# Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

Ден Аберро

Умбра Сидерум — тёмная научная фантастика и космическая антиутопия о мире, где космос для человечества закрыт. Спустя миллионы лет после первого полёта с Терры люди так и не освоили сверхсветовую скорость. Единственная надежда — телепорты-«Колодцы», работающие только при взаимной активации. Челноки с первопоселенцами веками дрейфовали в стазисе, чтобы доставить и установить их. Одни сгинули в пустоте, другие создали звёздные государства прямо на кораблях, третьи осели на пригодных планетах. Терра погибла в катаклизме и так и не ответила на сигналы. Проект «Колодцев» свернули, артефакты забросили — и теперь человечество выживает в изоляции, заново строя цивилизации среди чужих звёзд.

Действие Нексус—Аберро происходит в кротогорде Помпей–Приус на полупустынной суперземле Геонна.

## ГЛАВА I

"ДАМЫ С ГЕПАЛМОМ"


В нижних слоях Помпея-Приуса ночь отличалась от дня лишь спектром вони и оттенком радиационного фона. Днем город дышал перегретым железом: воздух густел от озона, горелого жира мутантов и раскаленного металла тысяч радиаторов охлаждения. Ночью просыпались стоки. Кислотные туманы смешивались с нечистотами сотен тысяч людей, превращая канализацию в химический бульон высокой токсичности. Выживали здесь только крысы, мутанты… и я.

Я сидел под решеткой дренажной цистерны, привычно обхватив колени руками — поза эмбриона лучше всего сохраняла тепло среди стылой слизи бетонных труб. Я пережидал выброс магистрального токсина. Мне было плевать на верхние законы Помпея-Приуса, на его Лордов и совет самопровозглашенных богов. Там, в Поднебесье, они постоянно придумывали новые налоги, чтобы содрать с нас лишнюю десятину. Меня волновало куда более приземленное обстоятельство: нужно найти барыгу Гримма и вернуть свой долг. Иначе до утра я могу не дожить.

Этого скупердяя уже больше года никто не видел. Куда делся — тоже никто не говорит. Может, полиция нашла его тело вместе с теми спорами? В затылке кольнуло паранойей. Химия в крови от постоянного сидения в Стоках давала о себе знать: руки мелко дрожали, а в висках пульсировала тупая боль.

Я уткнулся лбом в колени, пытаясь утопить тревогу в обрывках памяти. Воздух вдруг пахнул чем-то неуместным для этого уровня. Жженый дарий вперемешку с цветами… Я глубоко вдохнул этот запах.

Образ матери мелькнул перед глазами. Единственного человека, который в самую трудную минуту не бросал меня, несмотря на голод. Мы побирались по кучам технологического хлама, жили под кислотным дождем или в теплых вентиляционных шахтах, питаясь тем, что удавалось добыть из чужих терминалов. А вечерами она рассказывала про подвиги отца. Он был солдатом Легио-Доминатус, возвращал землю нашему конклаву. Потом погиб. Я помню, как мама плакала, но тот момент почему-то остался для меня светлым, почти чистым — навсегда пропахшим жженой смолой дария и дешевыми синтетическими розами.

Но однажды нас застали врасплох конструкты. Для дна кротогорода это была рутина: банды делили территории, одержимые выползали из шахт в поисках пищи, конструкты вили гнезда, чтобы выпускать своих червяков, наемники рыскали по заказам. Но именно этот день стал переломным. Мы случайно оказались там, где одна из банд решила отжать территорию у гнезда конструктов.

Мама погибла почти мгновенно. Сначала выстрел дробовика прожег ей грудную клетку, а потом… Я до сих пор слышу влажный, рваный звук разрываемой плоти и хруст костей, с которым искаженная биомасса перемалывала ее останки. Она не просто умерла — ее позвоночник вытянулся спиралью, пробив собственную грудную клетку, а пальцы удлинились, превращаясь в костяные иглы прямо на моих глазах. Я впервые увидел, как человек становится этой тварью. И это была моя мать.

Я окаменел от ужаса, пока чья-то аугментированная рука не рванула меня в сторону. Раздались частые выстрелы, низкий басовитый вой атаки и тошнотворный запах кипящей лимфы. Меня впихнули в старый грузовой лифт, но спаситель не успел зайти следом. Он лишь потянул рычаг, когда костяные гарпуны прошили его спину через грудную клетку и утащили во тьму. Двери лифта с лязгом сомкнулись перед моим лицом, отрезая меня от мясорубки.

Туман осел, обнажив голые кабели и мокрый бетон.

«Отлично. Пора к этому скупердяю».

Я чуть приоткрыл решетку и замер. Гудение мотора подъемника. Скрежет деформированного металла. Решетчатая дверь кабины распахнулась, и из нее вышла вооруженная группа из шести человек.

Сначала ударил ритм тяжелых шагов — лязг керамопластовой брони о бетон. Затем запах: озон, как перед грозой, смешанный со сладким, душистым ароматом — тот самый знакомый жженый дарий с цветами, пытающийся перебить вонь гниющей заживо плоти.

— Мы уже совсем близко, лорд, — раздался красивый женский голос, лишенный всякого тепла.

— Я вижу, Амелия, — ответил мужчина низким аристократическим баритоном. — Отряд «Белла» в нескольких квадратах отсюда. Должны чистить гнездо конструктов. Мы здесь лишь за объектом. Угроза должна быть минимальной.

Мужчина в тяжелом плаще водил пальцами по тактическому планшету, сканируя пространство.

— В тех тоннелях движение, агна, — одна из дам коснулась запястья, активируя встроенный планшет. — Выводок. Семь движущихся тел в нашем направлении.

Высокая кивнула. Лорд шагнул в сторону, убирая устройство:

— Одержимые, агна Амелия. — спокойно выдала вторая женщина. — Ускорились в нашу сторону. Контакт через три… Два… — лязгнул затвор ее тяжелого игломета.

Амелия оценила ситуацию. Крупные, с голубой кожей твари, похожие на лысых горилл, выпрыгнули из тоннеля. Их вышло немного для полноценной угрозы, но достаточно, чтобы испортить броню даже такой группе. Заплутавший молодняк, искавший еду.

— Приготовиться, — спокойно скомандовала она, но в интонации уже звенела сталь боевого протокола. Самый крупный одержимый взвыл. Его голубая кожа покрылась синими нитями вен, нижняя челюсть отвисла до самого пола, отчего глаза неестественно увеличились вдвое, обнажая кривые коричневые зубы. Он встал на массивные задние конечности, готовясь к атаке.

— Сгруппироваться! — Главная чистильщица встала впереди всех, выставив вперед громоздкий игломет.

Режущий, хриплый крик одержимого разорвал темноту:

— М-м… Еда-а!

— Чистка. — Приказ прогремел через усиленные динамики в воротнике брони. Палец лег на спусковой крючок.

Я вжался в нишу. Эхом прокатились очереди — жирные, частые. Женские голоса, жесткие, лишенные эмоций. Броня серо-черная, матовая, поглощающая вспышки. Из тех дешевых инфо-планшетов про героев, что я находил в мусоре, я знал: такие доспехи стоят дороже, чем весь этот уровень помойки вместе с жителями. Но одно дело читать о них при свете тлеющего пластика, и совсем другое — видеть, как они заливают туннели жидким гепалмом из огнемётов и градом бронебойных игл.

Они встали клином. Впереди — высокая, подтянутая женщина с хищной красотой идеального солдата, выпрямившаяся так, будто проглотила стальной стержень. За ней остальные. Они поливали туннели из тяжелых иглометов. У одной на плече висел обрез пушки, выплевывающий разрывные патроны.

— На час тридцать и на три часа еще твари! — Из боковых ответвлений выбегали напуганные мутанты, которых гнали ревом подкрепления одержимых.

— Их тут стало значительно больше. — Мужчина выпустил несколько очередей из крупнокалиберного револьвера в ряды синих гигантов. — Объект пока на сканах не обнаружен.

«Объект?» — подумал я. — «Их сейчас сожрут, а они ищут какой-то объект?»

Струя гепалма ударила в мостовую. Строительный прометий поплыл, как воск вместе с мутантами, разнося по туннелю запах горящего кремния и мяса. Напуганные мутанты явно не были их целью. Они просто попали под горячую руку этих дамочек.

Тени вокруг ожили паникой. Мужчина с лицом, заросшим костяными пластинами, споткнулся о кабель. Струя гепалма окатила его. Сверху рухнул одержимый, жадно вырывая куски плоти мутанта. Тут же летящие иглы встретили синего монстра, откинув в сторону и пригвоздив его к стене.

Женщина-мутант с лишними руками пыталась закрыть собой ребенка, что-то крича, но разрывной патрон прошил обоих насквозь, оставив дымящуюся сквозную пробоину.

Эти дамы в силовой броне шили все, что не имело их опознавательных знаков, как лазер сквозь гниющую ткань: ни жалости, ни колебаний. Только чистка.

Я вжался под перевернутую вагонетку. Сердце колотилось о ребра не от страха, а от зрелища абсолютной эффективности смерти. Книжки любят приукрашивать великих героев — там они красиво рубят злых врагов ионовыми ксифосами. Здесь же воняло жареной гнилой плотью, расплавленным металлом, жжёной резиной изоляции и безжалостностью к тем, кто даже не создавал опасность. Мои собственные руки — тонкие, узловатые, похожие скорее на птичьи лапы, — дрожали не от ужаса. От холода отключившегося отопления и переизбытка сточной химии в крови.

Плотный огонь прекратился почти мгновенно. Лишь редкие хлопки револьверов добивали раненых.

Группа слегка расслабилась и распределилась. Часть перезаряжала оружие, другая сканировала местность на наличие угроз.

— Сектор чист, агна, — доложила она, глядя на монитор, — но есть какие-то колебания. Не совсем ясно, что это.

Лорд, словно отрешенный от всего происходящего, вдруг заключил, ткнув пальцем в мерцающий синим экран планшета:

— Объект обнаружен в этом квадрате. Берем, уходим. — Он указал на западный тоннель. Группа собралась и уже хотела выдвинуться, но тут же застыла. Все внезапно уставились в потолок.

Раздался тихий хруст ломающегося бетона.

«МАССА… ОН ЗДЕСЬ…» — прошептал голос в моей голове.

— Твою-то мать, — выругался я, глядя на стены и прижимаясь ниже. — А вот и кавалерия. — Внутри все оборвалось. Нужно бежать. Но куда?

С потолка посыпалась крошка. Раздался низкий гул из недр стоков. Стены канализации задрожали так, что стали падать куски арматуры.

А потом полезли они — конструкты. То, что эти дамочки уничтожали ранее, было мелкой перхотью. Теперь же показалась элита. Масса из костей и деформированной плоти, каждый размером от собаки до плотного человека, похожие на сгорбленных мертвецов с гримасой застывшего ужаса. Но сходство заканчивалось лишь на этом. Кожа висела лохмотьями, обнажая переплетения мышц и неестественно собранный скелет. Одна тварь выпала из щели в стене на гору трупов. Встала на культи рук — ее ноги превратились в пики из костей. Другая волочила собственный разорванный кишечник, используя его как удавку. Пасти кишели лезвиями вместо зубов. Передние боевые конечности — пики деформированных костей, способные прошить любую броню среднего класса.

Дамочки открыли огонь на поражение. Десятки мясных тел выдавливали друг друга из нор в стенах. Они текли кроваво-бордовой массой с красными глазами, переваливаясь на пол и используя спины поднимающихся сородичей как трамплины. Даже в своем виде некоторые конструкты были невероятно быстры и юрки.

Это перестало быть зачисткой. Это стало бойней.

«МАССА… МАТЕРИЯ… ЕДА…»

— Контакт слева! — взревел мужской голос откуда-то сзади.

— Сомкнуть строй! СОМКНУТЬ СТРОЙ! Усилить барьер! — Голос главной звенел сталью, но в нем впервые послышалась животная паника существа, осознавшего свою смертность. — Вызывает отряд «АСТРА», Квадрат 7! Отряд «БЕЛЛА», СРОЧНО!

Толпа конструктов едва замечала удары игл. Они били невидимый кинетический барьер вокруг группы с одержимой ненавистью. Барьер дрогнул и схлопнулся. Первый конструкт прыгнул на спину огнеметчицы. Его голова разделилась на четыре лепестка, выстрелив костяными гарпунами. Острия пробили сочленение брони на шее. Девушка захрипела, роняя баллон с горючим. Ее напарница развернулась помочь и получила вторым конструктом прямое попадание жвала в горло. Всхлип. Кровь брызнула на нагрудник стоящей рядом блондинки.

Медик — хотя какая она медик, просто девка с тяжелым огнеметом — стояла в пяти метрах от моей вагонетки. Скинув оружие, она вскинула револьвер. Руки дрожали. Лицо под шлемом исказилось от ненависти и смирения перед неизбежным. На нее прыгнула третья тварь. Женщина нажала на спуск. Револьвер сухо щелкнул. Осечка. Конструкт сбил ее с ног. Он не грыз жертву — он максимально умертвлял тело, чтобы начать перестраивать материю, втыкая костяные трубки прямо в череп, интегрируя нервную систему в свою сущность. Она умерла быстро, успев лишь посмотреть на мою тень пустыми, стремительно мутнеющими глазницами.

Строй поредел.

«МАССА… ЗДЕСЬ… ОН ЗДЕСЬ… НАЙТИ…» Шёпот в голове стал яснее. Твари чуяли и меня.

— Это плохо, очень плохо! — Я вжался в металл, лихорадочно ища путь отхода.

Одна, отойдя от строя, билась против пятерых в центре зала. Активированный ионовый клинок ревел, разрезая конструктов, как масло. Но они давили массой. Один вцепился ей в ногу. Второй рубанул по запястью, отсекая руку вместе с перчаткой.

— НЕТ… — прошипела она.

Ее голова покатилась по полу прежде, чем тело успело упасть. Чистильщица рухнула в поток нечистот.

Мужик в плаще позади мертвых смотрел на эту мясорубку через линзы аугметики. Спокойно, как бухгалтер. Когда голова укатилась, он кивнул выжившим:

— Отходим.

Голос лорда дрогнул впервые за весь бой. Хрипло, будто слова застревали в горле. Одна из уцелевших встала у его спины, прикрывая отступление к лифту. Ее пушка выплюнула пулю, но тварь ловко увернулась и оказалась слишком близко. Красные, залитые кровью глаза блеснули, когда когти вонзились женщине в грудь. Она упала на колени, закрывая собой лорда. Последний удар ее оружия пришелся точно в грудь здорового выродка, заставив того потерять ориентацию.

Конструкты методично подбирались к последним выжившим. Мужчина и женщина отстреливались. Ситуация критическая. Твари падали и словно воскрешались из собственных ошметков. Шипение, бросок!

Тело небольшого конструкта разлетелось в метре от мужчины.

Раздался оглушительный грохот прицельных выстрелов. С фланга, из бокового туннеля, объявилась вторая группа «Белла». Силуэты искажены вспышками тяжелого дробовика. Они несли переносные турели, которые уже развернули перед стеной роя, перекрывая все пространство.

— СЖЕЧЬ! — проревела командир подкрепления, чей голос, усиленный динамиками воротника, перекрывал нарастающий ужас.

Мгновенно ударил шквал огня. Турель, словно живой организм, изрыгала потоки раскаленного свинца, превращая проход в стену из свистящих пуль. Тяжелые карабины били синхронно, прошивая тела конструктов и отбрасывая их обратно во тьму, где те растворялись в зловонии.

Отряд конструктов на мгновение дрогнул, ошеломленный яростью новой атаки. Однако лишь на краткий миг. Основная масса, ведомая инстинктом, разделилась, устремляясь к новой угрозе.

Один из мелких всё же метнулся к горлу лорда. Громила в плаще сделал единственный выстрел, превратив тварь в фарш.

Лорд шагнул назад, позволяя первой соратнице запрыгнуть в лифт. На его каменном лице читалось страдание.

— Ты будешь не забыта, сестра, — прошептал он, сложив три пальца вместе в подобии поцелуя.

Вспышки озарили стены, отбрасывая чудовищные тени. Вторая группа фанатично продвигалась вперед, создавая гору из мякоти и костей, заливая гепалмом. Конструкты ползли отовсюду.

«ЕДА… МАССА… УНИЧТОЖИТЬ НЕОПОЗНАННЫХ… НАЙТИ ОБЪЕКТ… УНИЧТОЖИТЬ… ПРИСОЕДИНИТЬ…»

Я оценил обстановку. Путей отхода не было. Только лифт.

«Убьют как мутанта или оставят в живых?» Мысли сплелись в узел. Выбора не осталось. Я сделал низкий старт, рванул. Через пять метров прыгнул головой вперед, выставив руки, и влетел под ноги бойцам. Двери за полсекунды закрылись, едва не располовинив мои ноги гидравлическими створками шлюза.

***

Лифт с механическим скрежетом древних лебедок пополз вверх. Редкие быстрые шаги всё еще стучали по внешней шахте. Я поднялся. Изумленная парочка направила на меня стволы, разглядывая сверху донизу. Лифт резко затормозил спустя минуту. Двери-шторы разъехались, впуская белый стерильный свет ультрафиолетовых ламп и запах антисептиков. Нижний Яр. Не самое приятное место, но именно тут частенько ошивался Гримм.

Мужик снял респиратор. Запах дорогого дарийского листа ударил в нос — сладковатый, как тот, что жгут на алтарях. Рядом с ним я выглядел особенно жалко: сто семьдесят сантиметров грязи, свалявшиеся русые волосы, неопрятная борода в кусках мусора, одежда-мешанина из чужих обносков.

— Подожди, Амелия, — ровно произнес он, пальцем опуская ее ствол. Взгляд не отрывался от моего лица. Голос хрипел после боя; в нем слышалось напряжение, но не злость. — Можешь дать указание Беатрисс с координатами? Пусть продолжает миссию по захвату объекта и заберет тела группы, чтобы скверна не поглотила их.

Амелия опустила револьвер, окинула меня холодным, брезгливым взглядом, словно я был куском субстанции из фильтра очистки. Отойдя в сторону, она активировала связь.

Я пошевелил челюстью. Хорошо приложился о железный пол при падении.

«Кто эти люди? Дамочка в броне, мужик… э-э… в тунике?» — оценил их я. На врагов не похожи, но друзьями этих чистюль считать не спешил.

— Внешне ты даже не мутант. Кто ты такой?

— Деонис, — прохрипел я. — Обычный бродяга, оказавшийся не в то время и не в том месте.

— Понятно, Деонис. — Он медленно закивал, переваривая информацию.

— Если вы ищете сектантов, — продолжил я, — то не по адресу. Тут поклоняются разве что ржавому баку на третьем уровне. Да и тех сожгли минут десять назад. Спасибо, хоть меня не задели…

Сделав паузу, я добавил:

— Вы понимаете, что своими действиями призвали этих конструктов? Вам жить надоело?

Лорд даже не повел бровью. Достал сканер и провел им передо мной, словно анализируя мою болтливость.

— Очень интересно… Как твоя фамилия?

Я прищурился, выискивая подвох.

— Кабал. Что за допросы? Сам-то кто?

Светловолосая, с выбритым виском и имплантом, тянущимся до макушки, услышав мой тон, сделала шаг ближе, сжимая кулаки. Лицо налилось праведным гневом, но пальцы нервно дергали рукоять револьвера. Грудь тяжело вздымалась. Впервые за всё время я увидел ее без респиратора.

Храните ее Боги неба, как же она прекрасна. Серые, как сталь, глаза идеально смотрятся с аккуратным носиком…

Я мысленно одернул себя. Так, что это со мной? Нет. Так не должно быть. Это не страх и не влюбленность. Скорее внезапное осознание того, что мир состоит не только из грязи. Что есть люди настолько прекрасные… Как она.

— Как ты смеешь говорить так на равных?! — процедила она с выправкой идеального солдата. — Перед тобой сам Лорд Самаэль Помпея-Приуса, червь! Сбавь тон, прояви поклон, пока я не вырвала твой грязный язык!

Ее голос дрожал от гнева. Для нее я был крысой из стока. Но эта крыса впервые заметила, что даже солдаты могут быть красивыми женщинами.

— О, простите, Госпожа, — выдавил я сквозь боль в челюсти, сделав намек на поклон. — Я думал, Святые Лорды выглядят иначе. Знаете, обвешанные золотом, хор мальчиков-зайчиков за спиной, воспевающих чистоту тела, пердеж дария из машины-молитвенника Доминусу. Хотя костюмчик сидит отлично. Подчёркивает талию. Кстати, знаю одного портного…

Самаэль поднял ладонь, приказывая замолчать.

— Юмор — это щит. Хороший способ не смотреть вниз, когда падаешь в бездну страха, — тихо произнес он.

Его голос дрогнул. Не от дерзости — от усталости. За маской властного судьи скрывался человек, потерявший половину отряда.

— Нет, лорд, — возразил я, чувствуя, как внутренний огонь дамы переходит в последнюю стадию. — Щит — это вера ваших погибших дамочек. Они умерли счастливыми, думая, что ждут вечные протоколы блаженства с объятиями вашей догмы. А мой метод называется «реализм». Внизу темно, воняет блевотиной, и все хотят тебя сожрать или переделать в мебель. Зачем делать вид, что мы в светском зале высшего общества?

Я слышал, как зубы Амелии издали тревожный скрип…

Самаэль сделал паузу. Впервые за разговор посмотрел мне прямо в глаза. Не как на крысу. Как на интересный экспонат.

Эхо тяжелых карабинов прокатилось по шахте снизу. Вспышки озарили стены. Началась чистка гепалмом. Где-то там, среди огня, раздавались короткие молитвы Доминусу — не о милости, а о силе завершить перминацию.

— Что сейчас защищает твой разум? В тебе какой-то экспериментальный имплант? — тихо спросил он, щурясь. Он смотрел на меня как на собаку, осмелившуюся тявкнуть на хозяина. Но в его взгляде не было угрозы — только усталость исследователя, ищущего ответы среди трупов.

— Не, имплантацией не балуюсь. — честно ответил я и сплюнул тягучую слюну с кровью на идеально чистый пол. — Но чувствую себя прекрасно. К чему вопросы… эм-м… милорд?

— Зови меня Самаэль.

— Угу… Понятно, — равнодушно отозвался я, пытаясь изобразить добродушную улыбку. Переминаясь с ноги на ногу, я высматривал пути к побегу за его спиной. — Ну, приятно было познакомиться. А мне сейча…

— Далеко собрался? — сухо перебил лорд, выпрямляясь во весь рост и опуская планшет, словно поставил галочку в базе данных.

Я тяжело вздохнул. Просто так меня не отпустят.

— Да, блин… — Плечи обреченно опустились.

— Ответь мне только на один вопрос, — он даже не ждал реакции. — Как тебе удалось не стать массой в этих стоках?

— О… Я понял, о чем вы, — устало произнёс я. — Да, они старались. Несколько раз, и всё неудачно. Их черви слишком слабы для моего токсичного тела. Видимо, я просто недостаточно вкусный для этих гурманов.

Самаэль чуть приподнял бровь. Мой ответ вызвал у него изумление. Перед ним стоял не мутант. Нечто феноменальное — человек, которому абсолютно всё равно, кто перед ним стоит. И то, что в Патриархии за такую дерзость жгут гепалмом, его, кажется, забавляло.

Он медленно опустил планшет. На миг в его взгляде мелькнуло любопытство охотника-коллекционера, увидевшего редкого зверя живьем.

— Амелия, объект подлежит изучению. Нужно его деактивировать, — произнес он спокойно через плечо, не отводя взгляда, но в спокойствии звенела сталь приказа. — По прибытии наверх сразу в медблок. Наш пациент… немного токсичен.

Амелия приподняла бровь, явно желая спросить, зачем ему сдался этот червяк, но дисциплина взяла верх. Профессиональная ненависть воина-опустошителя осталась в ее глазах единственным теплом. Она послушно кивнула и достала инъектор с транквилизатором военного образца.

— Сейчас мы найдем тебе другую тему для разговора, червяк, — процедила она без намека на шутку.

Я хотел съязвить, умолять или просто сказать «подождите», но не успел. Молниеносное движение — и игла впилась в шею. Холодная волна прокатилась по коже, словно жидкий азот плеснули прямо в вены.

Мир качнулся, начал тускнеть, как гаснущий неоновый шар. Звуки стали глухими, будто я проваливался под воду: отдаленный лязг дверей, короткий приказ Самаэля, чье-то тяжелое дыхание.

— Эх, прощай мой пайковый брикет, — пробормотал я, едва шевеля губами.

Последнее, что я увидел — как Амелия убирает инъектор, а Самаэль смотрит на меня так, словно пытается прочесть аномальный код ДНК между строк моей жизни.

## ГЛАВА II

"КОШАЧИЙ ГЛАЗ"


Мир возвращался не сразу. Сначала была только боль — в скуле всё ещё чувствовался привкус крови. Потом пришёл свет.

Он был белым до тошноты, безжалостным, как лезвие скальпеля. Не тусклое свечение неона стоков, а хирургический ад медицинских палат. Свет просвечивал веки насквозь, превращая тьму за закрытыми глазами в пульсирующую красную пелену.

— Твою… — едва не выругался я, когда над моим лицом опустилась кошачья морда. Я отстранил голову на сколько мог в сторону и и моргая от пробуждения, не мог понять сплю ли я или все же это... Я замер перестав моргать. Нет, я не сплю. Небыло страха, только удивление. Такое бывает, когда всю жизнь считал, что страшилки — это просто шёпот в тёмных углах, а потом вдруг видишь, что они настоящие.

Вертикальные зрачки, суженные в тонкие нити, холодно проверяли реакцию моих зрачков на свет. Над её головой трещал дрон, озвучивая ей данные о моём состоянии, а она урчала — не злобно, не ласково, а будто машина подтверждала, что система запустилась.

«Урдианка», — всплыло в голове слово, которое я слышал в полупьяном бормотании старых бродяжек на нижних ярусах. Говорят, их изобрел какой-то древний гений генной инженерии, который был неумолимым фанатом историй про кошкоподобных людей. Подробностей я не помню, но они должны были вымереть из-за нестабильности их ДНК. Люди шептали его имя с суеверным придыханием, будто имя демона, которого лучше не звать, так как методы его были жестоки. А теперь его творение была прямо надо мной. И это сбивало с толку сильнее, чем любой удар.

Минута моих унижений, и «кошечка» отвела мордочку в сторону. «Пациент в норме. Можно допрашивать», — понял я по её жестам.

Я повернул голову в сторону. Чуть дальше у мониторов стояла фигура в белых рясах лорда глубокого поиска. Капюшон едва покрывал его голову. От него пахло больше не дорогими духами. Я мог бы почувствовать это запах даже сквозь стену — это был запах аристократии и абсолютной жажды подчинения. Это означало одно: пахло неприятностями.

Я потянул руки вверх, они были скованы ремнями. Светлая с синими полосками гермодверь медблока с шипением открылась в сторону. Вошла она — Амелия. На ней не было уже её силовой брони, к которой я привык на дне Приуса. Она была облачена в строгую тёмно‑серую рясу из плотной ткани, напоминающую одеяние схоласта высокого ранга, но скроенную так, чтобы не стеснять движений. Тяжёлая ткань ложилась идеальными складками, скрывая очертания её идеально сложенной фигуры, но не могла скрыть выправку солдата.

Её пепельные волосы были уложены на бок до плеч. Левый висок был выбритый и виднелся имплант, который издавал синеетсвечение. Эта причёска казалась нарочито простой для женщины, которая только что пережила бойню и потеряла соратниц. Ни одного закола или шпильки — просто чистая линия волос. Казалось, она расчёсывалась перед зеркалом прямо здесь, в коридоре.

Она не встала рядом с Самаэлем, а сразу отошла в тень у стены, облокотившись о холодный металл. Скрестив руки на груди, она замерла там, словно статуя возмездия, наблюдая за мной испепеляющим взглядом.

Самаэль обошёл мою койку по кругу. Его шаги были абсолютно бесшумными на металлическом полу.

— Я рад, что ты так быстро очнулся, — его голос звучал мягко, почти ласково. Так мясник разговаривает со скотиной перед забоем — Можешь не пережевать на счет ремней. Они не для моей безопасности. Просто для того, чтобы ты не стал бегать как безголовая курица по блоку когда очнешься. — он кисло улыбнулся.

Я моргнул, привыкая к свету. Горло пересохло так, будто я наглотался песка. Попытался сглотнуть, но вышло только сдавленно прохрипеть.

— Начнем, — он встал справа от меня, возвышаясь. Я даже почувствовал, как в пространстве похолодело. Убрав руки за спину, он продолжил: — Имя.

Я поморгал глазами, всё ещё привыкая к яркому свету.

— По‑моему, я вам его уже называл. Разве уже забыли? Вы не похожи на того…

— НАЗОВИ МНЕ СВОЁ ИМЯ! — перебил он, повысив тон и давая понять, что вопросы задаёт здесь только он.

— Деонис, — ответил я, делая ударение на «о».

— Фамилия. — Лорд со столика поднял планшет и стал в нём что‑то печатать.

— Кабал. — Я уже откинул голову назад, делая вид, что уже устал от этих вопросов.

— Кто твои родители?

Сердце едва пропустило удар. Тут дело было не в страхе — тут просыпалось что‑то другое, холодное. Будто внутри шевельнулось что‑то пустое и выжженное: не боль, не слёзы, а ровная, глухая пустота, которая вставала между мной и любым чувством. Мать стала конструктом. Отец… да кто его знает. Слова ложились на язык сухими, как пепел.

— Мои родители? — я позволил голосу дрогнуть. Совсем чуть‑чуть. Пусть думают, что это страх. — Мать сожрали одержимые еще в детстве. — соврал я — Отец… Об отце я лишь знаю, что он был солдатом. Вроде погиб.

[Пульс стабилен. Уровень адреналина соответствует лёгкой тревоге, но не панике. Он контролирует свои процессы] — раздался голос из динамика дрона, парившего над плечом Самаэля делая ему короткие заметки о моем психическом состоянии.

Самаэль наклонился ниже. Я почувствовал запах его дорогого мыла.

— Я провел небольшой анализ. Ты физически чист. Есть небольшие токсины в крови. Но это лишь от местного воздуха. Всё ещё поражаюсь тому, как ты выжил в том месте, не отрастив лишние конечности или хитиновый панцирь.

— Если отпустите, я покажу! — в глазах и голосе была надежда, пусть и минимальная. В его тоне не было злобы, только холодная усталость человека, который нюхал слишком много палёной плоти.

— Охраная нижних ярусов редко оставляет детей‑сирот в живых для бродяжничества. По законам это запрещено, но обычно они пускают в расход. Большинство закрывают на это глаза. Почему ты не в банде, мальчик?

«Потому что банды Приуса убивают тех, кого не любят, и сжигают тех, кому не повезло», — мелькнуло в моей голове. Но вслух я ответил иначе:

— Потому что я умею прятаться лучше, чем страдать мыслями, чью территорию отжать сегодня лучше, — прожевал я, словно смакуя собственные слова. — И потому что банды не менее любят поливать все подряд гепалмом. — Сделав паузу, добавил: — Спросите у тех дамочек, которых сейчас доедают в стоках.

Амелия дернулась и резко шагнула вперёд из тени. Она ждала этого повода, чтобы выплеснуть на мне свою злобу. Был я для нее не человеком, а объектом для пероминации. Я чувствовал, как мои слова полоснули по ней, как кинжал по горлу. Её рука взметнулась, и чёткий боковой удар кулака врезался мне в скулу. Звук получился влажным, хрустким и мощным. Голова мотнулась вбок, во рту вновь появился привкус железа.

— Следи за своим языком, червь! — прошипела она, и её голос дрогнул от гнева и скорби. — Ты ни одного упавшего волоса их не стоишь, еретик!

— Амелия, — Самаэль сделал спокойный жест, не повышая голоса, показывая ей отойти в сторону и не мешать допросу.

— А она с характером. — резумировал я выплевывая кровь на подушку.

— Для нее ты червь, которого нахождение здесь выбивает из толку. По протоколу ты должен уже гореть в наших печах для отходов как лишний свидетель. — голос был сухим и по делу. Он перевел равнодушный взгляд с меня на нее — А ее злость не более, чем потеря наших боевых подруг. — он снова перевел взгляд на Амелию и едва заметно кивнул отойти в сторону.

Амелия тяжело дышала. Ноздри раздувались от ярости. Ей хотелось продолжать — я видел это по её пальцам, сжимающимся в кулаки. Будь её воля, я сейчас же захлебывался бы в собственных криках от сжигания моего тела гепалмом. Но приказ есть приказ. Она неохотно, но отступила обратно в тень, снова прислонившись к стене, бормоча молитву доминусу о даровании ей воли не сорваться и не наделать во мне лишних отверстий.

Самаэль коротко вздохнул и вернулся в поле моего зрения. Его взгляд стал холоднее. Теперь он давил своим присутствием, нависая надо мной.

— Расскажи, что ты знаешь о конструктах?

Его вопрос прозвучал для как-то туманно. Я отвлёкся на Амелию, которая удалялась от меня с грациозной выправкой. Несмотря на военную выправку, в её походке всё же оставались женские черты. Я вернулся к Самаэлю.

— То же, что и все в нижнем яре, — выдохнул я хрипло, чувствуя, как во рту скопилась очередной комок крови. Я сплюнул. — Это те мясные ребята, которые хотят всех заобнимать своими костяными жвалами или превратить в омлет ради массы. Живут в трубах поглубже, постоянно что‑то переваривают. Обычно я слышу их тихий шёпот в голове, когда пора сваливать. Признаться, слышу я их часто. Несколько раз меня даже хотели в свои ряды посветить. Ну, знаете? У них есть такие ползучие червячки, которые впиваются в твое тело пока спишь. К неспящим они не лезут. А просыпаешься уже другим человеком, постепенно превращаясь в одного из них. Но, видимо, как и вам, тем я тоже не нравлюсь. Они постоянно на мне дохнут. Моя кровь, наверное, слишком токсичная для этих всепожирающих гурманов.

В памяти вдруг шевельнулось знакомое ощущение — не воспоминание, а скорее тень боли, которую что‑то сглаживало у меня внутри, будто пепел накрывал угли: как кожа горела изнутри, отвергая заразу, как судороги выкручивали кости, а потом всё стихало, оставляя только холодную пустоту.

Самаэль проигнорировал сарказм и с холодным расчётом вбивал что‑то в планшет. Дрон над его плечом вдруг дал писк и замер на секунду, прежде чем продолжить поток данных. Лорд скользнул взглядом по экрану, потом снова на меня — и в его взгляде что‑то изменилось. Теперь он смотрел не на бродягу. Он смотрел на загадку.

— Ты слышал их зов, — произнёс он, будто ставил точку в давно начатом предложении. — Ты говоришь об этом так, словно это обычное дело. Как будто слышишь шум вентиляции.

Я пожал плечами, насколько позволяли фиксаторы.

— В стоках всё обычное. Даже всё то, что необычное. Если начать каждый раз падать в обморок от любого пердежа в полной тишине, долго не протянешь.

Он чуть наклонил голову, будто примерял мои слова на какую‑то свою шкалу.

— И что они тебе говорят?

Я на секунду замер. Не потому что не хотел говорить, а потому что пытался подобрать слово, которое не звучало бы как бред сумасшедшего.

— Не мне, — поправил я, и это прозвучало резче, чем я хотел. — Я вообще не думаю, что они мне что‑то говорят. Я скорее… подслушиваю. Как будто стою рядом с лидером, который раздаёт команды своим амбалам. Только лидер — это матка, а его амбалы — те конструкты, что ползут по трубам.

— Матка? — он переспросил, будто нашел какую-то редкую деталь и перевел взгляд на Амелию. Та лишь взглядом его встретила и вновь перевела на меня. Ее взглят сменился с ненависти на легкое любопытство.

— Ну, да. Знаете? Как у термитов. Колония, матка, рабочие. Я читал где-то. А я чисто так...

Самаэль чуть приподнял бровь.

— Подслушиватель. - резюмирова он

— Ага. Наверное. И то только когда они рядом. Если в радиусе хотя бы пары десятков метров нет ни одного из них, я глух как крот.

— Слеп, — сухо перебил меня Самаэль.

— Чего? — я не понял, переведя внимание на него.

— Кроты слепые — не глухие, — всё так же сухо, с небольшим вздохом добавил он, делая пометки в планшете. — Продолжай.

— А, ну да… И вот, — продолжил я. — Как будто выключили радио. А когда они приближаются, сигнал становится громче. И тогда я слышу, как они распределяют зоны, как выбирают, куда ползти, кого проверять. Это не слова, а… направление. Как ветер, который дует в одну сторону. Он шепчет: «сюда не надо». Или: «здесь будет масса». Я не знаю, откуда он берётся. Но когда он говори «он здесь», тут я уже бегу.

Самаэль сделал ещё одну короткую пометку в планшете.

— А когда ты не бежишь?

Вот тут внутри что‑то шевельнулось. Не страх — скорее, неловкость от того, что придётся признаться в слабости. Но что‑то внутри перекрывало моё волнение.

— Когда бежать некуда. Тогда я просто стою и жду, пока дверь откроется — неважно, с какой стороны. — Я обреченно вздохнул. — Одна открылась… И я здесь.

Лорд поднял на меня глаза. В них не было ни одобрения, ни презрения — только холодный интерес.

— Значит, ты умеешь выживать не только в бегах. Ты умеешь выживать в клетке.

— А у меня есть выбор? — я сделал короткое "ха", словно его слова были бредом. — Это единственное, что я умею. Вы тут этого чувства не знаете.

Он снова помолчал, будто взвешивая каждое моё слово.

— Скажи, Деонис Кабал: ты когда‑нибудь чувствовал, что этот голос… пытается заговорить с тобой напрямую?

Я прижал губы, на секунду прислушиваясь к своим мыслям.

— Если бы он заговорил со мной, я бы, наверное, уже не стоял на ногах. А скорее стоял на костяных лапках. Либо орал, ползая на коленях, пытаясь выцарапать себе мозг. Не знаю… Я же говорю: я как тот мальчишка, который прячется за дверью и слышит, как взрослые решают, кого выпороть.

Самаэль чуть прищурился, как будто увидел в моих словах очень важную деталь.

— Твое искусство строить метафоры иногда меня вводят в восторг.

— Спасибо. — улыбнулся я похвале

— Возможно, именно поэтому ты ещё человек. Ты не принимаешь их приказы. Ты только фиксируешь их. Но эти догадки нужно проверить.

Амелия, до этого молчавшая в тени, дёрнулась, будто хотела что‑то сказать, но сдержалась. Её пальцы сжались в кулаки, а потом медленно разжались. Она не верила в такие тонкости. Для неё все непонятное считалось мутацие — лишняя рука, не тот оттенок кожи, не то слышит. Для верхних слоев — это табу. Выживший бродяга для нее был заразой, которую лучше всего кинуть в печь, чтобы он не осквернял чистоту верхнего яра.

Дрон вновь пискнул и выдал новую строку данных. Самаэль скользнул по ней взглядом, и его лицо стало ещё чуть холоднее. Он уже не просто собирал слова — он складывал из них пазл.

[Он сопротивляется имплантации], — прошелестело в динамике дрона. — [Организм отверг чужеродную плоть. Его адреналиновый цикл сломан. Обнаружена глубокая психическая травма/блокировка. Уровень защиты сознания - усиленный. Занесено в протокол отчёта. Октавиусу будет полезна эта информация, мой лорд].

Самаэль долго молчал, глядя на моё лицо. После заключения этого черепа он теперь видел во мне не просто бродягу, а запертую дверь, которую, если не открыть, то нужно выбить. Он сделал неоднозначный жест. «Кошечка», что удалилась к мониторам после моего пробуждения, обратила на него внимание.

— Ева, — обратился он к ней, отстраняясь. Научное любопытство боролось в нём с раздражением от моей дерзости. — Возьми у него образцы костного мозга. Полное секвенирование ДНК. Вместе с Октавиусом исследуйте всё его тело до молекул. Проверьте его нервную систему на принятие организмом аугментации. Отчёт обо всём, что найдёте и не найдёте, мне на стол через сутки. Выживет, — он мрачно глянул на меня, — хорошо. Нет — ещё лучше. Меньше отчетов для архивов.

Ева кивнула без эмоций, будто ей поручили проверить исправность вентиляционной заслонки, а не разобрать живого человека на данные.

Амелия двинулась следом, бросив на меня многозначительный взгляд. Я в последний раз глянул на неё. Мне было плевать, как она на меня смотрит. Мне было любопытно, почему как влюбленный мальчишка на неё смотрю так я.

Дверь закрылась. Загудели механизмы герметизации и треск мониторов. Я перевёл взгляд на молчаливую Еву.

— Ева, да? Так? — «Кошечка» даже не дёрнула ухом, а лишь что‑то добавляла в отчётах. — Слушай, если ты меня отпустишь, я принесу тебе много вкусных мышек, — я сделал намёк на добродушную улыбку, но она даже не смотрела. Пытался заполнить тишину своим голосом, я понимал, что это бесполезно. Но так хотя бы я заставлял свой мозг думать и планировать.

Свет продолжал резать глаза. Оковы продолжали держать тело. Но теперь я понимал главное: они хотят меня. Мою суть. Моя анатомия была их целью.

В коридоре послышалось бормотание медиков. Они приближались к двери, готовясь перевести меня в другое место. Самаэль ещё не получил того, чего хотел: подтверждения, что я для него что-то уникальное. Ему нужны доказательства. Они будут изучать меня как инструмент… или угрозу.

Я закрыл глаза, притворяясь спящим. Внутри, под слоем сарказма и цинизма, шевельнулось нечто похожее на надежду. Если они видят во мне какую‑то ценность… значит, у меня появился шанс узнать свою суть.

***

Когда медики вошли в комнату, я услышал характерный щелчок их конечностей. Половину их тела заменяли протезы и аугментация. Даже у техномутантов я видел железа меньше. А эти прямо фанатики кибернетики. Их руки боестели хромом а говора увешана гофрированными трубками.

Ева подошла ближе и без каких‑либо эмоций, глазами профессионала, посмотрела на меня и моё тело. Мои глаза стали как два блюдца от изумления, когда я услышал это:

— Объект нужно доставить в лабораторию сканирования на нижнем секторе.

«Етить! Она умеет говорить? Чистый славянский. Как у неё это получается?»

Вновь кинула на меня свой кошачий взгляд хирурга.

— И… сделайте ему инъекцию, чтобы он спал. Не люблю болтливое мясо.

Аугметическая рука медика выдвинула иглу из предпоечья клешня потянулась и воткнула в мою шею.

— Ну, что, опять? — я вновь погрузился во тьму, чувствуя, как койка шевельнулась в сторону.

## ГЛАВА III

ХРОМ И БОЛЬ


Я вновь очнулся. Короткой, сухой, будто кто-то провёл по коже раскалённой иглой — и тут же стёр само воспоминание о ней, оставив лишь пустоту, звенящую от напряжения. Я дёрнулся, и ремни тут же напомнили о себе: они держали не грубо, а с пугающей точностью — каждый в миллиметре от того места, где боль становилась невыносимой. Это была не жестокость, а расчёт.

Лицо казалось чужим. Гладким, обнажённым, будто с меня содрали броню, которую я носил годами, слой за слоем, вместе с привычками, шрамами и памятью о том, кем я был. Волосы подстригли так ровно, что это не могло быть делом рук — скорее калиброванного лазера, который не терпит небрежности. Меня не просто почистили. Меня превращали в объект. Подготовили к работе.

— [Изумительно, Ева,] — голос Октавиуса звучал так, будто его прогнали через фильтры, звуча металлическим эхом. — [Эпидермис сохранил структурную целостность при уровне загрязнения, несовместимом с жизнью стандартных образцов. Черт его подери, это воистину уникальный экземпляр.]

Октавиус выглядел как типичный лаборант, который обвешал себя имплантами и хромом. Он святился как новогодняя елка разными цветами. На правой кибернетической руке был встроен монитор для записи информации и отчетов иногда выводя в 3D проекцию органы человека. Сейчас, судя по всему, он разглядывал мою почку. Вообще, самое его имя как-то выбивается из того, что я вижу. Словно тебе сказали слово "аристократ", ты начинаешь представлять что-то чистое и изящное, но видишь холодное творение кибернетики. Из человеческого у него осталось разве что одна левая рука, хотя под медицинским халатом не совсем видно его тело. Его нижняя челюсть была полностью заменена на кибернитическую. Даже было интересно наблюдать на его речь.

Ева стояла чуть в стороне, погружённая в инфопланшет. Она скользнула по Октавиусу коротким, многозначительным взглядом и небрежно махнула рукой глязя на меня подозрительным взглядом — будто разглядела во мне какого-то подозрительный код, который не должен существовать в программе.

— [Господин Октавиус,] — прошуршал знакомый дрон, выражая дружелюбную, машинную тональность, озвучивая мысли Евы с механической чёткостью, — [согласно регламенту, медицинскому персоналу не желателен летальный исход объекта. Наша репутация не позволит этого исхода, поскольку он зарегистрирован в нашем реестре.]

Октавиус лишь повёл плечом — жест вышел неоднозначным, почти раздражённым.

— [Не неси чушь, Ева. Этот сточный "воин" не может быть в твоем реестре. Он как минимум должен быть из знатных домов. Это какая-то ошибка.

— [Тем не менее он там есть, ошибка это или нет.] — резюмировал дрон.

— [Объекту ничего не угрожает.] — отмахнулся он — [Мои методы могут показаться жестокими, но не смертельными. Его жизнь зависит от того, на сколько он умеет переносить боль после моих процедур.]

Он стоял в полуметре, его хромированный череп вытянул линзы из глазницы. Появился зеленый свет, сканируя меня, как штрих‑код на товаре. Он не смотрел мне в глаза. Он вообще не смотрел на меня как на человека. Для него я был объектом для сбора данных, которую нужно заполнить, ячейкой в бесконечной таблице.

Пальцы щёлкнули. Из одного выдвинулась тонкая игла — холодная, идеально заточенная, будто созданная специально для того, чтобы не оставлять следов.

— [Так, субъект Кабал. Уровень стресса: повышенный. Реакция на фиксацию: ожидаемая. Внешние загрязнители устранены. Провожу забор образцов тканей для анализа биоактивности.]

Он говорил не со мной. Он говорил для отчёта.

Игла вошла в предплечье. Я стиснул зубы, чтобы не дёрнуться. Не из гордости. Просто знал: если дёрнусь, они зафиксируют это как «нестабильность», а нестабильных разбирают быстрее.

Рука Октавиуса что-то тихо пискнула, будто его датчик удивился показателям моей крови. Я не выдержал.

— «Субъект Кабал»? — голос вышел хриплым, но я вложил в него всю небрежность, на которую хватило сил. — У вас оригинальнее ничего не нашлось? Ну, там, «Объект Живчик» или «Пациент 654А с кодом „пошли вы на хер“». Вы всех своих пациентов называете по фамилии? Это же элитный медблок, а не местная лавка с травами против лихорадок.

— [Слишком разговорчив для тех, кто смотрит на опасность] — куда-то в сторону сказал Октавиус для собственного отчета и из другой стороны предплечья появилась пробирка с моей кровью. Он вознес ее над собой и стал изучать. Обратив на меня внимания и сделал что-то подобное на улыбку не в знак дружелюбия, а будто фиксировал новую переменную, — [реакция: вербальная, компенсаторная, уровень сарказма — умеренный].

Тишина повисла в воздухе, густая и равнодушная. Октавиус даже не моргнул — если у него вообще ещё остались свои глаза. Я чувствовал, что разговаривал сам с собой. Просто потому что пока мог. Меня не замечали как человека. Я даже удивлен, что мне не запечатали рот. Для них я был просто болтливым куском плоти, временно пригодным для изучения.

Из тени у двери раздался короткий электронный щелчок, и голос прозвучал не от Евы, а из дрона. Тот висел в воздухе, как маленький шарик с единственным глазом, слегка покачиваясь на гравдвигателе, линза‑сенсор мерцала тусклым голубоватым светом.

— [Ваши методы приняты, занесены в протокол] — выдал дрон.

— [Мой приоритет — доставить отчёт Лорду Самаэлю в срок. А со своими протоколами разбирайтесь сами] — произнёс Октавиус все тем же полуметаллическим голосом.

Ева броисла свой планшет и засуетилась позади, грациозно, на своих кошачьих задних лапах со стороны в сторону, но без лишней суеты, перебирая инструменты и сверяясь с мониторами. Её лицо оставалось лишённым лишних эмоций. Я был для неё не человеком, а пунктом в списке задач, который нужно выполнить по регламенту. Но что-то в ее взгляде мне показалось изменилось.

— [Моя любимая часть.] — довольно ухмыльнулся Октавиус — [Сканирование мозга начнётся через три минуты. Если будешь дёргаться — введем седатив.]

— [Стабилизация в норме, фиксация присутствует. Будет немного щипать]

Слова прозвучали из дрона, которые прозвучали так дружелюбно, что этого становилось ещё страшнее: будто даже попытку проявить хоть каплю человечности они делегировали машине.

Я понял: всё только начинается. В голове крутились обрывки мыслей, но они рассыпались, не успевая сложиться в слова. Я уже ни о чём не мог думать, кроме предстоящей боли, страданий и этой ледяной безысходности, которая пробиралась под кожу глубже любой иглы.

Игла снова вошла в предплечье, и я стиснул кулаки, насколько позволяли ремни.

— [Гематокрит в пределах допустимого,] — бесстрастно отметил Октавиус, глядя не на меня, а на экран экрана своей руки. — [Уровень лактата повышен. Метаболическая нагрузка — высокая.]

Дрон плавно повернулся к панели, будто сам считывал показатели.

— [Стабилизация давления не требуется. Продолжаем?.]

Октавиус, не отрываясь от дела, приложил к моей руке холодный датчик. Металл был ледяным, и от этого по коже побежали мурашки, а нервы взвыли от контраста.

— [Эпидермис демонстрирует аномальную устойчивость к токсинам тяжёлых металлов и кислотным соединениям,] — пробормотал он, водя прибором по коже. — [Микрофлора поверхности практически отсутствует. Это не результат санации. Это… особенность носителя.]

Он сделал паузу, будто впервые запнулся на слове «носитель», подбирая более точный термин — и не находя его.

— [Зафиксировать как «аномальная резистентность»,] — наконец произнёс он и снова щёлкнул переключателем на планшете.

Я, изнемогая от боли сканирования, от холодного прикосновения датчиков и от того, как какой‑то манипулятор осторожно ковырялся в моей спине введя местный наркоз, смотрел на его пальцы — тонкие, точные, равнодушные. Они не знали усталости. Они просто делали свою работу.

Когда на голову мне надели обруч с датчиками, паника впервые подступила к горлу — не как страх, а как ощущение полной потери контроля. Холодные пластины легли на виски, затылок, лоб, будто хотели проникнуть глубже, чем просто считывать сигналы, будто стремились добраться до самой сути.

— [Начинаю сканирование мозговой активности,] — голос Октавиуса звучал спокойно, без намёка на паузу или предупреждение. — [Фиксирую базовый уровень альфа‑ и бета‑ритмов.]

В этот момент дрон чуть наклонился, будто прислушивался к чему‑то, чего не слышал никто другой.

— [Внимание: кратковременные всплески дельта‑волн в височных долях,] — произнёс он неожиданно чётко. — [Аномалия. Повторить замер.]

Октавиус нахмурился — или мне так показалось из‑за того, как сдвинулись его линзы.

— [Повторить,] — кивнул согласился он.

А я лежал, стараясь не думать о том, что они сейчас видят у меня в голове. Потому что хуже всего было не то, что они найдут. Хуже всего было то, что я сам не знал, что там есть.

— [Субъект Кабал,] — голос Октавиуса звучал как финальная печать на документе. — [Образцы тканей, крови и нейронной активности собраны на 87 %. Первичный анализ показывает отсутствие биоактива при наличии аномальной резистентности к токсинам и нестандартной мозговой активности. Рекомендация: продолжить наблюдение и провести углублённое исследование биохимии. Ждём результата анализа спинного мозга. Вполне вероятно, мы найдём там присутствие спор.]

Он закрыл планшет, и этот щелчок прозвучал громче любого крика.

Ева наконец посмотрела на меня — не с сочувствием, не с интересом, а так, словно проверяла, не испортился ли образец. Её взгляд был коротким, холодным и очень точным.

Я уже не мог чувствовать боль. Организм просто вырубил во мне свет, будто перещёлкнул предохранитель, чтобы я не сгорел от перегрузки. Мир стал серым, плоским, лишённым объёма. Под треск мониторов и монотонных разговоров я отключился.

***

Я очнулся не от света и не от голоса — снова от боли. Это уже стало моим биологическим будильником. Она лежала на мне, как бетонная плита, тяжёлая, равнодушная, давящая на каждую косточку. Казалось, по мне пробежалась вся банда кровавых с северного шпиля. Крупные ребята, которые принимают запрещенные стеройды для увеличения тела, от чего их голова пропорционально меньше их тел. И пробежались все не один раз, а по кругу, пока не убедилась, что я больше не встану.

Я не сразу понял, что очнулся совсем голый. Чуть приподняв голову, я увидел собственный "отросток"

— Ох, епт... — с хрипом и сухой болью выругался я — Они не могли на меня накинуть что-нибудь? — я вновь откунулся назад. Я еще раз вскольз оглядел свое тело - один сплошной синяк с кровоподтёками.

Мышцы не ныли — они кричали. Каждый вдох отдавался в рёбрах, будто кто‑то сжимал их тисками. Спина горела, а в горле пересохло так, что там можно было бы развязывать первую пустынную войну: язык прилип к нёбу, и даже попытка сглотнуть отзывалась колючей сухостью.

Сквозь мутную пелену перед глазами я заметил стакан. Прозрачный, с прозрачной жидкостью внутри. Он стоял на краю передвижной тумбы с медицинским инструментом — так близко, будто специально дразнил. Я не знал, вода это, лекарство или какая‑то дрянь, которая сделает только хуже. Но мне было всё равно. Я хотел пить так сильно, что даже переживание сместили цель..

Я потянулся. Пальцы скользнули по холодному металлу края тумбы, рука дёрнулась вперёд, отчаянно, по инерции… а тело не послушалось. Ремни уже сняли, но сил держаться не осталось. Я просто сорвался — и рухнул вниз, плашмя, лицом вперёд, всем телом сразу. Как кусок навоза, что только вышел из нутра, который шлёпнулся на об пол: резко, без изящества, с прихлюпом.

Пол ударил в лицо жёстко, вышибая из лёгких остатки воздуха. Мир на секунду погас, а потом вернулся — тусклый, гулкий, чужой. Холод бетона медленно пробрался сквозь кожу, но даже он не мог заглушить ту тяжесть, что держала меня внизу.

Подняться не было сил. Даже чтобы просто повернуть голову, нужно было собрать волю в кулак, а у меня не осталось ни кулака, ни воли. Я лежал, прижатый к полу собственной усталостью и болью.

Где‑то над головой тихо щёлкнул механизм, и раздался ровный, все тот же дружелюбный механический голос — не человеческий, а будто выточенный из металла:

— [Субъект потерял устойчивость. Фиксирую падение. Травмы: вероятны ушибы мягких тканей. Рекомендовано: не предпринимать попыток к самостоятельному подъёму. Кабал, ты впорядке?]

Это говорил дрон. Я даже не пытался поднять голову, чтобы посмотреть, где он. Просто слышал, как он плавно разворачивается, сканируя пространство, будто я был не человеком, а неисправным механизмом, который вдруг перестал держаться на опорах.

— Ой… иди куда шёл, — одними губами произнёс я, даже не подумав о том, что у этого лимитирующего шарика даже нет ног. — Оставь меня в покое.

Тишина снова накрыла комнату — густая, вязкая, равнодушная. Только где‑то в углу слабо мигал одинокий индикатор, пульсируя тусклым светом, словно отсчитывая последние секунды чьей‑то чужой жизни. А в груди у меня тяжело, медленно стучало сердце — будто само удивлялось, что ещё работает. Стакан остался наверху, недосягаемый, как обещание чего‑то хорошего, которое так и осталось лишь миражом.

Гермодвери внезапно с шипением раскрылись, выпустив в помещение струю ледяного воздуха из коридора — он пах чистым озоном, будто пришёл из самых верхних яр. Я услышал гулкий стук тяжёлых сапог по металлу — чёткий, размеренный, будто каждый шаг был заранее просчитан. Смотреть на визитера не было ни сил, ни желания. Я просто лежал на животе, выбросив одну руку вперёд, другую прижав к боку, с откинутой в сторону головой. Губы пересохли до корки, стянув кожу, и я ждал уже чего угодно. Даже свинца в затылок.

— Этот червь ещё живой, — произнёс голос, и моё сердце пропустило удар. Это была Амелия. В её тоне не было удивления — только сухое резюме, словно она пришла вынести мусор, а мусор всё ещё дышал, но всё равно требовал утилизации.

Меня резко схватили под руки. Боль вспыхнула по всему телу, пронзив каждую мышцу, каждый нерв, будто по венам пустили разряд тока. Меня рывком поставили в вертикальное положение. Я стоял вяло, как переваренная макаронина, едва удерживая вес собственного тела. Передо мной было лицо Амелии — равнодушное, отстранённое, будто она пришла по протоколу вынести из комнаты всё лишнее. Но все же, почему я был так рад её видеть?

— Ты удивительно живучий, червь, — заметила она, чуть прищурившись. — Методы Октавиуса обычно либо убивают, либо стирают разум. А ты… держишься.

Я хотел было показать, что рад её оценке, но вместо этого только закашлялся. И тут до меня дошло: я стою перед ней абсолютно голый, едва держусь на ногах, и вся моя «гордость» выглядит примерно как флаг из носового платка.

— Если собираешься ещё и разглядывать, — прохрипел я, — то хоть накинь что‑нибудь. Я чувствую каждое дуновение ветра своим шлангом. Или ты предпочитаешь всё же разглядывать?

Амелия даже бровью не повела.

— Отростки червяка меня не интересуют. Тебя переселяют в другое место. Там получишь свою робу и ветер перестанет быть проблемой.

Но в её голосе проскользнуло что‑то похожее на усмешку — совсем на долю секунды, будто ей даже понравилась эта дерзость посреди полного краха.

Меня тут же развернули и потащили к выходу. Я грустно попращался со стаканом сомнительной жижи оставшейся на тумбоче с медицинским инструментом.

***

Самаэль стоял в своём тронном зале перед панорамным окном, сквозь которое виднелись дома верхних яров — не как карта на экране, а как живая, язва домов среднего класса. Дома были разных высот под потолком с искусвенным освещением солнца. Свинцово‑серая поверхность была изрезана шрамами дорог, по которым шли усталые люди.

Помещение тонуло в полумраке — лишь холодный свет от окна и редкие дрожащие огоньки неоновых ламп на стенах разгоняли тьму. Свет едва справлялся с тенями: они цеплялись за углы, за колонны, за резные барельефы, словно не хотели уступать даже этой крохе света. В воздухе витал запах озона и старой пыли, смешанный с чем‑то металлическим — будто само пространство здесь помнило о пролитой крови и остывшем железе. Где‑то в глубине зала тихо щёлкал робот-уборщик, проверяя состояние систем, и этот монотонный звук только подчёркивал тишину, тяжёлую, как свинцовый плащ.

Самаэль стоял в полный рост, закинув руки за спину. Его поза казалась спокойной, почти отстранённой, но в этой неподвижности чувствовалась натянутая струна: он не отдыхал — он копил силу, как шторм копит молнии перед первым ударом. Каждый его вдох был выверен, каждый взгляд, брошенный на планету, взвешивал тысячи переменных. Он обдумывал стратегию поведения с предстоящим гостем — не просто тактику разговора, а целую цепь вероятностей: как тот войдёт, что скажет первым, как отреагирует на молчание, на тень, на сам воздух этого зала. Для лидера опустошителей даже тишина была оружием, и он умел ею пользоваться.

— Ты вовремя, — вдруг произнёс Самаэль, будто вытолкнул слово в густую тишину зала, не оборачиваясь. Голос его прозвучал ровно, без пафоса — так говорят те, кто привык, что их слышат даже сквозь стены.

Из тени, где мрак цеплялся за выступы каменной кладки, бесшумно выступил силуэт. Высокая, поджарая, с длинной косой за спиной, она двигалась с той особенной грацией, что бывает не у танцоров, а у хищников: ни лишнего шага, ни дрожи в мышцах — только расчёт и текучесть. Она подходила медленно, почти бесшумно, словно проверяя, заметит ли её сам воздух в зале. И знала: заметит. Только Самаэль всегда знал, где и откуда она появится.

— Я не удивлена, что ты знаешь о моём присутствии, — прошептала она, остановившись в паре шагов от него. В её голосе не было вызова, только усталое признание правила этой игры. — Новое задание?

Лорд по‑прежнему не отводил взгляда от окна, где верхний яр был как карта его военных действий. Лишь пальцы чуть сжались, выдавая напряжение, спрятанное за неподвижностью. Он словно пытался удержать в себе вспышку гнева, не дать ей вырваться наружу и нарушить холодную безупречность своего облика.

— Не совсем, — наконец отозвался он, и в этом монотонном голосе впервые скользнула колючая нотка. Самаэль резко перевёл взгляд на девушку — холодный, тяжёлый, как взгляд статуи, которая вдруг ожила. Он шагнул к столу, где грудой лежали бумаги, отчёты и протоколы, испещрённые пометками, будто кто‑то рвал их на части и снова склеивал. Поверх документов лежал тонкий планшет с данными — поцарапанный, будто его вытаскивали из горящего транспорта.

— Объект по твоей наводке был захвачен. Миссию можно считать успешной… наполовину, — он выдержал паузу, давая словам осесть, как пеплу после пожара. — Твоя информация по местоположению гнезда конструктов, для которого мы готовили вторую группу, оказалась пустой.

Девушка слушала, не моргая. Её поза не изменилась: руки скрещены, плечи чуть опущены, но в этой расслабленности чувствовалась натянутая пружина. Она не оправдывалась — она ждала, когда он выложит всё. Даже в её неподвижности была своя сила: спокойная, уверенная, выкованная в десятках схваток и ночных рейдов.

Самаэль сделал ещё одну паузу, словно взвешивал каждое слово на невидимых весах, где на одной чаше лежала вина, а на другой — выживание.

— Место, где был захвачен объект, атаковали эти мерзкие твари, — голос его чуть дрогнул, и это было страшнее крика. — Мы потеряли больше половины отряда. Там, где, по всем данным, не должно было быть ничего, кроме пары семей мутантов и самого объекта по твоей наводке. Вторая группа едва успела прийти на помощь. У тебя есть мысли на этот счёт?

Наёмница чуть помолчала, будто прислушивалась не к словам, а к тишине между ними. В зале вдруг стало слышно, как где‑то далеко, за стенами, лязгает металл и гудят вентиляционные шахты — будто само здание шептало свои секреты. Она чуть наклонила голову, и в этом едва заметном движении читался вопрос, который она не хотела задавать вслух.

— В отчётах твоей второй группы наверняка есть подтверждение, что они пришли точно в то место, куда я указала, — произнесла она спокойно, но в этом спокойствии звенела сталь. — Кто их спугнул — мне неизвестно. Но у меня есть догадка: вся эта орда ушла в вашем направлении. Что‑то привлекло их внимание к вам. Что‑то… или кто‑то.

— Что‑то или кто‑то… — Самаэль буквально обсосал эту фразу, задержав её на языке, как горький яд. На секунду он задумался, затем грузно опёрся ладонями о стол, будто ему вдруг понадобилась опора. — Ты понимаешь, что я обязан тебя арестовать с последующими обвинениями и казнью? Эта ошибка, не важно чья она была, угражала лорду опасностью.

— Естественно, лорд Самаэль, — она подошла к столу ближе, но не сделала ни шага за черту, которую он сам когда‑то обозначил: «не ближе трёх шагов, если не хочешь, чтобы я видел в тебе угрозу». — Но если вы надеетесь, что я начну сейчас умолять или оправдываться, то вы глубоко ошибаетесь. Мои источники верны. Я не могла ошибиться. Была нестандартная ситуация, мой лорд, к которой вы не были готовы.

Самаэль на мгновение замер, позволяя себе ту самую слабость, которую позволял лишь в одиночестве: он прикрыл глаза, будто пытаясь стереть из памяти образы павших бойцов. Со своими амбициями он позабыл о мерах собственной самозащиты — слишком увлёкся разбором ситуации, слишком хотел верить, что знает все переменные. Но он решил проверить эту наёмницу. Её пульс, едва заметный на тонкой жилке у виска, был стабилен. Её уверенность не была бравадой — она была выстроена на опыте, на сотнях решений, принятых в темноте и под огнём. Врёт ли она? Возможно. Но факты — есть факты. Он посчитал, что небольшая группа не привлечёт большого внимания. И основной видимый отряд «Белла» должен был отработать чётко. И это было верно. Но лишь отчасти. Нестандартные ситуации случаются всегда. Даже сам губернатор когда‑нибудь делал просчёты — хотя вслух об этом не говорили.

Лорд с полминуты обдумывал, не спеша делиться мыслями. Лишь сухо скривил губы, будто сам вкус этих размышлений был ему неприятен. Он понимал, что скоро придёт Амелия, чтобы обсудить вопросы по отчётам Деониса, и визит этой наёмницы, которая когда‑то служила в банде , в это время будет крайне нежелателен. Он тяжело вздохнул — звук, редкий для него, почти забытый.

— Тем не менее, отчёт о ситуации дошёл до лордов. Я вынужден отправлять отчёты, чтобы не потерять статус моей деятельности в Нексусе. То, что мы видели в стоках, это катастрофа, которая может привлечь сюда целую армию чистильщиков. И это может ударить по экономике самого Помпей-Приуса. А конфликт полномочий мне не нужен.

— Вы уходите? — голос наёмницы был тих, но в нём проскользнуло едва заметное беспокойство — такое, какое появляется, когда понимаешь, что привычный порядок вещей вот‑вот рухнет.

— Мы обязаны отступить в тень, — кивнул Самаэль, снова устремив взгляд к окну, где верхний яр продолжал давить своим мрачным величием. — Если нет желания попасть под кулак очищения нижних яров, твои услуги мне бы понадобились в других городах.

## ГЛАВА IV

Что в черном чемодане?


Меня волокли по коридору, будто я был не человеком, а мешком с отходами. Стальные импланты в пальцах охранников щёлкали, словно челюсти падальщиков, а хватка была такой, что рёбра ныли от каждого рывка. Я не сопротивлялся: сил не осталось, да и смысла в этом тоже не было.

Коридор тянулся вперёд, будто его выгрызли в сплошной массе строительного прометия. Стены из грубого камня покрывала плёнка конденсата из гидравлического масла — капли стекали вниз, напоминая застывшую бирюзовую кровь. Свет здесь не горел по-настоящему: лишь полоса неонового стержня по обеим стенам выхватывала из темноты обрывки реальности, чтобы тут же снова швырнуть всё во мрак.

Высокая гермодверь, больше похожая на ворота склада, разъехалась в стороны. Мы прошли внутрь, и предыдущий полумрак для меня теперь казался ярким полуденным солнцем — свет тут давали лишь редкие аварийные лампы. Из-за этого тени казались живыми: они шевелились, тянулись, будто хотели ухватить за лодыжку и утянуть вниз, туда, где кончается даже отчаяние.

Когда меня швырнули в клетку, она лязгнула, точно пасть железной твари, наконец захлопнувшая зубы. Я едва устоял на ногах, но клетка не дала упасть — просто приняла, как яма принимает труп.

Внутри пахло сыростью, кислым потом и чем-то ещё, от чего желудок сжимался в тугой узел. Казалось, тут годами копилась чужая беда, и воздух насквозь пропитался ею. Этот запах въедался в кожу, оседал на языке неприятной горечью, и даже вдох казался предательством — словно ты добровольно глотаешь чужую боль. Пол был решётчатым: сквозь дыры тянуло холодом, и этот сквозняк не просто обжигал кожу — он будто вытягивал из тела остатки тепла, словно сама клетка хотела высосать из меня жизнь по капле. Я знал, что под ними — стоки и дренаж: видел такие сотни раз на нижних палубах Приуса. Но сейчас эти отверстия казались не инженерным решением, а голодными пастями, готовыми проглотить всё, что от меня осталось. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за них, по спине пробегал липкий холодок, а в голове вспыхивала одна и та же мысль: «Ещё шаг — и ты просто провалишься вниз, туда, где уже никто не крикнет».

В углу стоял бак с мутной водой. Жидкость внутри была серовато-зелёной, с маслянистой плёнкой на поверхности, и пахла железом и химией — будто её слили из системы охлаждения реактора. Разогнав пятно на поверхности руками, я припал к баку и жадно глотал воду, чувствуя, как по шее стекают холодные струйки. Вода царапала горло, отдавала горечью и запахом ржавчины, и на секунду показалось, что желудок сейчас вывернет наизнанку. Но я глотал дальше. Главное — хоть на миг заглушить эту сухую, царапающую боль, которая стала такой привычной, что я почти её не замечал. Каждый глоток был не просто водой — это была маленькая победа над жаждой, над слабостью, над тем, что пыталось меня сломать.

Наглотавшись мутной воды, меня едва не стошнило, но я сдержался. Оглядевшись, заметил в углу какой-то матрац — вернее, то, что когда-то можно было так назвать: старая вата, обтянутая гнилой тряпкой. Ситуация была неважной. Но мне приходилось спать и не в таких условиях. В стоках Приуса это сочли бы роскошью. Я присел на него и обнаружил под боком скомканную простыню — жёсткую, пахнущую плесенью, но всё же ткань. «Да это почти палата лорда!» — усмехнулся я про себя. Эта колкость, брошенная в пустоту, вдруг немного сняла напряжение: будто я снова мог язвить — а значит, ещё не сломался.

Тело всё ещё ныло, каждая мышца кричала от усталости, а синяки, казалось, пульсировали в такт биению сердца. Я осторожно улёгся, натянул простыню до подбородка и замер. Пусть вокруг хоть весь мир рушится — сейчас меня защищала решётка, и впервые за долгое время я чувствовал себя… не в безопасности. Скорее, в короткой, хрупкой паузе между ударами. И этой паузы мне хватило, чтобы на секунду закрыть глаза и просто дышать.

Я затылком чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, липкий, будто кто-то водил по коже ржавым лезвием, проверяя, где тоньше. Он давил так, что даже дышать становилось труднее — словно воздух в отсеке сгустился, пропитавшись чужой усталостью и страхом.

Я открыл глаза медленно, будто каждое движение стоило капли сил, и повернул голову в сторону. Напротив была ещё одна клетка, и в её густой тени точно кто-то сидел. Я прищурился, всматриваясь в полумрак, пока тьма не начала отдавать очертаниями. Да, там точно кто-то есть. Фигура сидела неподвижно, почти сливаясь с металлической обшивкой склада, и только редкие вспышки аварийных ламп выхватывали из темноты то когтистую кисть, то белёсый отблеск глаз.

— За что тебя сюда? — спросил он так тихо, что голос прозвучал не как звук, а как царапина по нервам. Хрип и гортанные нотки делали каждое слово чужим, словно он давно не говорил вслух, а только шептал в пустоту.

— Отвяжись, — только и бросил я, не глядя на него, плотнее подтягивая к себе жёсткую, пахнущую плесенью простыню. — Дай поспать.

— Понимаю, — монотонно отозвался он, и в этом слове не было сочувствия — только знание, выжженное долгим ожиданием. — Это единственное, чем тут можно заняться.

— Угу, — буркнул я. — Раз только это тут предлагают, я этим и займусь.

— Жаль… А я хотел пообщаться.

— Пообщайся со стеной, — сухо отрезал я.

И он умолк.

Тишина в отсеке была не пустой — она была тяжёлой, плотной, будто сама клетка накопила её за годы чужих страданий. Даже гул вентиляции звучал как далёкий стон, который никто не услышит. Я почти убедил себя, что теперь можно закрыть глаза и провалиться в забытье, пусть даже на пару минут.

Но в голове вдруг вспыхнул чужой шёпот — резкий, пронзительный, как осколок стекла, воткнутый в висок:

«КОРОЛЕВА… Я НЕ СЛЫШУ ПРИКАЗОВ… УСЛЫШЬ МЕНЯ… УСЛЫШЬ МЕНЯ…»

Он ворвался в сознание не как мысль, а как боль — острая, внезапная, выворачивающая изнутри, будто кто-то сжимал мозг в кулаке. Я не выдержал и чуть повысил голос, сам не замечая этого:

— Да заглохни ты уже!

Голос пропал моментально, будто его срезали ножом. На секунду я даже не поверил в эту тишину. Просто выдохнул, чувствуя, как напряжение чуть отпускает плечи, но вместо облегчения пришла другая тяжесть — тяжёлое предчувствие, что тишина эта ненадолго.

— Что ты сказал? — будто отойдя от шока, спросил незнакомец. Голос его дрожал, и эта дрожь отдавалась где-то под рёбрами, как эхо чужого страха.

— Я говорю, заглохни уже. Достал со своей королевой. Дай поспать, — буркнул я, снова устраиваясь на старом матрасе, который скрипел и пах плесенью, как склеп, забытый всеми святыми.

— Но… Это невозможно… — вдруг резко подался он к решётке, и металл звякнул под его хваткой, будто клетка сама испугалась этого движения. — Почему… Я тебя не слышу!

— Оглох? — холодно ответил я, поудобнее подтягивая простыню, которая царапала кожу, как наждак. — Вызови медика.

— Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ! — вдруг взвыл он, и этот крик прозвучал не снаружи, а где-то внутри моей головы, сливаясь с тем самым голосом, будто они были одним и тем же.

Тут я резко открыл глаза. И в этот миг всё встало на свои места, как сломанные кости, которые вдруг встали ровно — и от этого стало ещё больнее. Я понял, что слышал не его голос. Я слышал его трансляцию мозга. Он взывал к своей королеве через голос в голове, а я улавливал это, как будто ловил чужую частоту, на которую не должен был настраиваться. Он был заражён вирусом. Не до конца, чтобы быть перемолотым, но и не слабо, чтобы оставаться человеком. Новый вид конструктов?

— ТЫ НЕ ИЗ НАШИХ. ТЫ… КТО ТЫ ТАКОЙ?!

«КОРОЛЕВА… ОН ЗДЕСЬ… ОН РЯДОМ… УБИТЬ… УБИТЬ… ЗАРАЗА…» — голос снова накатил, ещё громче, ещё яростнее, теперь уже не просящий, а приказывающий. Он бил по вискам, заставлял зубы сжиматься до хруста, и казалось, что ещё немного — и барабанные перепонки просто не выдержат.

«КОРОЛЕВА… МНЕ СТРАШНО… УБИТЬ… УНИЧТОЖИТЬ… ПРОШУ… НЕ ОСТАВЛЯЙ… ПРИДИ КО МНЕ… СТРАШНО…»

Слова сплетались в один сплошной вой, который не оставлял места ни мыслям, ни страху, ни даже боли. Оставалось только одно желание — заглушить его любой ценой.

Я поднялся, пересиливая боль в рёбрах и тупую ломоту во всём теле, которая тянула вниз, как якорь. Ноги чуть подкашивались, но я подошёл к решётке и, глядя прямо на него, с яростью прошипел, перекрывая этот бесконечный шёпот:

— ЗАТКНИСЬ!!!

Мужчина резко отбежал от решётки, как от чего-то ужасного. С глухим шлепком он врезался в стену и сполз на пол. Это не был физический удар. Это был ментальный шок. Он отпрянул от страха. Со мной говорил вирус. Вирус, который способен уничтожить целые цивилизации, столкнулся с человеком, который оказался ему не по зубам. Он подтянул к себе ноги, обхватив их дрожащими руками, и я видел, как они трясутся. Его тонкие пальцы впивались в собственные колени, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не сорваться и не броситься на решётку.

Он не отводил от меня взгляда. В его почти бесцветных глазах не было жажды убийства, не было той звериной ярости, которую я ожидал увидеть. Там был только страх. Чистый, первобытный, такой, какой бывает, когда ты впервые понимаешь, что ты один и никто не придёт на помощь.

Это и был его первый раз. Он потерялся. Он был не охотником — он был загнанным зверем, который не знает, куда бежать, и уже не верит, что выход вообще существует.

Голос в голове наконец стих, оставив после себя только звенящую пустоту в ушах, в которой каждый звук казался предательством. И в этой тишине я слышал лишь тихий, прерывистый хлюп — как будто он сдерживал рыдания, пытаясь остаться хотя бы чуточку похожим на чудовище, которым должен быть.

Я стоял, уставившись на него пожирающим взглядом. Моё естество всей душой сейчас его ненавидело. Я понятия не имел, что на меня нашло. Просто всем естеством — кажется, окажись он по эту сторону решётки — я бы разорвал его в клочья. И он это чувствовал. Наверное, от этого и скулил. Но мне было всё равно. Мне хотелось спать, а этот кусок вонючего мяса мешал.

Чуть успокоившись, я процедил ему в тень — словно накидывал намордник взбесившейся псине, которая до этого рвала воздух зубами:

— Ещё один писк из твоей пасти — и… — запнувшись, я осёкся. «А что „и“? Я тут, он там. Не достану. Да если и достану, он физически сильнее меня». — Ну, ты понял! Спи давай, — многозначительно ответил я, будто он действительно оценил серьёзность моих намерений.

Я уже отвернулся от клетки, чтобы прилечь на «уютный» матрас, представив, как мирно засыпаю в этой благословенной тишине, но тут раздался краткий глухой рёв сирены, и гермодверь раскрылась с тяжёлым механическим вздохом. За ней была огромная клетка — высотой и шириной с саму гермодверь. Она была плотно накрыта брезентом, потемневшим от копоти и машинного масла. Я даже немного удивился, что она пролезла в проём. Её протащили на гравиплатформе двое охранников мимо моей клетки — платформа едва слышно гудела, сопротивляясь чудовищному весу. Я услышал какой-то тихий гулкий рык под брезентом и лязганье цепей, будто внутри ворочалось что-то огромное и очень недовольное.

«Что они, мать твою, притащили сюда?» — вопрос в моей голове повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как пар в сыром отсеке.

Охрана оставила эту клетку у стены. Гравиплатформа отъехала, и решётка с гулким стуком упала на пол — звук отозвался в груди неприятным эхом.

— Надеюсь, с этим проблем не будет, — произнёс первый охранник, поправляя ремень с подсумками. — Беатрисс сказала быть с ним поосторожнее.

— Лорд заверял, что клетка из особого сплава титана и хрома. Выдержит.

— Если не выдержит, будет повод опробовать мою пушку, — гулко рассмеялся первый, похлопав по громоздкому дробовику на бедре.

— Встань в очередь, — с вызовом ответил другой, и они уже направились обратно к гермодвери, к выходу.

Первый охранник вдруг остановился напротив клетки недоделанного конструкта.

— Смотри-ка, а этот тих, — с изумлением заметил он. — Что это с ним? Больше не пытается дерзить и перегрызть нам глотку. — Он перевёл взгляд на меня, прищурившись, будто пытался прочесть ответ по моим глазам.

— Ты его так? — в его голосе был скорее не вопрос, а насмешка. Если бы я сказал, что да, он бы смеялся до самой своей каюты. Я лишь пожал плечами.

— Пойдём, — поторапливал напарник. — Уже принял свою судьбу и ждёт, что с ним будет.

Они направились к выходу.

— О, а тут случай был. Мы с пацанами поймали синего. Ну, знаешь, этих, из одержимых. Так этот хер клетку зубами перегрыз и помер... — засмеялся первый. — Представляешь? Собственный зуб в мозг ему вошёл, прикинь?..

Оба засмеялись.

Гермодвери закрылись с глухим, окончательным лязгом, отрезав их отдаляющиеся голоса, а по полу прошла короткая вибрация.

Проводив их взглядом, я прижался лицом к решётке — чуть высунулся наружу, вцепившись руками в прутья. Сон пропал начисто.

Я перевёл взгляд на скулящего и что-то бессвязно бормочущего в углу своего вольера заражённого, потом на таинственную клетку под брезентом. Мне не было страшно — я уже забыл, что это такое. Осталась лишь жгучая, почти болезненная любознательность.

«Мутант? Особый вид конструкта? Какой-то другой вид? Или усыплённый голем?» — мысли метались, цепляясь за каждую деталь: глухой рык, короткий лязг цепи, будто кто-то лениво ворочался под тканью.

— Может, Амелию решили усмирить? — одними губами произнёс я и сам себе улыбнулся, представляя, как она там сидит.

Но улыбка растаяла в ту же секунду.

Мысли подбрасывали всё новые образы, но ни один не казался достаточно убедительным, чтобы объяснить эту тяжёлую, неподвижную угрозу под брезентом. «Нет, это не Амелия…» — снова попытался я пошутить над собой, но шутка вышла пустой. То, что скрывалось за плотной тканью, изумляло своей массой. Усыплено транквилизаторами? Возможно. Хотя химия — вещь временная и требует постоянных инъекций. А тут стояла такая тишина, будто не химия, а сама пустота глотала любые попытки вырваться.

Я отлип от решётки, нащупал матрац и сел, не отводя взгляда от таинственной клетки. Она будто смотрела на меня в ответ — тяжёлым, немигающим взглядом неизвестности.

— Ты не боишься… — тихо прошипел мужчина, словно спрашивая разрешения говорить. — Ты… ты пуст…

— Я что сказал? — грубо оборвал я, напоминая ему заткнуться.

Мужчина умолк. Теперь в его тишине слышалось лишь подчинение.

Я незаметно для себя уснул. Проспал несколько часов. Или больше. Не знаю — слишком устал даже для того, чтобы любопытство держало меня в сознании. Уснул быстро, без сновидений. Мирно, спокойно, тихо. Как будто тьма нежно меня убаюкала. Я ждал этого всё последнее время.

«Я… Я ЕГО НЕ УДЕРЖУ… ЭТО ЗЛО… АБСОЛЮТНОЕ… ЗЛО… Я ДЕРЖУ ЕГО… ЗАЧЕМ ОНИ МЕНЯ… ПОЙМАЛИ… ЗАЧЕМ... БЕА... БЕЛЛА... НЕТ... УБЕЙТЕ… УБЕ… УБИТЬ!!!…»

Последний вопль был настолько сильным, что буквально вытолкнул меня из сна. Я резко распахнул глаза и первым делом глянул на мужчину. Назвать его человеком было уже сложно. Он словно замер в процессе превращения из человека в массу. Половина его тела приобрела неестественный фиолетовый оттенок, походивший на трупные пятна. Верхняя часть, включая голову, оставалась нормальной, но в глазах уже виднелись помутнения. Мозг его уже частично был заражён, судя по телепатии. Он молчал и тихо сопел — казалось, спит.

«Спят ли вообще эти твари? Этот — возможно.» — мысль скользнула по краю сознания, пустая, почти механическая, будто я просто разминал очнувшийся мозг. Сейчас этот вопрос интересовал меня меньше всего.

Усевшись на матрас, я поджал под себя ноги и положил руки на колени, свесив их. Взгляд сам собой потянулся к таинственной клетке. И тут я заметил: она чуть шелохнулась. Цепи лязгнули, и раздался глухой, но ощутимый рык — такой низкий, что его не столько услышал, сколько почувствовал телом, как вибрацию, ползущую по полу и сквозь решётку прямо в кости. Что-то внутри было размером с саму клетку, а может, и больше.

Я провёл правой рукой по голове, поправил волосы — и только тут снова вспомнил, что меня обстригли. Вздохнул. Попутно потрогал гладкое лицо и на секунду замер: эта простая человеческая привычка на миг вернула мне ощущение самого себя. Будто, касаясь кожи и волос, я мог убедить себя, что всё ещё остаюсь собой, а не просто куском мяса в железной коробке.

И тут снова раздался краткий гул сирены. Гермодверь отошла в сторону, и в отсек вошли те самые два охранника. Перебрасываясь весёлыми фразами, чтобы скрасить рутину, они шли прямо к моей клетке.

— Собирай манатки, червяк, — с издевкой рявкнул один, остановившись у решётки и постучав по прутьям перчаткой — так, будто проверял, не сгнила ли сталь. — Лорд обычно ждать не любит.

Я не пошевелился. Секунду просто смотрел на них, стараясь запечатлеть каждую деталь: потёртую броню, усталые, но насмешливые лица, тяжёлый блеск оружия. Потом медленно, будто каждое движение стоило капли сил, поднялся. Матрас скрипнул и выдохнул затхлый запах сырости — словно и он не хотел меня отпускать.

Задержал взгляд на клетке под брезентом. Та снова шевельнулась, и по металлу пробежала короткая дрожь. На миг показалось, что под тканью кто-то или что-то повернулось прямо ко мне — будто почуяло, что я ухожу. И от этого взгляда, пусть даже рождённого моим воображением, по спине скользнул холодок, совсем не похожий на привычный сквозняк отсека.

Мужчина, до этого казавшийся спящим, вдруг приподнял голову. Наши взгляды на долю секунды встретились. В его бесцветных глазах не было ни угрозы, ни ненависти — только странная, нечеловеческая пустота, будто он вдруг осознал, что остался совершенно один со своим демоном.

— Ты уходишь, — прошептал он, и в этом шёпоте не было насмешки — лишь тихое признание факта.

Мне было абсолютно плевать на судьбу этого человека. Меня волновало, что будет со мной. Отпустят так или ещё помучают? Или, быть может, посадят рядом с этим полуконструктом? В любом случае мы с ним чем-то похожи...

Охранник нетерпеливо дёрнул решётку.

— Шевелись, давай!

Я сделал шаг вперёд. Решётка открылась с визгом, резанувшим по ушам, словно лезвие по нервам. Я вышел из клетки, и на секунду мне показалось, будто воздух в отсеке стал чуть чище — будто до этого клетка удерживала собственный затхлый пузырь, пропитанный чужим страхом и отчаянием.

Не обернулся ни на мужчину в клетке, ни на таинственную клетку под брезентом. Если я это сделаю, то, возможно, просто остановлюсь. А остановиться сейчас означало бы сломаться.

— Давай, двигайся, — рявкнул второй охранник, подталкивая меня в спину холодной, кибернетической рукой.

Я пошатнулся, но удержался на ногах. В груди что-то кольнуло — то ли от рывка, то ли от понимания, что пути назад больше нет.

Они повели меня по коридору — мимо прометиевых стен, мимо мигающих аварийных ламп, выхватывавших из темноты то кусок пола, то ржавую трубу, то тень, казавшуюся слишком большой для обычного угла. Каждый шаг отдавался в теле тупой болью, но я шёл. Не потому что хотел, а потому что, если остановлюсь, уже не смогу сделать следующий шаг.

Впереди ждала встреча с лордом. Что она принесёт — казнь, очередные пытки, вживление импланта ради сканирования моей памяти или, может быть, шанс, — я не знал. Но одно было ясно: моя жизнь больше не принадлежала мне. Она стала частью чужой, огромной игры, где я был лишь пешкой, которую беспрестанно двигают и изучают.

Гермодверь впереди раскрылась, впуская полосу холодного, стерильного света неона — совсем не такого, как в стоках. Там, за ней, начинался другой мир: мир власти, протоколов и безжалостной логики Помпея-Приуса. Мир, где даже тишина звучала как протокол.

Я глубоко вдохнул — не от страха, а от усталости. Сил не осталось даже на привычные колкости в адрес этих «шутников». Я был настолько вымотан, что предложи мне поцеловать тухлого слизня — я бы вышел за него замуж. И шагнул вперёд, будто собирался нырнуть в ледяную воду.

## ГЛАВА V

Пепел и Прах

Гермодверь за моей спиной закрылась с глухим гидравлическим вздохом, отрезав шум тюремного блока. Здесь, на средних этажах замка, воздух пах иначе — стерильной чистотой озона, холодной смазкой и резиной, пропитанной душистым дарием. Охрана вела меня под руки, переговариваясь вполголоса и делая ставки, чем закончится аудиенция в зале Самаэля.

Зал лорда ничуть не походил на тронный из сказок нижних стоков. Никакого золота или показной роскоши — только матовый тёмно-серый металл переборок и панорамное окно-экран, транслировавшее жёлто-серую панораму верхнего яра. Город казался исполинским шрамом на теле мира, покрытым желтоватым туманом.

Самаэль стоял у проекционного стола, неподвижный, словно отлитый из адамантия. Когда я вошёл, он даже не повернул головы.— Благодарю, — сказал он охране. — Оставайтесь за дверью, пока не вызову.Его голос прозвучал ровно, без привычной скрытой угрозы, отчего стал ещё более зловещим.

Я оглянулся вслед уходящей страже и, прихрамывая на левую ногу, подошёл к столу. Вместо того чтобы сесть на предложенный стул, я плюхнулся прямо на столешницу. В таком положении мне было просто удобнее скрывать боль.

Самаэль как-то странно посмотрел на меня, будто изучая белое пятно на прозрачном фоне. Он сделал жест рукой над столом, активируя сенсорный экран. В воздухе передо мной вспыхнула полупрозрачная голограмма модели человеческого тела — скорее всего, моего. Сначала это вызвало лишь отстранённый интерес, но когда изображение увеличилось до клеточного уровня, я изумился. Не потому что понимал суть происходящего, а просто потому, что такие проекции мне доводилось видеть впервые.

— Твой эпидермис, — сухо начал Самаэль, указывая длинным пальцем на мерцающую кожу голограммы. — Уровень токсичной абсорбции соответствует десятилетиям жизни рядом с кислотными стоками Помпея-Приуса. Но обрати внимание на митотическую активность клеток.«Митотическая... Чего?», — подумал я, пытаясь изобразить понимание.

— А можно как-то попонятнее? Скажем... Как для дурачка, который ни разу не слышал таких умных слов?Самаэль даже не вздохнул и кинул на меня тяжёлый взгляд:

— Я буду объяснять так, как нужно. Мне важно не то, чтобы ты понял, а чтобы информация была максимально ёмкой для протокола. — он сделал паузу, чтобы дать точно понять, что ему плевать понимаю ли я его или нет. Мы из разных миров и сейчас он не намерен опускаться до моего. И продолжил — Так вот... Ты восстанавливаешься быстрее, чем сгораешь. Это даже не мутация и не заражение… — Он хмыкнул, будто видел это впервые, и почесал подбородок. — Это крайняя степень человеческой адаптации.

Он провёл ладонью сквозь проекцию, спускаясь вдоль позвоночника. Изображение стало прозрачным, обнажая нервную систему.

— А вот здесь начинается самое интересное. То, что ты называл последствиями укуса вормшера...

— Кого? — не понял я.

— Тех червячков, что кусают во сне, — сухо напомнил он.

— А, эти. — понял я.

— Эти клетки, — он ткнул в чёрные мёртвые пятна на голограмме, похожие на обугленные кратеры, окружённые кольцом чегото непонятного, — мертвы уже более десятка лет. Что-то выжгло твой нижний отдел нервной системы, когда ты был юнцом. Боль от такого должна была убить тебя или превратить в пускающего слюни идиота. — Он прищурил на меня один глаз, словно сомневаясь в своих словах. — Но она просто... остановилась здесь. Твоя нервная система обрезала саму себя, чтобы локализовать угрозу.

Проекция поднялась выше, фокусируясь на головном мозге. Внутри него зияли тёмные провалы, похожие на высохшие русла рек.

— Октавиус потратил несколько часов на картирование твоей синаптической сети. И нашёл... Это.

Я смотрел на дыры в собственном мозгу на голограмме.— Что это? — Мой голос прозвучал хрипло.— Физическая деградация лимбической системы. Или, говоря твоими словами: это центры эмпатии, страха, привязанности. Они атрофированы. Не подавлены воспитанием, Деонис. Они вырезаны. Сожжены. Твои «врачи» ампутировали тебе способность чувствовать боль других людей так же буднично, как удаляют гангренозную конечность.— А это хорошо? Или плохо? Просто даже не знаю, как на это реагировать.

— То-то и оно, Деонис. Ты не воспринимаешь это эмоционально. Тебе вырезали то, что вызывает страх и эмпатию к людям. В том числе и к себе. Наведи на тебя револьвер и выстрели перед ухом — ты и с места не сдвинешься.

Я задумался. Моя бравада, сарказм, служивший бронёй в стоках, вдруг показался чужим. Значит, дело не в опыте выживальщика, а в том, что во мне нет нужных проводов, чтобы замкнуло от ужаса.

— Теперь о фактах. — Наконец отошёл от стола Самаэль и встал напротив панорамного окна. — По де-юре, согласно протоколам, твоё тело мы должны разложить на атомы для изучения и создания сверхсолдат для подразделения Доминатус. Согласно протоколам НЕКСУС, наличие некротических узлов неизвестного происхождения классифицируется как несанкционированная плоть. Иначе — мутация. Повреждение мозговых тканей трактуется как вмешательство антител, которые выжгли тебя изнутри. Перед законом конклава ты заражён, Деонис. — Он выдержал паузу, глядя на город за стеклом. — Моя обязанность — передать останки Октавиусу для полной деконструкции, а остатки запечатать в баночку для экспоната в музей редких экземпляров.

Тишина в кабинете стала плотной, тяжёлой. Лорд выглядел чуть расслабленным — усталым.

— Но есть де-факто. — Голос его понизился.

— Я поднял архивы после того, как узнал, что ты каким-то образом был вписан в реестр медицинского содружества Приуса. Твоя мать погибла здесь. В стоках Помпея–Приуса, как ты и говорил. Но она не всегда жила там. Ты родом из верхнего яра, из рода знатных торговцев, и твоя семья пала жертвой бюрократии и конкуренции. Мать стёрли со всех бумаг и реестров, как и тебя. Но про медицинский реестр почему-то позабыли. Или кто-то специально оставил этот след. Ты светился в списках красным кодом. И теперь мне стало интересно, как твоя мать очутилась в стоках. Я передал соответствующие документы своим людям для расследования. Пусть это будет не зря. Но меня привлекло не это…

Он медленно перевёл взгляд на меня, сделав акцент на следующем слове:— Твой отец.

Я хмыкнул, скривив лицо.

— За расследование спасибо… — новость о моём происхождении меня не впечатлила. Быть в родстве с этими напыщенными хряками меня не улыбало. — Но зачем вам мой отец? Разве он так важен? Десятки тысяч гибнут, защищая Конклав от внутренних и внешних врагов. Что в нём такого особенного?

Лорд словно прочитал мои мысли.

— Я также поднял архивы администрации Конклава Геонна. Записи о вспышке вируса-паразита в шахте GH-14 почти двадцать пять лет назад. — Подняв с пояса планшет, он сухо зачитал: — Взвод Спецподразделения Священных Львов, 3-го прайм-отряда «Виверны Хаоса». Цель: мутант класса V — Иерхорсис. Уровень опасности: демон. Задача: удержание до завершения зачистки. Потери: девяносто два процента личного состава. Статус операции: успешна. Твой отец — Виктор Кабал, лев-прайм, позывной «Клык». Время удержания: семнадцать минут. Статус: погиб.

Самаэль медленно перевёл взгляд в мою сторону. Я был слегка ошеломлён. Имя отца ничего не значило, но цифры в докладе звучали как что-то весомое.

— Семнадцать минут против сущего демона, Деонис, — произнёс он. — Представь это. Не сказки про богатырей читать, где герой одним ударом сносит голову дракону. А реальность: запах горелой плоти, рык, который глушит уши даже сквозь броню, товарищи, падающие один за другим, и ты стоишь. Потому что приказ — стоять. Потому что если ты сдашься хоть на йоту, мутант разорвет тебя на части, задача будет неисполнена, и весь сектор будет потерян. И он стоял. До последней секунды. Пока не упал.

Лорд сделал паузу, давая информации осесть.

— Как я уже сказал, он был рейном. В его крови уникальный рецессивный маркер: природный иммунитет к вирусу-паразиту, вызывающему мутацию у человека. Рейны чисто физически не способны стать мутантами. И это генетически проявилось в твоём теле. Возможно, ты унаследовал дар своего происхождения, но факт твоего невосприятия к некрораспространителям вормшеров уникален. По отчётам хирургов, они вводили некий экспериментальный токсин прямо в плодный пузырь. Тебе. Прямо в утробу.

Самаэль шагнул ближе, его глаза были холодны.

— Мёртвые клетки в твоём позвоночнике — следы химического ожога от того самого препарата. Врачи сжигали твои нервы раскалённым скальпелем, пытаясь усовершенствовать природный дар рейна. Я не знаю, сколько было таких образцов, как ты, но мне известен только один. И он сейчас передо мной. Ошибка протокола модификации сделала тебя самым чистым человеком в Помпее-Приусе.

Я попытался переварить эту информацию. Впервые за долгое время внутри шевельнулось нечто холодное и липкое. Страх? Нет. Скорее осознание собственной ценности.

— Я родился в Приусе. О чём вы? О Рейн-Прайме я слышал лишь в байках — городе-армии, которая воспитывает уникальных бойцов-героев. Говорят, даже пустынные народы Гиизы их побаиваются. Но чтоб самому быть... Вы серьёзно?

— Верно, Деонис. Ты родился здесь. Мать твоя родилась в верхнем ярусе Приуса. Но твой отец — из Рейн-Прайма. И я склоняю голову перед твоим отцом в уважении к его заслугам. Он был выдающимся воином — львом-праймом, отдавшим жизнь в борьбе с мутантом класса «демон».

Самаэль вернулся к столу. Голограмма моего мозга всё ещё висела в воздухе, выставляя напоказ пустые участки.

— Теперь мы переходим от героизма к проблеме бюрократии. — Он коснулся планшета на поясе. — Мой дрон подготовил предварительный отчёт. Если я отправлю его в НЕКСУС в таком виде, сюда прибудет другой лорд. Более фанатичный. Скорее всего, из НЕКСУС-ДЕЛЬТА. Эти ребята считают чистоту крови даром наших предков с Терры. Он увидит повреждённый мозг и сожжёт тебя заживо для чистоты человечества, чтобы спасти репутацию своего ордена, или разберёт на атомы, чтобы клонировать суперсолдат для Доминиона. Затем спустит всех собак на нижние уровни с тотальной перофикацией. Он очистит там все гепалмом, что отклоняется от человеческих норм. Для него это будет рутина, а для Помпея-Приуса это станет катастрофой. Фатальной катастрофой. Экономика будет восстанавливаться десятилетиями.

— Что такое перофикация? — не совсем понял я.

— Вычещение грязи огнем. — холодно произнес он, будто это была для него обычной рутиной.

Я сглотнул ком в горле. Впервые за долгое время внутри шевельнулось настоящее чувство — не страх, а холодный расчёт. Осознание хрупкости нити, на которой висит моя голова и судьба целого города.

— Поэтому мы перепишем истину. — Самаэль посмотрел на меня, и в его взгляде блеснул азарт исследователя. — Официально ты будешь числиться мутантом класса Альфа. Субъектом глубокого карантина для НЕКСУС. Другие ордена даже не посмотрят на такой статус мутанта. Двери твоей камеры будут заперты по протоколам, и стражи Амелии будут проверять электронные коды замков пять раз в смену. И Амелия будет ненавидеть тебя ещё сильнее, Кабал. Ведь ей придётся признать, что она чуть не убила мутанта, который оказался чище всех этих погибших дамочек внизу.

Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— Неофициально… ты выйдешь отсюда. Твои центры эмоций выгорели, зато твоя логика работает безупречно. Человек, которому нечего терять, потому что он физически неспособен бояться потери, — лучшее оружие против тех, кто прячется в тенях этого города. Я даю тебе цель. Докажи, что те мясники из Рейн-Прайма не зря превратили тебя в это.

Самаэль протянул руку над столом. Между его пальцами замерцал холодный синий свет инфопланшета с личным шифром доступа.

— Итак, Деонис Кабал. Кем ты хочешь быть сегодня? Горсткой пепла в отчёте Дельта… или альфа-аномалией, которую невозможно сжечь?

Я смотрел на его руку, на своё разбитое отражение в чёрной поверхности планшета. Затем медленно спустил ноги со стола, выпрямился и вложил свою ладонь поверх его пальцев. Кожи коснулся ледяной металл перстня с перекрестием.

— А вы умеете убеждать, лорд Самаэль, — кисло улыбнулся я. — Только не заставляйте меня цитировать песнопения доминусу.На губах лорда промелькнула едва заметная усмешка. Он активировал планшет коротким нажатием.

— Протокол изменён. Добро пожаловать, мальчик. Уверен, Амелии очень понравится эта новость. Позвать её? Или сначала выпьем вина?

Я потёр свежий шрам на шее, оставленный иглой Евы, и позволил себе первую искреннюю улыбку за последние сутки.

— Мой желудок сейчас переваривает собственный сок. Можно мне что-нибудь поесть?

Лорд молча оглядел меня ровным, понимающим взглядом и нажал сенсор на подлокотнике кресла. Дверь кабинета с шипением отъехала в сторону, впуская двоих охранников из внутренней стражи — тех самых, что недавно вели меня по коридорам.

— Отведите его в столовую для младшего состава, — приказал Самаэль, не поворачивая головы. — Обеспечьте стандартный рацион.

— Он неопределённо махнул рукой. — И найдите Амелию. Я жду её в зале совещаний — Затем перевёл взгляд на меня: в нём не было ни теплоты, ни осуждения — только холодная расчётливость. — А ты иди. Вводные я тебе расскажу позже.

Охранники переглянулись. В их глазах читалось изумление: лорд никогда не проявлял заботы о «материале». Обычно объекты Октавиуса либо возвращались в камеру сломленными, либо исчезали навсегда, становясь строчкой в архивах, которую никто не станет перечитывать.

***

Меня послушно вывели в коридор. Тяжёлые подошвы охраны гулко стучали по камню, эхом отражаясь от прометиевых стен, покрытых слоем глянцевого состава. Путь до столовой занял несколько минут — вечность в тишине, нарушаемой лишь лязгом шагов и тихим шипением вентиляционных решёток.

Охрана шла в мёртвой тишине. Эти двое, ещё недавно без умолку болтавшие, теперь словно проглотили собственные языки — будто сама атмосфера корабля высасывала из них привычную браваду.

— Так… это… — вдруг нарушил тишину один, обращаясь к другому. — Ни у кого не выиграло пари, получается?

— Слышь, это… — другой внезапно повернулся ко мне. В его интонации сквозила не столько тупость, сколько та самая выученная простота, которую штампует служба на верхних ярах Помпея: эдакий жаргон банд, только облачённый в официальную лексику конклава. — Так ты, типа, больше не мутант, что ли?

— Наверное, я им и не был, — я пожал плечами. — Я просто есть хочу. Потому и направили сюда.

Это ещё больше заставило их растеряться — и в итоге просто замолчать, переваривая несоответствие между привычной схемой «объект — камера — утилизация» и тем, что происходило сейчас.

Помещение встретило нас мёртвенной тишиной и ослепительной белизной. Столовая была пуста — время приёма пищи по внутреннему распорядку ещё не началось. Стерильная чистота здесь казалась почти болезненной; воздух пах озоном так сильно, словно дезинфекцию проводили не раз в сутки, а каждые шестьдесят минут по приказу параноидального магистра ордена. Ни одной крошки, ни одного пятна жира на полимерных столах — будто сама мысль о беспорядке была здесь ересью.

Один охранник последовал за мной, направляя к раздаче коротким кивком. Второй, не сбавляя темпа, прошёл мимо столовой — его путь лежал дальше, по приказу Самаэля. Первый молча указал мне на раздаточную линию.

Я подошёл к пищевому синтезатору. На меня уставился монитор с неоновыми помехами. Его экран выдал монотонным голосом из динамика:

[Стандартный набор: синтетический белок, стакан синтезированного молока и пачка хлеба. Приятного аппетита].

Панель под ним тихо пискнула, выдавая стандартный паёк: белый синтетический паштет, больше похожий на рисовую кашу, кубик прессованного хлеба и стакан густой синтезированной жидкости — молока.

— И без мяса? — я взглянул на охранника.

Тот лишь глянул на меня так, будто я спросил, можно ли подать к трапезе плоть мутанта. «Какое мясо? О чём ты?» — говорил его взгляд.

Я взял поднос и направился к дальнему столу у стены, отчётливо отдававшего синтетической едой, — запах, знакомый каждому, кто хоть раз питался в армии Единства.

Охранник проводил меня взглядом, убедился, что «объект» сел, после чего сам достал свой сухой паёк, тяжело опустился напротив и прислонил дробовик к ножке стола — так, чтобы ствол был под рукой, но не бросался в глаза.

— Ну? — буркнул он, вскрывая упаковку синтетического паштета. — О чём базарили? Босс так просто своих объектов не выпускает.

— Он потёр нос мизинцем, будто пытаясь стереть с себя ощущение неправильности происходящего. — Я вообще не помню, чтобы он кого-то выпускал. Либо Дельта, либо клетка, пока не сдохнешь.

Я медленно прожевал ложку белой массы в виде рисовой каши. Вкус вполне сносный. Даже аппетитный. Но даже несмотря на отсутствие соли и других добавок, он сейчас казался эталоном вкусной пищи — словно мой организм цеплялся за любую норму посреди безумия. Мой мозг работал холодно и чётко, раскладывая информацию по полочкам без участия эмоций, которые должны были бы сейчас зашкаливать: страх, радость облегчения, гнев. Ничего этого не было. Только ровный поток данных. И эта каша.

— Сказал, что я какой-то уникальный объект, который по всем показателям чист, — ровно ответил я, глядя поверх плеча охранника. — Извинился за неудобства и предложил работать в команде.

Я зачерпнул новую порцию каши, взял хлеб и почти машинально ткнул ложкой в сторону охранника — жест, который сам едва заметил, будто по привычке обозначал собеседника, когда слова давались с трудом.

Охранник замер с открытым ртом, забыв про свою еду. Такая откровенность от того, кто пять минут назад был кандидатом на плазменную утилизацию, сбивала с толку сильнее, чем пытки под лазерным ножом.

— Чего? — его широко раскрытые глаза застыли от удивления; он едва не выронил свой паёк. — А ты не врёшь?

— Зачем? — я пожал плечами. — Лорд дал мне цель, рассказал о моём отце, которого он нашёл в архивах администрации. Рейн-Прайм. Понятия не имею, где это. Он был там… этим… Вива... Рива..., Лев какой-то из Рейна... Понял только про город Рейн-Прайм и кто-то там Хаоса...

— Прайм… рейм... — повторял он, перебирая слова, и чуть поправил себя, заикнувшись и едва не подавившись паштетом. — Рейн–Прайм, «Виверны Хаоса»? — Он ещё больше удивился. — Ты уверен?

— Во! Точно! — Я снова ткнул в него ложкой, подтверждая слова. — И почему-то назвал меня рейном. — я вновь пожал плечами; это слово не имело для меня никакого значения. Он замолк, переваривая информацию — и свой паштет — медленно, словно выискивая в нём вкус. Его реакция была мне непонятна. Он словно столкнулся не с фактом, а с легендой, от которой по уставу полагалось держаться подальше.

«Рейн-Праймы так влияют на обычного человека? Ну, мне же лучше. Будет меньше вопросов», — подумал я. Я просто принимал новые вводные, словно так и должно было быть — как будто вся моя жизнь до этого была лишь черновиком, а теперь начался чистовик.

На хромированной руке охранника блеснул маленький синий экран. Появилась запись в воздухе над экраном. Он вздрогнул, схватил дробовик и поднялся на ноги, едва не опрокинув стул.

— Мать! — бросил он, выругавшись, и быстрым шагом направился к выходу, явно спеша выполнить какой-то приказ, пока тот не успел передумать.

Я вдруг остался один. Тишина стерильной столовой давила на уши, становясь почти осязаемой. Лишь этот кибернетический робот, который сменил буквы на доброжелательное лицо, смотря в мою сторону. Я посмотрел на свои руки — они были чистые, лишённые привычного слоя грязи стоков Приуса, будто с них смыли не только пыль, но и часть моей прежней жизни. Затем перевёл взгляд на недопитый напиток.

«За последние три дня это лучшее, что я ел… И единственное», — пронеслось в голове.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и стал ждать, пока меня не отведут куда-нибудь — хоть обратно за решётку. Просто хотелось наконец-то поспать. Прислушиваясь к гулу генераторов и неоновых вывесок и ламп, я закинул последний кусок хлеба в рот и допил синтетическое молоко. Впервые за долгие годы мне было спокойно. Не потому что опасность миновала, а потому что мой мозг просто не фиксировал её. Не было нужды думать, где раздобыть еду. Не было желания бежать. Остался только один важный вопрос: что для меня приготовит Самаэль?

***

Амелия вошла в зал совета, чеканя шаг о камень так, словно пыталась впечатать подошвы ботинок в палубу — звук эхом отразился от переборок, заставив кибер-слугу-писаря у стола нервно дёрнуть своей пишущей рукой. Возле стены у стола, изучая мерцающие уровни на голокарте и лениво покуривая папиросу с хло–табаком, стоял Кит Базальт — капитан корабля.

Они смерили друг друга тяжёлыми взглядами. Амелия смотрела с неприкрытой брезгливостью аристократа к портовому грузчику: пират есть пират, даже если он работает на «Нексус». Её рука рефлекторно легла на рукоять пистолета у неё на поясе. Кит же ответил ей ленивым прищуром ярко-голубых глаз; фанатичная выправка Когтей ясно давала понять, что здесь не поболтаешь ни о выдержанном вине, ни о женщинах. Для него она была ходячим опустошителем. Чистильщиком с предписанием со скверным характером.

— Группа «Белла» вернулась в полном составе, — сухо выложила Амелия, усаживаясь в кресло без приглашения напротив стола. — Несколько раненых, но боеспособны. Заражённые тела боевых подруг нашего Единства были сожжены гепалмом, остальные подняты с нижних ярусов для передачи на захоронение их домам. Тела погружены в холодильную капсулу правого крыла здания. Захваченный объект стабилизирован медиками Октавиуса и доставлен в тюремный блок... Но я не понимаю смысла его захвата. Мутанта следует выжигать, а не изучать. Несёт статус Дельта. Он опасен!

Самаэль медленно повернулся от тактического стола. Его лицо оставалось непроницаемой маской из бледной кожи, но в уголках губ залегла глубокая тень усталости. Он потёр переносицу двумя пальцами, снимая напряжение долгого дня.

— Это не мой приоритет, Амелия, ты же знаешь, — ровно произнёс он. — Я сжёг бы эту органическую аномалию в гепалме в момент обнаружения, будь моя воля. Однако объект понадобился куда более высокой структуре, чем наш. Гепалм, которым мы поливаем гнезда конструктов, разработали поставляют нам именно они. А статус лорда гласит: «Всегда нужно платить по счетам». И ради этих счетов нам пришлось, к сожалению, потерять хороших бойцов.

Он сделал пасс рукой, и над столом вспыхнула копия медицинского отчёта Октавиуса, проецируемая прямо в спертый воздух мостика.

— Зато у меня есть другие новости. О чистой крови второго объекта. Я поднял архивы «Нексус», и выяснилось вот что.

Амелия наклонилась вперёд, её пепельная чёлка упала на плечи. Её чип на виске коротко блеснул синим светом. Она вперилась взглядом в голографические строки, вслух проговаривая ключевые моменты сухим, механическим голосом:— Виктор Кабал… Рейн-Прайм… «Виверны Хаоса»… Семнадцать минут удержания против мутанта класса «Демон»… Экспериментальная инъекция…

Она резко откинулась назад, скрестив руки на груди.

— Я знаю о «Вивернах Хаоса». Их отряд героический. Почти легендарным. Некоторые из моих подруг лично воевали с ними бок о бок. К чему мне эта информация?

— В стоках Приуса он стал настоящей язвой, — продолжил Самаэль, глядя куда-то сквозь панорамное окно-экран, где высыхал верхний яр после искусственного дождя. — Бюрократия Помпея-Приуса — это жестокая штука, агна. Им неизвестны слова «Герой», и хоронят их пачками, потому что какой-то писарь в отчетах забыл поставить галочку на планшете.

Амелия поджала губы так сильно, что они превратились в белую нить.— Вы отдаёте себе отчёт, лорд? И как он поможет нам с некровирусом? Вы же понимаете, что выжечь его можно только гепалмом? А этот червь, хоть и сын воина, может быть его носителем неизвестного вируса, который прямо сейчас переносит его споры в верхние ярусы.

— Естественно, я отдаю себе отчёт, Амелия, — поняв природу её озабоченности, кивнул он.

— Факты показывают, что казнить мы его не имеем права. И если бы не медицинский реестр, я бы отдал его в «Нексус» для дальнейших изучений. А там ребята особо в в отчеты не смотрят. — Самаэль выложил второй козырь на стол с медицинскими печатями о подлинности. — По законам аристократии половина свиты тут присутствующих должны кланяться ему в ноги. Включая тебя, Амелия.

Амелия удивилась и ухмыльнулась, приняв это за злую шутку.

— Не смейся, Амелия. — Он сдержал серьёзное лицо. — Если документы подтвердятся выше, то я вынужден буду ему их предоставить. И лорд Паркус обязан будет освободить имущество Дома Милордов Дориана. Это даже выше моего статуса. Но есть другое... Этот человек сейчас куда важнее того гнезда конструктов, ради которого погибли твои сестры, и важнее всех лордов, которые купаются в лучах солнца наверху. — Он с грустью выдохнул, принимая скорбь по утрате боевых активов. — Поэтому я дал ему надежду, но пока не дал ходу документу... — Самаэль мрачно улыбнулся и приподнял указательный палец вверх, уточняя: — Пока! Случайности происходят, но то, кого мы взяли — это нужно назвать чистой удачей. Печальной, но удачей. Для большинства его давно уже нет. Пережиток истории. Стёрт со свитков его дома... И его появление перевернёт верхушку с ног на голову. Именно поэтому пока наш секрет останется в тайне среди нас для куда более важной миссии. — Самаэль глянул на Кита. Кит пожал плечами, всем видом показывая, что ему вообще плевать. Самаэль продолжил:

— Он чист перед Нексусом. Более того, он уникален. Его Рейн-Прайм происхождение и экспериментальный токсин делают его не просто уникальным активом в нашей команде, а статистической невозможностью. Случайность его появления в нашем поле зрения равна одному к миллиардам. Это ли не проявление воли доминуса? Или удача, которую грешно упускать?

Он вопросительно заглянул в глаза Амелии, ища там привычный фанатизм, который можно было бы направить в нужное русло. Ответа он не дождался — только напряжённую работу мысли. Амелия переваривала сказанное, пытаясь встроить живого человека в свою картину мира, где раньше существовали лишь люди и нелюди.

— И последнее, — голос Самаэля стал жёстче, обрывая её размышления. — Причина, по которой я взял его в команду, — лично тебе.

Амелия вскинула голову на Самаэля, отбросив недоумение. Теперь её интерес был чисто охотничьим. Самаэль активировал планшет, выводя сухие факты генетического профиля Деониса прямо в воздух между ними для закрепления своих слов: отсутствие функционирующей лимбической системы, мёртвые нервные узлы десятилетней давности, нулевая реакция нейронов на мутацию.

— Теперь он под твоей личной опекой, Амелия, — припечатал Самаэль, вставая из-за стола во весь свой внушительный рост. — Твоя задача — взять этого... субъекта под свой контроль. Выдрессировать в нём дисциплину Рейн-Прайма, превратить его инстинкты выживальщика в боевую эффективность. Приготовь его как оружие, которое не только умеет прятаться в тени. И добавь ему уважение к иерархии. Мне нужен клинок, а не бешеный пёс, который жаждет цапнуть за руку. Справишься?

Шок на лице Амелии сменился сначала недоверием, а затем — холодным профессиональным азартом. Ей только что вручили сломанную вещь редчайшей работы. Задача была грязной, почти невыполнимой, но эта просьба лорда для неё звучала больше как вызов: «Выбей дурь из этого червяка». Доказать, что солдат способен исправить даже биологический дефект. Доказать, что кулак решает всё.

— Я займусь этим, — ответила она, и на её губах впервые за долгое время промелькнула хищная, почти предвкушающая улыбка. — Ему понравится дисциплина.

Лорд удовлетворённо кивнул и перевёл взгляд на капитана.

— Прикажи подготовить груз для транспортировки на корабль. Мы отбываем в зону рандеву для передачи объекта.