die Grenzen meiner Sprache bedeuten die Grenzen meiner Welt».

Вернуться

24

Orwell, G. (1946). Politics and the English Language. Horizon, 13(76).

Вернуться

25

Harrington, M. (2023). Feminism Against Progress. Regnery Gateway.

Вернуться

26

Scruton, R. (1980). The Meaning of Conservatism. Penguin Books.

Вернуться

27

Harrington, M. (2023). Feminism Against Progress. Regnery Gateway. Особенно главы 4 и 5, посвящённые анализу «феминизма киборгов» и поглощению женского труда корпоративной экономикой.

Вернуться

28

De Beauvoir, S. (1949). Le Deuxième Sexe. Gallimard.

Вернуться

29

Scruton, R. (1980). The Meaning of Conservatism. Penguin Books. Gress, C. (2023). The End of Woman: How Smashing the Patriarchy Has Destroyed Us. Regnery Publishing. Гресс показывает, как последовательное уничтожение женской идентичности в языке и культуре лишило несколько поколений женщин ориентиров для осмысленного выбора.

Вернуться

30

De Botton, A. (2004). Status Anxiety. Pantheon Books.

Вернуться

31

Murray, C. (2012). Coming Apart: The State of White America, 1960–2010. Crown Forum.

Вернуться

32

Wilcox, W. B. (2024). Get Married: Why Americans Must Defy the Elites, Forge Strong Families, and Save Civilization. Broadside Books.

Вернуться

33

Eurostat. (2024). Fertility Statistics. European Commission. Данные за 2022–2023 год по странам ЕС.

Вернуться

34

Statistics Korea. (2024). Birth Statistics 2023. Korean Statistical Information Service. TFR 0,72 зафиксирован по итогам 2023 года.

Вернуться

35

Treggiari, S. (1991). Roman Marriage: Iusti Coniuges from the Time of Cicero to the Time of Ulpian. Oxford University Press.

Вернуться

36

Ward-Perkins, B. (2005). The Fall of Rome and the End of Civilization. Oxford University Press.

Вернуться

37

Zielenziger, M. (2006). Shutting Out the Sun: How Japan Created Its Own Lost Generation. Nan A. Talese/Doubleday.

Вернуться

38

Wilcox, W. B. (2024). Get Married: Why Americans Must Defy the Elites, Forge Strong Families, and Save Civilization. Broadside Books.

Вернуться

39

Carney, T. P. (2023). Family Unfriendly: How Our Culture Made Raising Children Much Harder Than It Needs to Be. Harper Collins.

Вернуться