Юрий Богатов
Горячий сырой не бывает!

1. Утопленник

- Леонтич утоп! – выпучил подёрнутые пеленой круглые глаза Гаврюша. Его белое яйцевидное лицо не выделялось на свежевыбеленной стене кабинета начальника винцеха райпищекомбината. И если бы не пылающие сквозь серую пелену красными прожилками глаза, нельзя было бы определить, откуда свалился на Учу Михайловича Кобриадзе, на его чёрную курчавую голову, этот вопль безысходности.

- Как, то есть, утоп?! – оторопел начальник.

- Натурально, в цистерне.

- Гаврила Степаныч, подойди, дыхни!

- Уча Михайлович, мы, конечно, обедаем под акацией в тенёчке не без чекушки…

- И?

- Ну, Леонтич полез в бочку с кружкой набрать сусла запить, и свалился. Ни кружки не видать, ни Леонтича.

- Вах! - смуглое лицо Кобриадзе вдруг приняло бордовый оттенок лакированного стола, за которым он сидел, пышные длинные усы решили тут же нарушить закон земной гравитации – встали торчком. Уча Михайлович выпрыгнул из-за стола, громко причитая по-грузински, отстранил судорожным движением руки с пути вытянувшегося по струнке слесаря и бросился в приёмную.

- Аллочка, вызывай «скорую»! – крикнул на ходу секретарше и побежал к бочкам-цистернам во дворе цеха. Следом за маленьким колобкообразным начальником мерил длинными ногами пространство приёмной длиннобудылый Гаврюша.

- Аллочка, «скорую»! – бросил перепуганной секретарше, которая уже крутила диск телефона. Та только махнула ему вслед рукой.

- Напрасно вы, Уча Михайлович, мы не алкаши! Так, для аппетиту, чекушечка… - возражал слесарь, нагоняя начальника.

- Откуда ты знаешь по-грузински?! – удивился тот, не сбавляя хода.

— Вот именно, откуда? Не знаю я по-вашему! - возмутился Гаврюша.

Рядом с бочками, крышка люка одной из которых был отвалена и в него, вися на железной приваренной к цистерне лесенке заглядывало трое рабочих, варёным раком краснел пожарный щит. Уча Михайлович схватил багор, Гаврюша – зачем-то ведро.

- Слазь, вашу мать! – заорал начальник. Рабочие спелыми яблоками ссыпались на землю. С багром наперевес Кобриадзе вкатился наверх. Направляя длинное орудие в небольшое отверстие люка, Уча резко подал рукоятью назад. Что-то звякнуло вначале, следом - глухой стук о землю. Оглянулся. Гаврюша лежал, раскинув руки в стороны, рядом с пожарным ведром. Он лез с ним по лестнице следом за начальником, и тот угодил багром ему под дых.

Фельдшер «скорой помощи» и Кобриадзе метались между недобрым вестником и Леонтичем, лежащим рядом с напарником в луже винного сусла с намертво зажатой в руке жестяной литровой кружкой. Руки-ноги, искусственное дыхание. Наконец фонтанчик-струйка сусла брызнул в лицо фельдшеру. Впалая грудь Гаврюши мехами заходила под ладонями начальника. Уча Михайлович воздел руки к небу и разразился короткой грузинской фразой.

- Да, слава богу, живы! – повторил Гаврюша. Он повернул голову к напарнику и спросил:

- Ты, Леонтич, как?

- Пойдёт… - ответил «утопленник», задумчиво рассматривая облака над собой. – А ты?

- Ништяк!

2. Перекус

- А всё ж-таки вы, Николай Леонтьевич, лучший у нас слесарь, - чесал затылок Кобриадзе. – И по механике, и по сантехнике, и с электричеством на «ты», - загибал короткие толстые пальцы на широкой ладони.

- Та не, Уча Михайлович, пусть Гаврюша сходит, - отнекивался недавний «утопленник», подпирая плечом дверной косяк в кабинете начальника винцеха. Его сморщенное прищуром бронзовое от загара лицо, обращённое к потолку, выражало вялое недоумение, будто на ровной побеленной поверхности что-то непременное отсутствовало.

- Гаврюша, Гаврюша… Вах! Что Гаврюша? Баламут! – нашёл, наконец, Кобриадзе слово. – А это председатель городского суда! Надо всё сделать по уму.

Слесарь продолжал недоумённо изучать потолок.