Виктория Лукьянова
Свобода выбора

Глава 1

В голове- тяжелый гул. Тело перестало слушаться хозяина. И кажется я забыла как дышать. Происходящее вокруг будто в замеленной сьемке. Руки сжимают край подлокотника, взгляд устремляется в темную синюю гладь океана. Совсем не много и я буду там, где меня никто уже не найдет. А позади, где-то далеко, осталась, когда-то любимая, Москва.

Веро́ника

Даже не заметила, как вышла из аэропорта. Меня встретил тёплый, влажный августовский ветер — он будто сразу обнял, смешал в себе запах нагретого асфальта, пыли дорог и далёкой солёной воды. Вокруг мелькали спешащие по своим делам люди, каждый — со своей историей, со своим маршрутом, а я стояла и пыталась унять дрожь в пальцах. Она была не от холода: просто тело ещё не поверило, что теперь можно дышать полной грудью. И в этом вдохе было всё сразу — свобода, паника и странное чувство, будто я только что перепрыгнула через невидимую черту и назад уже не вернуться.

Бостон. Город, в который я вложила столько надежд. Главное, чтоб они не разбились, как волны о скалы.

Ловлю такси, называю адрес заранее забронированной квартирки. Всю дорогу то и дело оглядываюсь, будто кто-то сейчас меня поймает, схватит за рукав и заставит проснуться ото сна. Но нет. Такси тормозит перед трёхэтажным зданием в районе ЯмайкаПлейн.

Стою перед домом и вдыхаю полной грудью. Улицы здесь тихие, почти домашние, будто город специально приглушил свой голос, чтобы не спугнуть. Деревья шелестят, будто шепчут: «Ты здесь. Ты в безопасности». Чемодан неохотно едет за мной, цепляясь колёсиками за неровности тротуара.

Пожилая женщина встречает меня на пороге - мисс Кларк, если не ошибаюсь. В её улыбке столько спокойного тепла, что внутри что-то чуть-чуть оттаивает. Она приветливо кивает, провожает до квартиры на втором этаже.

Вы будете одна? - спрашивает она не из любопытства, а будто хочет убедиться, что мне не страшно.

Киваю. Она протягивает ключи, аккуратно вкладывая их в мою ладонь, и желает хорошего дня.

Оглядываю своё новое жилище. Таких домов в России я не встречала: каждый этаж - отдельная квартира. Задумка простая, но удивительно уютная, будто каждый здесь имеет право на свой маленький, отдельный мир.

Прохожусь по светлому коридору. Справа - гостиная, из неё арка ведёт на кухню, а прямо - единственная спальня с ванной комнатой. Падаю на кровать, попутно стягивая с себя одежду. Никогда и подумать не могла, что когда-то сбегу из собственного дома. Что буду жить в такой маленькой квартирке, без привычного мрамора и люстр, без тяжёлой роскоши, которая раньше казалась неотъемлемой частью жизни.

Вечер прошёл за раскладыванием вещей по полкам. Всего один чемодан - и в нём вся жизнь. Несколько пар обуви, пара любимых костюмов, остальное - просто верха и низы. Блокнот, ноутбук и украшения. Вот и всё. Вещи быстро разлетелись по полкам, заняли свои места, будто и не сомневались, что так и должно быть.

А я пошла в ледяной душ. Вода бьёт по плечам, по спине, по лицу, и я невольно улыбаюсь, вспоминая, как кричала брату: «Дмитрий, ты идиот, это мазахизм!» В какой-то степени и правда. Но именно холодные струи помогали вернуть себе тело, которое весь день будто принадлежало не мне. Каждая капля смывала ещё один слой напряжения, и мысли постепенно укладывались по полочкам. Здесь, в этой маленькой квартире в тихом районе Бостона, я наконец-то могла позволить себе просто быть — без объяснений, без оправданий, без оглядки назад.

Выхожу из ванной, попутно вытирая волосы полотенцем - ткань цепляется за влажные пряди, и этот простой, почти механический жест на секунду возвращает меня в реальность.

-Ох, знал бы ты, братик, как мне тебя не хватает…

Слова повисают в тёплом, ещё густом от пара воздухе, будто я сказала их не себе, а ему - туда, сквозь годы и расстояния. Воспоминания навалились так тяжело, что пол будто ушёл изпод ног, и я снова очутилась в том дне.

А перед ним были недели, когда дом звенел от ссор. Дмитрий с отцом ругались почти каждый вечер - сначала тихо, сквозь зубы, а потом всё громче, пока голоса не начинали эхом отдаваться в высоких потолках. Я пряталась в коридоре между гостиной и библиотекой, прижималась спиной к холодной стене и ловила лишь обрывки фраз - они врезались в сознание, как осколки стекла, острые и неровные.

«…ты даже не попытался…» «…не смей судить меня…» «…я делал то, что должен был…» «…этого я тебе не прощу…»

Я не понимала смысла этих слов, не могла сложить их в единую картину. Но интонации говорили сами за себя: в них была горечь, обида, какая-то непоправимая тяжесть. И ещё - чувство вины, которое висело в воздухе, словно осязаемый туман, и оседало на всём: на мебели, на шторах, на моих плечах.

Лишь позже эти осколки сложились у меня в голове в нечто отчётливое - неприятное, даже удушающее, будто на грудь положили тяжёлый камень. Теперь стало ясно: их ссоры и крики начались после того, как мама ушла из жизни — тихо, почти незаметно, словно просто шагнула за невидимую грань и оставила после себя не тишину, а звенящую пустоту, которая пропитывала каждый уголок дома, оседая липким, въедливым следом. Отец избегал смотреть на её портреты — будто боялся, что один взгляд расколет его на части, и потому обходил гостиную стороной, не прикасался к её вещам, не произносил её имени, словно само слово могло обрушить ту хрупкую стену, за которой он прятал свою боль.

-Принцесса, - хрипловатый голос Дмитрия звучал непривычно твёрдо, будто он сам пытался поверить в то, что делает. - Так нужно. Когданибудь я тебе всё объясню.

Он крепко обнимал меня, прижимая к себе так, что рёбра ныли, но это было лучше, чем пустота. В его объятиях я чувствовала единственную надёжность, которая у меня оставалась, и оттого слёзы лились ещё сильнее — от понимания, что сейчас эту опору у меня забирают. Я не была готова с ним прощаться. Совсем не готова. Но он не оставлял мне выбора. Поцеловал в макушку — так, как делал всегда, когда хотел меня подбодрить, когда хотел сказать «всё будет хорошо», даже если сам в это не верил, — и ушёл. И в ту секунду, когда дверь за ним закрылась, мир стал тише, холоднее и гораздо больше, чем я могла удержать.

Да, он отправлял подарки на праздники и звонил, но всегда с одноразового номера - будто эти короткие, скомканные разговоры были чемто запрещённым, словно сама связь между нами могла когото выдать. А отец… Стоило мне только заикнуться про брата, он тут же менялся в лице, отводил взгляд и уходил, будто упоминание Дмитрия было чемто ядовитым. Избегал этого разговора, стирал его из нашей реальности.

Вот прошло уже почти шесть лет, а он так и не объяснил мне, зачем надо было уезжать и бросать меня с отцом, которому до меня не было дела.

Сколько же я наслушалась про то, какая я плохая дочь, как я позорю его… Эти слова врезались в память, как острые осколки, и каждый раз, когда он произносил их, внутри чтото надламывалось.

С этими тяжёлыми мыслями, которые кружились в голове, как осенние листья в порыве ветра, я провалилась в неспокойный, но очень необходимый сон. Он был рваным, полным теней и обрывочных фраз, но всё равно стал спасением - хоть на несколько часов позволил не думать, не чувствовать, не вспом