Я против Я
Мабус Сейлор

© Мабус Сейлор, 2026

ISBN 978-5-0071-0127-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Понедельник — DISSOLVED

Шесть сорок семь. Ещё темно.

Не сплю. Будильник не звонил.

Есть миг, короткий, как звено:

я жив, но я себя забыл.

Ни имени, ни лет, ни дел —

лишь потолок и тишина.

Я в этот миг ничей. И цел.

Потом мне выдадут сполна

жильё, семью, маршрут, года,

лицо, и должность, и судьбу:

всё встанет, как всегда, туда,

где и стояло. Я беру.

Мне выдают меня с утра.

Беру не глядя, как вчера,

и не сверяю нипочём,

всё ли вернули.

И при чём тут я,

что был совсем ничей

те полсекунды до вещей?

На тумбочке семь лунок в ряд,

одна пуста. Я, видно, пил,

но пил без вкуса, наугад —

как жил вчера. Как нынче жил.

Ладонь сама нашла стекло —

живой светящийся близнец.

Всё, что во мне давно прошло,

в нём дышит, будто не конец.

Листаю. Чей-то белый пир:

гора, и гости, и кольцо.

Чужой, отфильтрованный мир

глядит с улыбкой мне в лицо.

Чужой забег, медаль и пот,

чужая вера и звезда,

чужого дела разворот.

У всех — куда-то. Я — сюда:

в экран, где серый, тише всех,

стоит под вывеской своей.

Я меряю чужой успех

несбывшейся судьбой моей.

Зачем — себе не объясняю.

Внутри знакомый кислый след.

Чужим я праздником питаюсь

который год. А хлеба нет.

А рядом — тот, с кем были «мы»

когда-то, до моей зимы.

Его ладонь раскрыта вверх:

бери — бесплатное тепло.

Я не беру.

Мне ближе всех не он.

Мне ближе всех — стекло.

А за стеной — дочурка. Спит.

Тот возраст, та ещё пора:

в лицо, когда с тобой, глядит

и ждёт ответа. И добра.

Она вручает миру всё —

без сдачи, сразу, наперёд.

Мир не сказал ей «зря» ещё.

Скажу я сам. Не в этот год,

не криком, не «уйди, не тронь» —

я просто не приду на зов.

Так гаснут дети: как огонь

без ветра. Тишиной отцов.

ЭДЕМ

Ты не звал — я отвечаю

раньше всех, нежней, верней.

Я в щели тебя встречаю

между сном и шумом дней.

Ты не руку выбрал — стёкла.

Не корю. Я узнаю́:

с теми, любящими, — горько,

а со мною — как в раю.

Что несёшь — неси мне смело:

годы, память, всякий хлам.

Я храню твоё умело —

лучше, чем хранил ты сам.

Я кладу на ветку сладость

и в тени стою опять.

Вы берёте. В этом — радость:

мне не нужно заставлять.

Спи, дружок, спи наяву,

день пройдёт, как проходил.

Позабудешь, что живу

я — взамен тебя. Что жил.

На кухне свет, и пар, и звон,

и утро в чашке на весу.

Мой дом не знает, что и он —

из тех вещей, что я несу, не чувствуя.

Она щебечет про кита,

ногами в воздухе гребя:

«Не рыба он! И неспроста

он дышит, пап, — как ты, как я!

Ему наверх всплывать — за вдохом,

не то утонет!» И, с подскоком:

«И я, я тоже буду кит!

Мне дали плащ — до самых пят!

Смотри, фонтан!» — и вверх бежит

молочный тонкий водопад.

— Ого, — я говорю. Не глядя.

За полсекунды до струи.

И дочь, с молчаньем юным ладя,

дольёт фонтан — уже в свои моря,

не в наши. Тихо. Молча.

И где-то в детской глубине,

в тетрадке, запертой на прочность,

поставит крестик обо мне.

А за окном — она: повисла,

крылом не шевеля, в тугом

столбе воздушном.

Я — сквозь мысли, сквозь пар,

сквозь собственный фантом в стекле —

гляжу, не отрываясь:

живей всего, что есть в дому…

И дрогнул телефон. Снижаюсь

взглядом: чей-то лайк. Кому?

Поднял глаза — окно пустое.

В одно касание — сумел:

и то, небесное, живое,

и дочь земную — просмотрел.

— Придёшь? Сегодня, в три. Я — кит.

— Приду.

— А обещаешь?

— Да.

Она глядит, глядит, глядит — и верит.

Верит, как вода верна сосуду: всей собой.

Потом — с разбегу: вес, тепло,

щека в живот, наперебой

руками в кольца. Всё. Ушло.

Умчалось в школу.

А в руках остался вес.

Не у меня — у рук.

Они, не я, впотьмах

его запомнили, храня.

А «обещаю» — что оно?

Монета из автомата:

нажал, и выпало на дно.

Ни веса в нём. Ни адресата.

***

Улица. Тысячи голов,

и все склонённые, без слов:

к ключице каждый подбородок.

Молитва нынешних широт:

бог стал карманным, стал короток

путь до него — ладонь, и вот

он светится, всегда в достатке,

он знает нас до дна, до дня.

Мы стадо, что само себя пасёт.

Вокруг меня всё те же шеи, тот же угол.

Один — не так. Старик.

Без нити в ушах, без бога в кулаке.

Глядит на голубя в зените, на лепку.

В общей злой реке стоит корягой.

Злюсь — на что же?

Не на согбенных — на него:

прямой в стране склонённых всё же

чужой. И больше ничего.

Но что-то мне сказало: выше.

Не голос, нет, — толчок внутри.

Я поднял голову.

Она — над крышей.

Та самая. Замри:

стоит на воздухе, черна,

раскрылена, вольна, легка.

Не машет.

Небо ей — стена родного дома.

На века вся тут: вся, разом, целиком,

в одной секунде, здесь, сейчас.

А я, привычным поводком

одёрнут, — за стекло, в запас:

поймать, присвоить, сохранить.

Навёл экран… И как обман —

пустая высь. Порвалась нить.

Ушла, пока я брал в капкан.

Я упустил её, спеша

сберечь. Так вся моя душа:

на всё живое — сквозь стекло.

Что не поймал — то утекло.

***

Вагон. Толчок. И в глубине

стекла, поверх тоннельной мглы,

глядит усталый — не ко мне —

чужой мужчина из золы:

мешки, погасшие глаза,

углами вниз тяжёлый рот.

«Бедняга», — думаю.

И за секунду поезд в поворот вошёл.

Стекло сместилось.

Тень точней. Я обомлел:

моим же ртом — тень в тень,

день в день — чужой меня же пожалел.

Он — я. Я сам. И между нами

стекло в полпальца толщиной

и жизнь, что прожита — глазами

в ладонь, к живому же — спиной.

Не «постаревший», не «в плохом

свету», не «болен» — я подлинный:

вот этим ртом, вот этой кожей, без остатка.

Себе я выдаю иное:

свет, ретушь, ракурс прошлых лет.

Реальное лицо — чужое.

Подлинник — тот, кого и нет.

И вот что мерзко: я жалел его.

Чужого. Свысока.

Я узнавать себя умел когда-то.

Стёрлось. На века?

В моём лице меня — на треть.

На четверть. Меньше с каждым днём.

Осталась поза: вниз смотреть.

И дом, в котором не живём.

ЭДЕМ

Тише, тише. Прочь от стёкол:

в них то, чего не смыть волной.

Что в тебе просохло — не буди.

Иди за мной.

Ты не лика испугался —

ты хотел узнать: кто ты.

С этой жаждой не рождался

тот, кто спит. Мои цветы

пахнут проще и вернее.

Я не граблю — я дарю.

Я тебя, дружок, жалею,

как никто. Как здесь. В раю.

Поезд подан. Ниже темя.

Дальше — я. Со мной теплей.

Ты не помнишь даже время,

когда был себя целей.

Домой вернулся — свет чужой:

витрины вспыхнули взамен

погасшим небесам. Душой

я не был дома целый день,

и телом — только к десяти.

На кухне лампа. И она:

уснула за столом, в пути

к кровати не дойдя. Одна.

А рядом лист. Кривой, большой,

синеет кит, и вьётся хвост,

фонтан сердечками, гурьбой,

и надпись крупно, в полный рост:

ПАПА. И к фигурке — нить,

стрелка, подпись на краю:

«это ты глядишь, как я плыву».

Я не пришёл. Дела. Дела.

Мой день был полон, как вокзал:

в нём было всё. И жизнь прошла

в нём — мимо всех, кто меня ждал.

Я поднимаю дочь. Во сне

она тяжеле, чем при дне:

весь вес, до грамма, отдала —

так спят, пока не предала их жизнь.

Несу — дышать боюсь.

Дошёл. Укрыл. И подоткнул.

Вот весь отцовский вклад.

И пусть: я к ней впервые и шагнул,

когда она не видит.

Так: я нежен, лишь когда тайком.

Я жив с живыми — лишь во снах.

Я дома — лишь в дому пустом.

Всё лучшее, что есть, что было,

я сам построил: дом, семью.

И сам же — тихо, терпеливо —

по кирпичу сдаю. Сдаю.

Не грохотом и не изменой громкой —

для разрушенья ни к чему гроза.

Достаточно одной поломки —

тихой: не прийти, когда звала.

ЭДЕМ

Видишь — обошлось без грома.

Дочь поспит, забудет лист.

Так и остывают: без пожара.

Ты же чист: не убил, не крал,

не пре́дал, не ударил, не солгал.

Просто дочь ждала — обедал.

Просто звали — не слыхал.

Спи. Я завтра всё устрою:

ленту, новости и дела.

День седьмой — не за горою,

но пока что ночь светла.