Космология ведийского индуизма

Пролог

Начать эту книгу следовало бы с ночи. Не с любой ночи, а с той, когда древний риши, сидя у костра на берегу Сарасвати, поднял голову к небу и увидел не просто россыпь огней, а сложнейший механизм, подчиняющийся невидимым законам. Он не знал ни телескопов, ни уравнений, но он знал, что между движением Юпитера и разливом реки, между фазой Луны и женским циклом, между положением звёзд и судьбой царя существует глубокая, нерасторжимая связь. Это знание не было плодом сухой абстракции – оно рождалось из ежедневного наблюдения, из ритма жертвоприношений, из точной необходимости определить момент, когда можно начинать сев или приносить в жертву коня. Ведийская космология не возникла в кабинетах учёных; она вызревала в дыхании стад, в журчании воды, в треске огня, в криках птиц, в тенях, что ползли по земле от каменных гномонов. Это было мировоззрение, где божественное и природное переплетались так тесно, что разделить их можно было лишь ценой потери целостности. И сегодня, когда физики спорят о мультивселенных, а астрономы фиксируют гравитационные волны, мы вдруг обнаруживаем, что древние индийцы уже мыслили циклами в миллиарды лет, уже предполагали множество миров, уже рассуждали о природе времени как о нелинейной субстанции. Они говорили на языке мифов, но их интуиция поразительно перекликается с самыми смелыми теориями современности. Однако эта книга не станет поверхностным сравнением «у них тоже было». Она попытается проникнуть в самую суть ведийского взгляда – не как на примитивную космогонию, а как на стройную, внутренне непротиворечивую систему, которая объясняла всё: от того, почему ветер дует с гор, до того, почему человек рождается и умирает. И для этого придётся начать издалека – с земли, по которой ступали эти люди, с рек, которые они считали священными, с гор, в которых обитали боги, и с тех безымянных поколений, что передавали из уст в уста знания, пока те не оформились в великие тексты. Путь будет долгим, ибо тема неисчерпаема, но каждый шаг откроет новые горизонты. Позвольте же пригласить вас в это путешествие – от первобытного хаоса до космического порядка, от песчинки до галактики, от мгновения до вечности.

Глава 1. Земля семи рек: ареал расселения ведийских племён

Когда говорят о ведийском индуизме, невольно представляют себе нечто абстрактное, парящее в облаках философии, но корни этого мировоззрения уходят в самую что ни на есть материальную землю. Землю, которую древние арии, пришедшие с северо-запада, застали ещё не освоенной, но уже хранившей следы более древних цивилизаций. Ареал расселения ведийских племён – это не просто географическая область на карте современной Индии и Пакистана, это живое пространство, где каждая горная гряда, каждый приток Инда и Ганга имел своё имя, свой дух, свою роль в космической драме. И чтобы понять, как эти люди видели Вселенную, надо сперва понять, как они видели свой дом – дом, который они называли Сапта-синдхава, Земля Семи Рек.

Ведийские тексты, в особенности Ригведа, постоянно упоминают этот топоним. Семь рек – это не столько точное гидрологическое число, сколько сакральный символ, но за ним стоят реальные водные артерии, питавшие древнюю цивилизацию. Инд, его притоки – Джелам, Чинаб, Рави, Бьяс, Сатледж, а также легендарная Сарасвати, которая ныне потерялась в песках Раджастхана, составляли тот водный каркас, на котором держалась экономика и мифология. Археологические данные свидетельствуют, что в период около 2000–1500 годов до нашей эры климат в этом регионе был более влажным, и Сарасвати действительно была полноводной рекой, сравнимой с Индом. Именно вдоль её русла, как показывают спутниковые снимки и раскопки, располагались многочисленные поселения хараппской культуры, которые позже, после упадка Хараппы, были заняты арийскими племенами. Но не стоит думать, что арии пришли на пустое место; они вступали во взаимодействие с местным населением, перенимали многие практики, включая, возможно, элементы земледелия и ремесла, но при этом принесли свой язык, свои ритуалы и своё понимание космоса.

Географический ареал ведийских племён простирался от гор Гиндукуша на западе до долины Ганга на востоке, от Гималаев на севере до Аравийского моря на юге, хотя в ранний период основное ядро было сосредоточено в Пенджабе и на равнинах вдоль Сарасвати. Это была зона полузасушливых степей и речных долин, где жизнь напрямую зависела от муссонов и таяния снегов в горах. Именно здесь развивалось скотоводство, которое было основой хозяйства: коровы, быки, овцы, козы – они не только давали молоко и мясо, но и служили мерилом богатства, а также были главными жертвенными животными. Земледелие, хотя и существовало, стояло на втором месте, что отразилось и в космологических представлениях: небо ассоциировалось с пастбищем, звёзды – со стадами, а боги – с пастухами.

Но вернёмся к земле. Каким образом эта конкретная территория повлияла на представления о мироздании? Во-первых, горизонт. В равнинной местности, где горы видны лишь на севере, небо воспринимается как огромный купол, опирающийся на края земли. Горы на севере – это Гималаи, которые уже в ведийский период почитались как обитель богов, хотя священная гора Меру будет локализована позже именно в этом направлении. Юг, напротив, открыт к океану, который для ведийских племён был отдалённой, почти мифической границей, полной опасностей и чудовищ. Запад – это путь, откуда пришли предки, с ним связаны мотивы солнечного заката и умирания, а восток – сторона восхода, рождения и новой жизни. Эти четыре направления не просто ориентиры; они наполнены божественным содержанием: Индра правит востоком, Яма – югом, Варуна – западом, Сома – севером, хотя со временем пантеон и атрибуты менялись.

Однако самое важное – это вода. Реки не только давали жизнь, но и служили главным способом передвижения и сообщения. Ведийские гимны полны восхвалений рек, особенно Инда, который называли Синдху, и Сарасвати, которая описывается как «наилучшая из матерей, наилучшая из рек, наилучшая из богинь». Вода воспринималась как очищающая, животворящая, и в то же время как граница между миром живых и миром мёртвых, между землёй и небом. Именно в реках совершали омовения перед жертвоприношениями, именно реки отождествлялись с нижними водами, из которых возникла Вселенная. В знаменитом гимне «Насадия» говорится о том, что в начале был хаос, и именно вода была тем элементом, из которого родилось всё сущее. Таким образом, география водной системы напрямую легла в основу космогонии.

Что касается этногенеза, то до сих пор идут ожесточённые споры между сторонниками «арийского вторжения» и «арийской автохтонности». Современная наука склоняется к тому, что имела место миграция индоевропейских племён с территории Средней Азии или Казахстана в северо-западную Индию приблизительно во втором тысячелетии до нашей эры, но это была не одноразовая военная экспансия, а долгий процесс культурного синтеза. Генетические исследования показывают, что современное население Индии является сложной смесью древних южноазиатских охотников-собирателей, ближневосточных земледельцев и степных скотоводов. Эта смесь отражается и в языке, и в мифологии, и в космологических моделях. Однако для нас важно не то, откуда пришли арии, а то, какую землю они заселили и как они её осмысляли. Они не создавали свою космологию в вакууме; они строили её на основе реального ландшафта, сезонных циклов, ветров, которые приносили дожди с океана, и засух, которые уничтожали посевы.

Ведийское общество было структурировано по племенам – джанам. Каждое племя имело своего вождя – раджу, и своего жреца – пурохиту, который выполнял ритуалы для обеспечения процветания и победы. Ритуалы, в свою очередь, были привязаны к астрономическим событиям: полнолуниям, новолуниям, солнцестояниям. Таким образом, повседневная жизнь деревенской общины была неразрывно связана с наблюдением за небом. Люди знали, когда взойдёт определённая звезда, предвещающая муссон, когда можно начинать пахоту, когда приносить жертву Индре для дарования дождя. Эти знания накапливались столетиями, передаваясь устно, и именно они легли в основу Джьотиши – науки о светилах.

Но давайте остановимся на моменте расселения более детально. Археологический комплекс Сваат, культура кладбища Н, поздний хараппский период – всё это даёт материальные свидетельства. Например, на стоянках обнаружены керамика с геометрическими узорами, которые интерпретируются как солярные знаки, и фигурки животных, возможно, символизирующих зодиакальные созвездия. Хотя прямых письменных памятников от ранневедийского периода не сохранилось (Ригведа была записана значительно позже), можно предположить, что уже тогда существовала система счёта и календаря. В Ригведе упоминаются «ниша» – ночи, «ахан» – дни, «маса» – месяцы, «риту» – сезоны, и «самватсара» – год, состоящий из двенадцати месяцев с добавлением тринадцатого для синхронизации с солнечным циклом. Это говорит о том, что астрономическая традиция была хорошо развита уже в период составления первых гимнов, который большинство учёных датирует приблизительно 1500–1200 годами до нашей эры.

Однако Земля Семи Рек не была изолированным миром. Она находилась на перекрёстке путей, связывающих Иран, Месопотамию и Центральную Азию. Торговля, войны, обмен знаниями – всё это влияло на космологические представления. Например, вавилонская астрология, возможно, оказала влияние на индийскую накшатральную систему, хотя индийцы разработали свой оригинальный подход, основанный на лунных стоянках, а не на солнечном зодиаке. Но об этом позже. Сейчас важно зафиксировать, что ареал расселения ведийских племён – это не просто фон, а активный участник формирования мировоззрения. Каждая река несла свои воды, каждое утро солнце вставало из-за гор, каждый год повторялись паводки и засухи, и эти циклы запечатлелись в сознании как космические законы.

Нельзя обойти вниманием вопрос о том, как древние люди представляли себе саму форму земли. В ранневедийских текстах земля описывается как плоская, круглая или даже в виде диска, поддерживаемая четырьмя слонами или змеями – эти образы приходят позже, но основа их – видимая гладь горизонта, без видимого искривления. Однако уже в «Шатапатха-брахмане» появляются намёки на сферичность, когда говорится, что Солнце обходит Землю со всех сторон, но это скорее метафора. Главное, что Земля – это не просто планета, а живое существо, Бхуми-деви, которая стонет от тяжести грехов и радуется от праведности. Такое одушевление земли имеет прямую связь с сельскохозяйственным циклом: земля рожает, нужно её уважать, нельзя осквернять. И это восприятие пронизывает всё космологическое мышление: макрокосм не отделим от микрокосма, а человеческое тело – от земли.

Итак, мы начинаем наше путешествие с земли, по которой ступали мудрецы. Это не просто географическая справка, а введение в ту реальность, в которой рождались гимны и вычисления. В следующих главах мы подробно разберём, как эти люди переселялись, как взаимодействовали с хараппским наследием, как формировали свою племенную структуру и как всё это отразилось в их понимании звёздного неба. Но не будем забегать вперёд. Достаточно сказать, что Земля Семи Рек была для них не просто местом обитания, а сакральным центром, вокруг которого вращалась вся Вселенная. Они жили в ней, они пели о ней, и они строили свои храмы и алтари по образу этой земли, ориентируя их по сторонам света и священным линиям, что идёт от центра их мира – от священной горы или от жертвенного столба. В каждой детали их быта, в каждом изгибе реки они видели знак свыше, и это делало их космологию не отвлечённой философией, а живой практикой выживания и поклонения. Так замыкалась цепь: небо отражалось в воде, вода питала землю, земля кормила людей, а люди возносили молитвы к небу. И этот круговорот был для них самой сутью мироздания.

Глава 2. От Инда до Ганга: миграции и формирование культурного ландшафта

Движение племён никогда не бывает хаотичным броуновским танцем, даже когда кажется, что история не оставила ни карт, ни путевых дневников. Перемещение арийских групп с северо-западных рубежей в глубь Индостанского полуострова растянулось на несколько столетий, и каждый шаг этого пути оставлял свой след не только в языке и керамике, но и в том, как люди встраивали новые земли в свою космическую карту. Если ранневедийский период был временем освоения Пенджаба и долины Сарасвати, то последующая фаза знаменуется постепенным смещением центра тяжести на восток – к берегам Ганга и Ямуны, где складывались новые политические образования, новые ритуальные практики и, что особенно важно, новая космография, где священная река Ганг заняла место, которое прежде принадлежало Сарасвати.

Переход от Инда к Гангу не был простым географическим перемещением; это была смена экономического уклада, климатической зоны и социальной структуры. В долине Ганга, покрытой густыми лесами и заболоченными низинами, скотоводство уже не могло оставаться единственной опорой хозяйства. Здесь требовалось расчищать джунгли, использовать железные орудия, возделывать рис на заливных полях – всё это потребовало иных форм организации труда и власти. В Ригведе Ганг упоминается лишь эпизодически, в то время как поздние ведийские тексты, такие как «Шатапатха-брахмана» и «Айтарея-брахмана», полны упоминаний о восточных землях, о царях, совершающих жертвоприношения на берегах великой реки. Археология подтверждает эту картину: культуры серой расписной керамики и чёрной лощёной керамики, датируемые примерно 1200–600 годами до нашей эры, маркируют продвижение ведийских традиций в долину Ганга, где возникают первые крупные города – Хастинапура, Каушамби, Праяга.

Каждое новое место обитания переосмыслялось в мифологическом ключе. Горы на востоке, где Ганг прорывается через Гималаи, обрели статус небесных ворот, а слияние Ганга и Ямуны в Праяге стало считаться одной из самых священных точек земли – местом, где соединяются три мира: небо, земля и подземное царство. Этот синкретизм не был случайным: пойма Ганга с её ежегодными разливами, плодородными илами и неожиданными поворотами русла наводила на мысли о цикличности, о смерти и возрождении, о том, что космос питается хаосом вод, как поле питается наносами. Именно здесь, в этой влажной и буйной природе, возникают более сложные космологические схемы, включающие уже не только семь рек, но и океан, который теперь воспринимается не как далёкая угроза, а как источник муссонов и вечной влаги.

Миграции на восток сопровождались не только освоением новых земель, но и взаимодействием с автохтонными племенами, которых ведийские тексты называют даса или дасью – тёмнокожие, говорящие на иных языках, поклоняющиеся иным богам. Отношения с ними были сложными: от ожесточённых войн, воспетых в гимнах Индре, до постепенной ассимиляции и включения их божеств и обрядов в собственный пантеон. Именно в этом синтезе рождается то, что мы называем индуизмом, но в ранний период это был скорее динамичный процесс культурного обмена, где граница между «своим» и «чужим» постоянно размывалась. Например, культ змеи-наги, столь распространённый в долине Ганга, был явно заимствован у дравидских или мундских племён, и впоследствии нашёл своё место в космологии как опора земли или как хранитель сокровищ подземных вод.

С культурным ландшафтом тесно связана эволюция представлений о пространстве. Если в ранней Ригведе мир мыслился как плоский диск, разделённый на три части – небо, воздух и землю, то по мере продвижения на восток возникают более детализированные модели. В брахманах появляются описания сторон света с их владыками, промежуточных направлений, а также идея о том, что Вселенная состоит из нескольких уровней, расположенных вертикально. Возможно, это связано с влиянием горных систем Восточных Гималаев, где перепад высот и смена растительных поясов наглядно демонстрировали идею вертикального мироустройства. Также важную роль сыграли встречи с океаном – не только с Аравийским на западе, но и с Бенгальским заливом на востоке, которые расширяли географический кругозор и вносили в космологию мотивы безбрежности, бесконечного водного простора, из которого рождается всё сущее и в который оно возвращается.

На протяжении всего этого периода складывалась племенная структура, постепенно трансформирующаяся в более сложные вождества, а затем и в ранние царства. Эти политические изменения не могли не повлиять на космологию: если ранее главным ритуалом было жертвоприношение коня (ашвамедха), которое совершал вождь для утверждения своей власти над землями, то теперь появляются царские ритуалы, привязанные к лунному календарю, где правитель выступает как посредник между небом и народом, обеспечивающий порядок в мире, как боги обеспечивают порядок во Вселенной. Именно в эту эпоху формируется концепция «чакравартина» – вселенского монарха, чья колесница движется по всей земле подобно Солнцу, и эта идея затем перейдёт в буддизм и джайнизм, но корни её лежат в ведийском ритуале и астрономических представлениях о движении светил.

Что же касается материальной культуры, то переход от Инда к Гангу отмечен появлением новых типов поселений: это уже не небольшие деревни и временные стоянки скотоводов, а укреплённые города с рвами и стенами, с общественными зданиями и святилищами. Раскопки в Хастинапуре, древней столице Куру, показали наличие планировки, ориентированной по сторонам света, что свидетельствует о применении васту-шастры – науки о пространственном расположении, которая напрямую вытекает из космологических представлений. Дома, улицы, жертвенные алтари – всё это строилось с учётом движения Солнца и Луны, чтобы благоприятные энергии текли правильно и не наносили вреда обитателям. Жертвенные алтари, особенно огненные, имели строгую геометрию, основанную на пропорциях, соотносимых с параметрами земной орбиты и лунного цикла, что говорит о том, что астрономия была не абстрактным знанием, а прикладным инструментом повседневной жизни.

Но культурный ландшафт – это не только города и поля, но и система дорог, переправ через реки, мест для торговли и обмена информацией. Именно по этим путям распространялись не только товары, но и знания о звёздах, о календаре, о методах предсказаний. Ведийские брахманы, которые были хранителями сакральных текстов, одновременно были и астрономами, и навигаторами, и советниками царей. Они использовали свои знания для определения благоприятных дней для походов, для закладки новых городов, для бракосочетаний и похорон. И по мере того как ареал расселения расширялся, эти знания обогащались новыми наблюдениями, новыми созвездиями, видимыми только в более южных широтах, и новыми связями между небесными явлениями и земными событиями.

Важно подчеркнуть, что миграция не была однонаправленным потоком; происходили и обратные движения, и смешения, и возвраты на старые места. Племена могли надолго задерживаться в благодатных районах, затем снова сниматься с мест из-за засух или нашествий, так что границы расселения были текучими. Эта динамика отразилась и в языке: в поздневедийских текстах появляются диалектные различия, разные школы произношения и толкования гимнов, а также разные традиции календарных расчётов. Например, школа «Арьябхаты» позже будет связывать начало эпохи с восходом определённых звёзд, что не совпадает с традициями других школ – и эти расхождения восходят именно к разным территориальным и временным контекстам формирования знания.

Постепенно долина Ганга становится не просто местом обитания, а сакральным центром нового типа. Здесь находится Праяга (современный Аллахабад), где слияние рек считается точкой пересечения миров, здесь Варанаси – город Шивы, где сам бог основал свою обитель, и где каждая утренняя заря встречается ритуальным омовением, привязанным к точному моменту восхода. Здесь же находятся Курукшетра – поле битвы Махабхараты, которое в мифологии становится ареной космической войны между силами добра и зла, а в реальности – огромной равниной, где на протяжении веков происходили сражения и где поныне совершаются поминальные ритуалы по предкам. И все эти места неразрывно связаны с астрономическими ориентирами: считалось, что тот, кто умрёт в Варанаси или в Праяге, освободится от перерождений, потому что эти города расположены на особой линии, соединяющей землю с полярной звездой, или с осью мира.

Нельзя также обойти молчанием роль речных переправ и бродов. Они были не просто транспортными узлами, но и местами силы, где якобы можно было встретить богов или духов, где совершались особые жертвоприношения. Водная стихия, всегда амбивалентная – дарующая жизнь и уносящая её, – обретала здесь особенную выпуклость. Люди видели в течениях и водоворотах отражение космических сил, и даже направление течения могло интерпретироваться как предзнаменование. Например, если воды Ганга в период половодья начинали течь вспять (что иногда случается в эстуариях), это воспринималось как знак гнева богов или приближения катастрофы, и жрецы срочно проводили дополнительные ритуалы успокоения.

Так формировался культурный ландшафт, который был не просто фоном, а активным действующим лицом космологии. Каждая гора, каждая пещера, каждый источник имели свою легенду, своё божество, своё астрономическое соответствие. И даже когда позднее индийская цивилизация распространилась на юг, за реки Нармаду и Кришну, и вплоть до Шри-Ланки, фундаментальные представления оставались прежними – с той лишь разницей, что новые земли включались в уже сложившуюся модель мира, как кольца охвата добавлялись к центру, которым оставалась гора Меру и долина Ганга. Именно эта гибкость позволяла ведийской космологии выдерживать испытания временем и приспосабливаться к меняющимся реалиям, не теряя своей сути.

Интересно также проследить, как менялся образ правителя в связи с новой географией. Если на Инде царь был прежде всего воином и скотоводом, то в долине Ганга он становился организатором ирригационных работ, покровителем земледелия и торговли. И эта роль тоже получала космическое обоснование: царь уподоблялся Индре, который разбивает скалы, освобождая воды, или Варуне, который держит порядок в мироздании. Его дворцы и столицы строились так, чтобы повторить структуру небесного дворца, где боги собираются на совет в дни равноденствий. Такая сакрализация власти делала каждое политическое решение частью космического плана, и даже проигранная война могла быть объяснена как неблагоприятное положение планет, а не как военная ошибка.

Переход от Инда к Гангу был не просто сменой географических координат – это была смена ментальной парадигмы. От открытых, сухих, ясных пространств Пенджаба – к влажным, лесистым, загадочным джунглям Востока. От солнцепоклонничества, где Сурья и Ушас (заря) играли главную роль, – к лунным культам, где Сома и Чандра (Луна) выходят на первый план, потому что в тропиках лунный свет пронизывает туманные ночи, а влажность усиливает магию лунных фаз. И хотя солнце никогда не теряло своего значения, именно лунный календарь становится основой ритуальной жизни в эпоху брахман и ранних упанишад. Каждый месяц делится на две половины – светлую и тёмную, и каждая половина имеет свои предписания для жертвоприношений, для постов, для праздников. Эта бинарность также отражается в космологии: два пути – богов и предков, день и ночь, жизнь и смерть – всё это сплетается в единую нить, которая тянется от берегов Ганга до самых дальних звёзд.

Именно здесь, на этих новых землях, начинает формироваться тот мощный пласт эпоса, который впоследствии охватит всю Индию и выйдет далеко за её пределы. Махабхарата, где действие происходит в Курукшетре, и Рамаяна, связанная с Гангом и югом, обе эти поэмы неотделимы от географического ландшафта, но одновременно они являются гигантскими космологическими трактатами, где битвы героев повторяют битвы богов, а странствия по лесам и горам повторяют путь Солнца через зодиак. В каждой такой параллели чувствуется рука жрецов-астрономов, которые шифровали в сюжетах знания о прецессии, о планетах, о затмениях. Расшифровка этих шифров – отдельная сложнейшая задача, но сам факт их существования говорит о том, что космология была для ведийских индийцев не отвлечённой теорией, а способом мышления, пронизывающим литературу, политику, искусство.

Впрочем, не следует думать, что все двигались с запада на восток и никто не возвращался. Некоторые племена, напротив, уходили на запад, в Персию и даже в Месопотамию, устанавливая культурные связи, которые потом сказывались на взаимном обогащении астрономических традиций. Имя «Индия» происходит от реки Инд, а персы называли эту землю «Хинду», и именно через персидские переводы многие индийские астрономические трактаты попали в арабский мир, а затем и в Европу. Так что долина Ганга, будучи новым центром, не отрывалась от старых корней, а продолжала впитывать и перерабатывать импульсы со всех сторон, подобно тому как океан вбирает воды множества рек и отдаёт их обратно в виде облаков.

В конце концов, к середине первого тысячелетия до нашей эры формируется та культурная область, которую можно назвать классической Индией, с её четырьмя варнами, шестнадцатью махаджанападами (великими государствами), и развитой городской цивилизацией. Именно здесь, в этих государствах, жили и работали великие астрономы, чьи имена мы будем не раз называть на страницах этой книги. Именно здесь были записаны Пураны, в которых космология обретает окончательные черты – с её манвантарами, кальпами, семью планетными сферами и бесчисленными звёздными мирами. И хотя политические границы менялись, и хотя многие государства воевали и исчезали, культурный ландшафт, сформированный переходом от Инда к Гангу, оставался устойчивым каркасом, на котором держалось всё здание космологического знания.

Следует также упомянуть о влиянии новых климатических условий на календарную систему. В Пенджабе сезоны выражены резче: жаркое лето, муссонный дождь, прохладная зима. В долине Ганга климат более ровный, но влажность гораздо выше, и это требовало более точного прогнозирования муссонов, которые определяли успех урожая риса. В результате астрономия стала ещё более востребованной, и жрецы-брахманы всё чаще выступали в роли метеорологов, предсказывая начало сезона дождей по положению Плеяд или Ориона. Это тоже входило в их космологическую компетенцию, и ошибка в предсказании могла стоить влияния и даже жизни. Поэтому неудивительно, что индийская астрономия с самого начала была эмпирической и практичной, хотя и облекалась в мифологические одежды.

Постепенное смещение на восток не означало полного отказа от земель на западе. Сарасвати, хоть и теряла свою водность, оставалась священной рекой в сознании народа, и её исчезновение было истолковано как символическое – она ушла под землю, чтобы соединиться с подземными водами и питать Ганг и Ямуну. Так миф сглаживал географические травмы, превращая утрату в космический акт: река, давшая жизнь древней цивилизации, не исчезла, а перешла в иное состояние, подобно тому как душа переселяется в новое тело. И в этом контексте переход от Инда к Гангу оказывался не просто историческим фактом, а этапом космического цикла, предопределённого свыше и отражённого в движении звёзд.

Глава 3. Хараппская цивилизация и её загадочный упадок

Прежде чем ведийские племена ступили на землю Семи Рек, здесь уже существовала цивилизация, которая по своему размаху и сложности не уступала современным ей Египту и Месопотамии, а по некоторым параметрам даже превосходила их. Города Хараппа и Мохенджо-Даро, выстроенные из обожжённого кирпича, с прямыми улицами, крытыми дренажными системами и общественными зернохранилищами, до сих пор вызывают изумление у археологов. Но ещё более поразительна та загадка, которая окутывает эту цивилизацию: она оставила после себя тысячи глиняных печатей с непонятными знаками, множество предметов культа, но ни одного достоверно расшифрованного текста, ни одного имени правителя, ни одного связного мифа. И когда около 1900 года до нашей эры эта блистательная культура начала приходить в упадок, города пустели, реки меняли русла, и на сцену истории выходили новые народы, несущие с собой иной язык и иное мировоззрение. Вопрос о том, какова была космология хараппцев, остаётся открытым, но обрывочные данные позволяют предположить, что многие элементы этой древней культуры были не уничтожены, а ассимилированы и переосмыслены пришельцами, став тем фундаментом, на котором позже выросло здание ведийской мысли.

Хараппская цивилизация, которую также называют цивилизацией долины Инда, простиралась на площади более миллиона квадратных километров, охватывая территории современных Пакистана и северо-западной Индии. Она существовала примерно с 2600 по 1900 год до нашей эры, и её города, такие как Лотхал с его искусственным доком, Дхолавира с системой водоснабжения, Калибанган с расписной керамикой, демонстрируют высочайший уровень инженерной мысли и социальной организации. Но что мы знаем об их представлениях о небе? Почти ничего прямого, но многое можно реконструировать через материальную культуру. Например, на многочисленных печатях изображены животные – бык, слон, носорог, тигр – и рядом с ними загадочные значки. Некоторые учёные интерпретируют эти композиции как протозодиакальные символы, где каждое животное соответствует определённому созвездию или планете. Бык, например, мог быть связан с Тельцом, а слон – с каким-то южным созвездием, не входящим в греческий зодиак. Однако подобные гипотезы остаются спекулятивными, пока письменность не будет расшифрована.

Более надёжные сведения даёт археоастрономия. Так, в Лотхале обнаружены сооружения, которые интерпретируются как обсерватории: круглые площадки с вымощенными камнями, ориентированные по сторонам света, с отверстиями, через которые, возможно, наблюдали за восходом Солнца в дни равноденствий. В Дхолавире есть ворота, расположенные так, что солнечные лучи в день летнего солнцестояния проходили через центральный проём, освещая внутреннее святилище. Это говорит о том, что хараппцы вели систематические астрономические наблюдения и использовали их для планирования своих городов и ритуалов. Более того, найденные каменные гири и измерительные инструменты свидетельствуют о развитой метрологии, что немыслимо без хотя бы базовых представлений о времени и движении небесных тел. Ведь для торговли, для строительства и для сельскохозяйственных работ нужен был календарь, а календарь невозможен без наблюдений за Солнцем и Луной.

Но была ли у хараппцев космогония, подобная ведийской? Вряд ли они представляли себе Вселенную как яйцо или как жертву космического человека. Скорее всего, их мировоззрение было более архаичным, анимистическим, где силы природы одушевлялись непосредственно, без сложного пантеона с иерархией богов. Однако некоторые находки наводят на размышления: статуэтки рогатых божеств в позе йога, которые некоторые исследователи отождествляют с прото-Шивой, сидящим в медитации. Если это действительно так, то корни индуистского Шивы, бога-разрушителя и танцора, уходят в хараппскую древность. А значит, и космологический аспект Шивы – его танец, творящий и разрушающий миры, – мог иметь доарийское происхождение. То же самое касается культа Матери-богини, следы которого обнаруживаются в многочисленных женских фигурках с пышными формами. В ведийской религии Богиня-мать не занимает центрального места, но в более позднем индуизме она становится одной из главных фигур, и это явно заимствование из неарийских, вероятно, хараппских пластов.

Упадок хараппской цивилизации – одна из величайших тайн древнего мира. Долгое время считалось, что её разрушили арии-захватчики, но современные данные опровергают эту упрощённую версию. Нет следов масштабных пожарищ, массовых захоронений с оружием, характерных для военного завоевания. Города были покинуты постепенно, жители уходили на восток и на юг, смешиваясь с другими племенами. Климатические изменения сыграли, по-видимому, решающую роль: примерно в 2200–2000 годах до нашей эры наступила сильная засуха, которая длилась несколько столетий, и река Сарасвати, питавшая многие поселения, начала пересыхать. Сдвиг тектонических плит вызвал изменение русел Инда и его притоков, что лишило города воды и плодородных наносов. Земледелие становилось невозможным, торговля с Месопотамией прервалась, и люди рассеялись по более влажным районам, особенно в долину Ганга, где и встретились с приходящими ариями.

Эта встреча была не молниеносной битвой, а долгим процессом культурного взаимодействия. Арии, как скотоводы, ценили лошадей и колесницы, хараппцы же были искусными земледельцами и ремесленниками, знавшими систему орошения и строительство из кирпича. Арии принесли с собой санскрит и огненные жертвоприношения, но они переняли у местных жителей многие сельскохозяйственные культы, почитание деревьев и змей, обряды плодородия. Именно этот синтез породил то, что мы называем ведийской культурой, хотя она никогда не была однородной и включала в себя множество локальных традиций. В этом смысле хараппское наследие является тем невидимым фундаментом, на котором стоят не только храмы, но и календарные системы, и астрономические термины.

Какие же конкретные элементы хараппской астрономии могли перейти к ведийским индийцам? Прежде всего, это, вероятно, система лунных стоянок – накшатр. В ведийских текстах накшатры – это 27 или 28 участков лунного пути, которые использовались для фиксации положения Луны в каждый день. Подобная система существует также в китайской и арабской астрономии, но индийский вариант обладает уникальными чертами, и некоторые исследователи предполагают, что он возник именно в хараппский период. Аргументом служит наличие в Мохенджо-Даро изображений с повторяющимися группами точек или кружков, которые можно интерпретировать как схематическое изображение лунного пути. Конечно, это лишь косвенное доказательство, но в сочетании с календарными символами на печатях оно выглядит убедительным.

Кроме того, хараппцы, несомненно, знали о планетах. Их ещё не называли именами богов, но их движение вблизи эклиптики было заметно даже невооружённым глазом. Венера и Юпитер выделялись своей яркостью, Меркурий – быстрым движением, Марс – красным цветом. Поскольку хараппцы вели морскую торговлю с Месопотамией, они не могли не познакомиться с месопотамской астрологией, которая уже тогда использовала планеты для предсказаний. Возможно, именно через этот контакт в индийскую астрономию пришли понятия семи планет и их связи с днями недели, хотя окончательное оформление этой системы произошло значительно позже, уже в классический период.

Но загадка упадка хараппцев породила не только исторические, но и космологические интерпретации. В поздних пуранах и эпосах встречаются мотивы о древних городах, поглощённых песками или водой, о царях, потерявших благосклонность богов, и о циклах разрушения и возрождения цивилизаций. Некоторые исследователи видят в этих мифах отголоски реальных событий – экологической катастрофы, которая стёрла с лица земли целую культуру. Так, например, легенда о Вритра-асуре, который запрудил воды и был убит Индрой, может символизировать борьбу за водные ресурсы в период засухи, когда пришлось пробивать новые каналы и искать новые источники. Также потоп, спасённый Ману, в ведийской традиции часто сравнивают с библейским Ноем, но индийская версия имеет свои особенности: Ману строит не ковчег, а спасается на корабле, который тянет рыба (воплощение Вишну). Этот сюжет мог быть переосмыслением хараппского опыта катастрофических наводнений, которые иногда случались в долине Инда из-за тектонических подвижек.

Важно также рассмотреть, что хараппцы не оставили письменных источников, которые можно было бы прочитать. Их письменность – это около 400 знаков, встречающихся на печатях, табличках и керамике. Попытки дешифровки ведутся уже более ста лет, но без билингвы, подобной Розеттскому камню, они остаются гипотетическими. Предлагались десятки интерпретаций: от дравидийского до индоевропейского языков, но ни одна из них не является общепринятой. Это обстоятельство создаёт огромную лакуну: мы не знаем, как хараппцы называли звёзды, как они представляли себе движение светил, какие мифы связывали с планетами. Всё, что мы можем, – это строить догадки на основе материальной культуры, сравнивать с более поздними индийскими и ближневосточными данными и пытаться реконструировать хотя бы общие контуры.

Тем не менее, есть один аспект, где хараппское влияние на ведийскую космологию просматривается достаточно чётко. Это культ воды. В хараппских городах обнаружены огромные общественные бани и бассейны, которые явно имели ритуальное значение. Вода, по-видимому, считалась очищающей и священной, и этот мотив в полной мере перешёл в индуизм, где омовения в реках, особенно в Ганге, до сих пор остаются центральным элементом религиозной практики. В космологическом плане вода выступает как первоматерия, из которой возникает всё сущее, и это представление, как мы видели, зафиксировано уже в Ригведе. Но истоки его, вероятно, лежат в хараппском отношении к воде как к источнику жизни и средству коммуникации с иными мирами.

Ещё одним заимствованием может быть почитание небесного быка. На печатях хараппцы часто изображали зебу (горбатого быка) с подвешенным кормом на шее, что интерпретируется как культовый символ. В ведийской мифологии бык является образом Индры, а также ассоциируется с небесной влагой и плодородием. Созвездие Тельца в индийской астрономии – это не просто одна из накшатр, а знак начала года в некоторых календарных системах. Возможно, хараппский солнечный культ, связанный с быком, трансформировался в ведийскую концепцию Индры как быка, разящего молнией.

Но если хараппцы были земледельцами, то ведийские арии поначалу – скотоводами, и это различие наложило отпечаток на их космологию. Для земледельца важен календарь муссонов, для скотовода – движение звёзд, указывающих на сезонные пастбища. Однако со временем синтез привёл к тому, что лунный календарь был объединён с солнечным, а накшатры – с зодиаком, и в этом объединении отразился симбиоз двух хозяйственных укладов. Без хараппского земледельческого опыта, без их точных знаний о половодьях и засухах, без их системы ирригации ведийская астрономия могла бы остаться более примитивной, сосредоточенной лишь на ритуальных циклах, а не на сельскохозяйственной необходимости.

Интересно также рассмотреть вопрос о хараппских мерах длины и времени. Археологи нашли гири из стеатита, имеющие стандартные веса, кратные какой-то единице. Это говорит о высокой степени унификации, которая невозможна без государственного аппарата. Для поддержания такого единства требовалась синхронизация календаря по всей территории, что, в свою очередь, подразумевало наличие центральных обсерваторий или, по крайней мере, жрецов-астрономов, которые корректировали календарь. Возможно, эти жрецы составляли прообраз будущих брахманов, хотя их функции, скорее всего, отличались. Но сам институт хранителей времени и небесных знаний мог перейти от хараппцев к ариям, обогатившись ведийскими ритуалами и мифологией.

Почему же, несмотря на все эти влияния, ведийские тексты почти не упоминают хараппцев? В Ригведе есть термины «дасью» и «даса», которые часто переводят как «варвары» или «рабовладельцы», и в некоторых гимнах Индра уничтожает их города, называемые «пурами». Археологическая интерпретация этих «пур» как кирпичных крепостей хараппского типа кажется заманчивой, но это лишь одно из предположений. Скорее всего, ведийские риши не ведали о былом величии Хараппы; они застали лишь разрозненные остатки, ассимилированные или ушедшие на восток. К тому же устная традиция не склонна сохранять память о побеждённых врагах, если только они не становятся частью собственного мифа, как это случилось с асурами. Поэтому хараппская цивилизация осталась за рамками ведийской письменности, и только археология возвращает её в историю.

Говоря о загадочном упадке, нельзя не упомянуть и о возможных эпидемиях, которые могли сократить население городов, о деградации почв из-за засоления, об истощении лесных ресурсов. Все эти факторы в совокупности, вероятно, ослабили хараппское общество настолько, что оно утратило свою целостность и распалось на множество мелких общин. Но именно эта дезинтеграция создала условия для прихода ариев, которые не были завоевателями в классическом смысле, а скорее новым элементом, вписавшимся в общий культурный синтез. И как ни парадоксально, именно исчезновение Хараппы позволило ведийской космологии стать доминирующей на субконтиненте, вобрав в себя многие местные верования и придав им системный характер.

Важно подчеркнуть, что хараппское наследие в астрономии не ограничивается лишь возможными накшатрами и календарём. Возможно, им принадлежит и идея о семи кольцах, или о семи слоях земли, которые позже встречаются в пуранической космографии. В некоторых хараппских рисунках обнаружены концентрические круги, которые можно истолковать как модель Вселенной с центром-горой и океаном вокруг. Археоастрономические исследования показывают, что эти круги часто имеют кратность, связанную с числом 7, – семь кругов, семь направлений, семь планет, что является универсальным архетипом. Если допустить, что хараппцы уже использовали число 7 как сакральное, то арии лишь унаследовали эту нумерологию и развили её до сложнейших космологических схем с семью локами и семью паталами.

Некоторые учёные, например, астроном и историк науки С. Радхакришнан, предполагали, что хараппцы могли знать о прецессии земной оси, поскольку их календарные сооружения точно зафиксировали смещение точек равноденствия. Однако это спорный вопрос: прецессия требует измерений на протяжении столетий, а хараппская цивилизация существовала около 700 лет, что недостаточно для столь долгосрочного наблюдения. Тем не менее, они могли использовать более ранние знания, унаследованные от ещё более древних культур, возможно, из Месопотамии, где астрономия имела трёхтысячелетнюю историю. Так что нельзя исключать, что хараппцы были не первооткрывателями, а передаточным звеном между Западом и Востоком, и их упадок прервал эту цепочку, но не полностью – часть знаний всё же сохранилась в устной традиции.

Рассматривая проблему хараппского упадка с космологической точки зрения, можно заметить, что в ведийских текстах существует мотив разрушения городов богами за нечестие. Например, в «Шатапатха-брахмане» рассказывается о том, как боги уничтожили крепости асуров, потому что те не соблюдали ритуал. Этот рассказ может быть мифологическим отражением реального процесса экологического кризиса, когда кирпичные города, застроенные без учёта водного баланса, обрекали себя на гибель. В этом смысле хараппская цивилизация становится своего рода предостережением: космический порядок требует гармонии с природой, и когда человек нарушает её, он разрушает себя сам. Не случайно в ведийской этике кармы, которая начинает формироваться в период упанишад, наказание всегда следует за нарушением закона, и это применимо не только к отдельному человеку, но и к целым обществам.

Таким образом, хараппская цивилизация, хотя и не оставила письменных свидетельств о своей космологии, оставила нам материальные следы, которые позволяют предположить высокий уровень астрономических знаний. Её упадок, окружённый тайной, стал для ведийских индийцев уроком о бренности всего земного, о цикличности роста и разрушения, что впоследствии воплотилось в идее юг – эпох, сменяющих друг друга и неизбежно приводящих к гибели мира. Это мощное влияние, возможно, более существенное, чем отдельные технические заимствования, определило саму тональность ведийской космологии – её трагический оптимизм, её уверенность в том, что за каждым концом следует новое начало, и что мир умирает не навсегда, а лишь для того, чтобы возродиться вновь. И в этом смысле хараппцы, сами того не ведая, заложили первый камень в здание индуистского циклического времени, которое поражает современное воображение своей грандиозностью и глубиной.

Однако стоит задаться вопросом: могли ли хараппцы наблюдать планеты и отслеживать их синодические периоды? Найденные в Лотхале глиняные таблички с рядами точек иногда интерпретируются как записи движений Венеры, которая в индийской традиции позже станет Шукра. Но это умозрительно. Более надёжно то, что они, несомненно, видели кометы и метеоры и, вероятно, приписывали им сверхъестественное значение, как это делали все древние народы. В ведийской литературе кометы называются «дхумкету» и связываются с гибелью царей или войн; возможно, эта традиция идёт от хараппцев, которые, живя в городах, имели более чёткий обзор ночного неба, чем скотоводы в степи.

И последнее: хараппское наследие ощущается и в современном индийском быте. Многие узоры, которыми женщины украшают свои дома во время праздников, повторяют геометрические орнаменты хараппской керамики. Некоторые ритуалы, связанные с водой и земледелием, сохраняются в деревенских общинах почти в неизменном виде. Это говорит о том, что даже после упадка городской цивилизации, её культурный код не исчез, а растворился в тысячах локальных традиций, которые затем были собраны и переработаны брахманами в рамках ведийской ортодоксии. И когда мы сейчас изучаем космологию ведийского индуизма, мы должны помнить, что это результат долгого синтеза, в котором хараппский вклад, возможно, не самый заметный на поверхности, но один из самых фундаментальных. Без него не было бы той удивительной стройности, той глубокой связи между земным и небесным, которую мы находим в пуранах и сутрах. Хараппа ушла, но её небо продолжает светить над нами – через мифы, через календари, через те самые накшатры, которые до сих пор указывают путь путникам в ночи.

Глава 4. Арии на Индостанском полуострове: гипотезы и свидетельства

Ни один вопрос в истории древней Индии не вызывал столь ожесточённых споров, как вопрос о том, откуда пришли арии и были ли они вообще пришлыми. Эта тема, пропитанная политическими страстями и национальными амбициями, долгое время служила полем битвы не столько для археологов, сколько для идеологов, и даже сегодня, когда генетика и лингвистика предлагают всё более точные инструменты, окончательной ясности нет. Однако именно в этом споре, в этих гипотезах и контраргументах, проступает живая ткань истории, которая не терпит упрощений. Арии, или, как их называли в древности, арья – «благородные», – оставили о себе память в гимнах Ригведы, где они предстают как пастухи, воины, жрецы, пересекающие реки и сокрушающие крепости. Но кто они были на самом деле? Кочевой народ, вторгшийся на колесницах? Или мирные скотоводы, постепенно просачивающиеся в долину Инда? Или, быть может, они всегда жили здесь, а все теории о миграции – порождение колониальной науки? Ответы на эти вопросы напрямую связаны с тем, как мы понимаем генезис ведийской космологии, потому что мировоззрение не переносится в чемоданах – оно рождается на месте, но при этом несёт в себе отпечаток пути.

Первое, что необходимо уяснить: термин «арий» имеет лингвистическое, а не расовое значение. Это народ, говоривший на языке индоевропейской семьи, к которой принадлежат также санскрит, древнеперсидский, греческий, латынь, славянские и германские языки. Ведийские арии – это те, кто называл себя так в своих гимнах, отличая себя от соседних племён, дасью и даса, которые говорили на иных языках и имели иные обычаи. Но самоназвание «арья» означает «гостеприимный», «верный», «благородный» – это скорее этическая характеристика, чем этническая. Поэтому, когда современные националисты говорят об «арийской расе», они впадают в грубейший анахронизм, ибо ведийские тексты не знают расового деления, а знают лишь различие между теми, кто соблюдает ритуал, и теми, кто его отвергает.

Классическая гипотеза «арийского вторжения» была сформулирована в XIX веке европейскими индологами, такими как Макс Мюллер, который на основании сравнения санскрита с греческим и латынью предположил, что предки индийцев, иранцев и европейцев некогда жили в одном регионе – предположительно, в степях Евразии – и затем расселились в разные стороны. Индоарии, по этой теории, около 1500 года до нашей эры проникли в Северо-Западную Индию через горные перевалы Гиндукуша, принеся с собой коней, колесницы, огненные жертвоприношения и язык, который вытеснил местные дравидские или мундские наречия. Эта гипотеза опиралась на археологические данные: появление серой расписной керамики, новых типов оружия и конских захоронений, а также на тексты Ригведы, где упоминаются битвы с дасью, разрушение их каменных крепостей и миграция племён на восток. Однако в чистом виде «вторжение» как одномоментный завоевательный акт никогда не подтверждалось археологией: нет ни следов масштабных пожаров в хараппских городах, ни массовых захоронений с оружием, ни резкой смены материальной культуры. Вместо этого есть постепенное смешение традиций, так что современная наука предпочитает говорить не о вторжении, а о миграции и аккультурации.

Альтернативная гипотеза – «арийской автохтонности» – утверждает, что предки ведийских индийцев всегда обитали на субконтиненте, и что хараппская цивилизация была арийской, а все теории о внешнем происхождении – это наследие колониализма, стремившегося лишить индийцев древности их собственного прошлого. Сторонники этой гипотезы, особенно активные в современной Индии, приводят в качестве аргументов то, что Ригведа описывает географию, полностью соответствующую Северо-Западной Индии, а также что в текстах нет никаких воспоминаний о «прародине» за пределами Индии. Они указывают на генетическую непрерывность населения, которая демонстрирует, что современные индийцы произошли от тех же древних охотников-собирателей, что и 50 тысяч лет назад, с незначительными добавками извне. Однако эта позиция сталкивается с серьёзными лингвистическими трудностями: индоевропейская семья языков слишком хорошо реконструируется, чтобы отрицать её внешнее происхождение, и в самом санскрите есть заимствования из неиндоевропейских языков, которые были в Индии до ариев. Кроме того, ДНК-исследования последних лет показали, что около 2000–1500 годов до нашей эры в генофонде Северной Индии появляется компонент, связанный со степными пастухами, что подтверждает миграцию, хотя и не в форме военного завоевания.

Так что же говорят нам современные данные? Археологическая культура, наиболее часто связываемая с индоариями, – это так называемая андроновская культура, распространённая в бронзовом веке на территории Казахстана и Южной Сибири, и её поздний вариант, культура Синташты-Аркаима, которая демонстрирует наличие колесниц, коней, металлургии и специфических ритуальных практик, имеющих параллели в ведийском жертвоприношении. Однако прямая связь между Синташтой и Индией – предмет споров: нет непрерывной цепи поселений, нет промежуточных этапов на территории современного Афганистана, хотя недавние раскопки в Маргиане (Бактрийско-Маргианский археологический комплекс) обнаружили объекты, переходные между степью и Индией. Возможно, миграция была не прямой, а опосредованной через культуру Окса, где индоарии могли контактировать с иранскими племенами, а затем двигаться на юго-восток через Гиндукуш. Этот процесс мог занимать столетия, и в нём участвовали не все арии, а лишь отдельные племенные группы, которые постепенно ассимилировали местное население.

Языковые данные также рисуют сложную картину. Ведийский санскрит – это архаичный индоевропейский язык, очень близкий к авестийскому языку древнего Ирана, что говорит о том, что индоарии и иранцы длительное время жили вместе на одной территории – вероятно, в районе Южного Урала или в Средней Азии. Затем они разделились: часть двинулась на юго-восток в Индию, другая – на запад в Иран. В Ригведе мы находим имена богов, общие для обоих народов: Индра, Митра, Варуна, Насатья, но при этом в авестийской традиции Индра становится демоном, что указывает на религиозный конфликт внутри когда-то единой общины. Это разделение нашло отражение не только в религии, но и в космологии: например, у иранцев этические категории добра и зла имели дуалистический характер, тогда как у ведийских индийцев они были более синкретичными, и космос оставался единым, хотя и пронизанным борьбой богов и асуров. Таким образом, миграция ариев несла с собой не только язык, но и целый набор космогонических мифов, которые затем адаптировались к новой географической и социальной среде.

Но как отличить реальные исторические события от мифологических конструкций в самих ведийских текстах? Ригведа, будучи коллекцией гимнов, не является исторической хроникой. В ней нет последовательного повествования о переселениях, хотя встречаются намёки на передвижения: упоминаются реки, названия племён, битвы, победы. Например, знаменитая битва десяти царей, описанная в седьмой мандале, рассказывает о конфликте между племенем Тритсу и десятью другими племенами, где победу одержал царь Судас, которому помогал риши Васиштха. Эта битва, по-видимому, произошла на берегах Рави (Иравати) и, возможно, была одним из ключевых событий, закрепивших доминирование определённой арийской группы в Пенджабе. Археологи попытались связать её с разрушением нескольких поселений, но доказательств недостаточно. Тем не менее, такие эпизоды свидетельствуют о том, что арии не были единой монолитной ордой – они состояли из враждующих кланов, и их история была полна междоусобиц, которые затем переосмысливались как космическая борьба Индры с тёмными силами.

Одним из важнейших свидетельств о миграции ариев является факт, что в Ригведе нет упоминаний тигра, риса, хлопка и ряда других азиатских реалий, которые появляются лишь в более поздних текстах. Это говорит о том, что ранние арии не были знакомы с этими продуктами, пока не осели в долине Ганга. Также отсутствует упоминание городов с кирпичной кладкой – хараппские города, вероятно, уже лежали в руинах, и арии застали лишь их остатки. Зато они хорошо знают лошадей, колесницы, ячмень, коров, овец – весь набор скотоводческой культуры евразийских степей. Этот контраст с материальной культурой коренного населения подчёркивает, что пришельцы принесли с собой иной хозяйственный уклад, который затем постепенно трансформировался при взаимодействии с оседлыми земледельцами. Лошадь, в частности, занимает центральное место в ведийском ритуале и мифологии: Ашвамедха, жертвоприношение коня, является не только политическим актом, но и космологической операцией, где конь символизирует собой вселенскую силу, проходящую через все миры. И если лошадь не была известна хараппцам (хотя их происхождение спорно), то для ариев она стала ключевым символом, впоследствии перенесённым на солнечную колесницу Сурьи и на движение звёзд.

Генетика внесла в этот спор неожиданные нюансы. Исследования древней ДНК, проведённые в последние десятилетия, показывают, что в период между 2000 и 1500 годами до нашей эры происходит смешение трёх основных популяций на субконтиненте: древних южноазиатских охотников-собирателей, иранских земледельцев из Загроса и степных пастухов из евразийских степей. Именно степной компонент появляется в северной Индии примерно в это время и приносит с собой аллели, связанные с толерантностью к лактозе, что характерно для скотоводов. Это смешение не было одноразовым – оно происходило на протяжении веков и продолжалось даже после формирования ведийской традиции. Но что важно, ни одна из этих популяций не была «чисто арийской»; все они смешивались, и современные индийцы являются продуктом этого долгого слияния. Таким образом, говорить о «приходе ариев» как о замене одного населения другим совершенно некорректно; речь идёт о добавлении нового генетического и культурного компонента, который в итоге стал доминирующим в языке и религии, но не вытеснил полностью прежние традиции.

Однако самая острая полемика возникает вокруг датировки. Традиционная дата – около 1500 года до нашей эры – опирается на лингвистическую реконструкцию и археологию. Но некоторые индийские учёные, опираясь на астрономические данные в текстах, утверждают, что Ригведа и другие веды были составлены значительно раньше, вплоть до 4000 года до нашей эры, а то и 6000 года. Они указывают на упоминания в текстах положения звёзд, которое, по их расчётам, соответствовало бы тем эпохам, если бы тексты были точными. Однако эти вычисления крайне спорны, поскольку ведийские астрономические ссылки часто носят метафорический характер, а не являются точными датировками. К тому же, даже если некоторые гимны содержат отголоски событий, датируемых бронзовым веком, это не означает, что вся Ригведа была создана тогда – она создавалась веками, и её слои отражают разные исторические периоды. Поэтому консенсусная дата остаётся в рамках середины второго тысячелетия до нашей эры, хотя она постоянно уточняется.

Говоря о свидетельствах, нельзя обойти вниманием иранские источники, в частности Авесту, которая описывает движение арийских племён из легендарной страны Аирьяна-Ваэджа, «арийского простора», который часто отождествляется с Хорезмом или даже с Арктикой из-за упоминаний долгой зимы. В Авесте есть упоминание о пятнадцати странах, созданных Ахура-Маздой, и о том, что Ариман наслал на них зиму, заставив людей переселяться. Этот миф о «зиме», возможно, отражает реальное похолодание или опустынивание в Центральной Азии, которое заставило скотоводов двигаться на юг. Авеста также знает реку Харахвайти (Сарасвати) и другие географические названия, общие с ведийскими, что подтверждает их общее происхождение. Но если иранцы двинулись на запад, то индоарии – на юго-восток, и их пути разошлись примерно в 2000 году до нашей эры. Эти расхождения закрепляются в языках: например, санскритское «дева» (бог) соответствует авестийскому «даэва» (демон), что указывает на религиозную революцию, когда одни боги стали почитаться, а другие – отвергнуты. В космологии это проявилось в том, что у ведийских индийцев высшие боги, такие как Индра, Варуна, Митра, остались в статусе светлых сил, тогда как у зороастрийцев они стали силами тьмы. Это расхождение, несомненно, отразилось на том, как каждый из народов представлял себе структуру мира и его эсхатологию.

Постепенное проникновение ариев на Индостанский полуостров можно представить не как вторжение, а как диффузию: небольшие группы скотоводов появляются в северо-западных долинах, вступают в союзы с местными вождями, захватывают контроль над пастбищами и торговыми путями. Их язык, благодаря военной и ритуальной престижности, распространяется вширь, вытесняя местные наречия, но сохраняя заимствования для местной флоры, фауны и культурных понятий, которых не было у пришельцев. Так возникает ведийский санскрит – уже смешанный язык, на котором звучат гимны, но в котором уже есть слова, заимствованные из хараппского субстрата. И вместе с языком распространяется и мировоззрение, адаптирующееся к новым реалиям: например, божества, связанные с водой, становятся более важными в климате муссонов, чем в сухих степях, и поэтому культ Индры как бога дождя и грозы приобретает невиданную ранее значимость.

Сам процесс расселения ариев не был равномерным. Одни группы оседали в Пенджабе, другие двигались в долину Ганга, третьи поворачивали на юг, в Гуджарат или Раджастхан. С каждым движением менялся и их космологический лексикон: если в Ригведе акцент делается на Солнце, Зарю и огонь, то в более поздних текстах, таких как «Шатапатха-брахмана», появляется детальное описание жертвенного алтаря как модели Вселенной, где уже учитываются лунные стоянки и планеты. Это говорит о том, что, взаимодействуя с оседлыми культурами, арии перенимали у них астрономические знания, которые уходили корнями в хараппскую эпоху, и интегрировали их в свою ритуальную систему. Синтез происходил на всех уровнях: от отдельных терминов до целых концепций, таких как накшатры, которые могли иметь местное происхождение, но были включены в ведийскую традицию как божественные создания.

Однако была ли эта миграция мирной? В Ригведе есть упоминания о разрушении «пур» – крепостей, которые, вероятно, были кирпичными поселениями. Но число таких упоминаний невелико, и они носят скорее хвалебно-мифический характер, чем исторический. Археология не находит массовых захоронений или остатков оружия, характерных для завоеваний, поэтому большинство современных учёных считают, что конфликты были локальными и не носили характера истребления. Более вероятным сценарием является постепенное внедрение арийских элит в местные общества через браки, союзы и жреческую власть. Брахманы, обладая знанием ритуала и сакральных текстов, становились незаменимыми советниками даже у неарийских правителей, и таким образом их космология распространялась на всю территорию, не прибегая к насилию. В этом смысле ведийская цивилизация была не столько результатом завоевания, сколько результатом культурной гегемонии, которая опиралась на авторитет слова и ритуала.

Одним из самых ярких свидетельств синтеза является фигура Вишвамитры – риши, который, согласно традиции, был царем, а затем стал брахманом, что нарушало сословные границы. Его история отражает процесс, когда знание оказывалось могущественнее происхождения, и астрономия как часть знания становилась универсальным языком власти. Вишвамитра, по легендам, создал новое созвездие или, точнее, дал новое толкование звёздному небу, соперничая с Васиштхой, что символизирует борьбу жреческих школ за контроль над календарём и ритуалом. Такие внутренние конфликты демонстрируют, что космология была живой ареной борьбы за влияние, и миграции приносили не только новых богов, но и новые способы их упорядочения.

Современные историки, такие как Ромула Тапар и Эдвин Брайант, подчёркивают, что вопрос «арийского прихода» не может быть решён одной дисциплиной. Нужно учитывать все источники: лингвистические, археологические, генетические и текстуальные, и даже тогда мы получим лишь вероятностную картину. Но для нашей темы – космологии ведийского индуизма – важно не столько точное время и маршрут миграции, сколько то, как эта миграция породила динамику встречи культур, которая и стала источником необычайного богатства космологических идей. Степное небо с его яркими зимними звёздами, хараппское небо с его влажными туманами, горное небо Гиндукуша и равнинное небо Ганга – все они слились в единое небо, которое описывают Пураны, где каждая звезда получила своё место в сложной иерархии. Без этой миграции не было бы ведийской цивилизации, но также не было бы её без того субстрата, с которым она столкнулась и который она впитала.

Арии на Индостанском полуострове – это не статичная этническая группа, а динамичный процесс культурогенеза, в котором переплелись судьбы многих народов. И если сегодня мы пытаемся реконструировать их космологию, мы должны помнить, что она была создана не в одном месте и не в одно время, а на протяжении столетий, в ходе постоянных перемещений, контактов, заимствований и переосмыслений. Каждый новый шаг на восток или на юг открывал новые звёзды, новые восходы и закаты, которые вносили свой вклад в общую картину мира. И в этом смысле арии были не просто носителями готовой космологии, а её творцами, которые, двигаясь по земле, одновременно двигали своё небо – небо, которое и сегодня продолжает вращаться над нами, храня в себе память о тех далёких путешествиях.

Глава 5. Этногенез ведийского народа: смешение кровей и идей

Этногенез – это всегда медленный процесс, подобный образованию горных пород, когда отдельные зёрна, принесённые разными потоками, спрессовываются под давлением веков в монолит, который уже невозможно разложить на исходные компоненты. В случае ведийского народа этот процесс был особенно сложен, потому что в нём участвовали не только разные языковые группы, но и разные экономические уклады, разные социальные структуры и, что самое важное, разные космологические системы, каждая из которых претендовала на объяснение мира. Когда скотоводы из степей встречали земледельцев долин, они не просто обменивались товарами или женщинами – они обменивались видением неба, и это видение смешивалось так же естественно, как смешиваются воды двух рек, образуя новый поток, уже не похожий ни на один из истоков.

Антропологи давно заметили, что этническая идентичность не есть нечто врождённое и неизменное; она конструируется через общие мифы, общие ритуалы и общее происхождение, которое часто вымышляется задним числом. Ведийские индийцы не составляли исключения: они создавали свой этногенез через гимны, в которых прославляли своих предков, перечисляли имена риши, связывали себя с богами и космическими силами. Но за этой мифологической реконструкцией стояла реальная история смешения, которую современная наука пытается восстановить по крупицам, используя археологию, лингвистику, генетику и сравнительную мифологию. И каждый новый метод открывает новые грани этого процесса, показывая, что ведийский народ не был ни «чистыми ариями», ни «чистыми дравидами», а представлял собой уникальный сплав, возникший на стыке нескольких цивилизационных волн.

Начнём с генетической картины. Современные популяционные исследования показывают, что индийское население формировалось в результате трёх крупных волн миграции. Первая – это древние охотники-собиратели, которые появились на субконтиненте около 50–60 тысяч лет назад и представляли собой автохтонный компонент, близкий к андаманским племенам и аборигенам Австралии. Вторая волна – это иранские земледельцы, пришедшие около 10 тысяч лет назад из Западной Азии и принёсшие с собой сельское хозяйство, одомашненные растения и, возможно, протодравидские языки. Третья волна – это степные скотоводы, которые начали проникать в Северную Индию примерно 4000 лет назад и принесли с собой индоевропейские языки, коней и новый тип социальной организации. Но эти волны не были изолированными: между ними происходила постоянная метисация, и современный генофонд представляет собой мозаику, где в разных кастах и регионах пропорции этих компонентов различны. Например, у брахманов Северной Индии степной компонент выше, чем у шудр, что может указывать на то, что жреческая элита сохранила больше «арийских» генов, но это не более чем статистическая тенденция, а не строгое правило.

Но этногенез – это не только гены, это ещё и культура, передаваемая через язык, обычаи и верования. Здесь ключевую роль сыграл ведийский санскрит, который стал тем общим языком, на котором риши слагали гимны, жрецы вели ритуалы, а цари утверждали свою власть. Однако санскрит не был изначально «родным» для всех жителей Индии; он распространялся как язык сакрального и политического авторитета, подобно тому как латынь распространялась в средневековой Европе. Даже когда арийские племена оседали среди неарийских народов, они сохраняли санскрит как маркер своей идентичности, и этот язык постепенно вытеснял местные диалекты, но сам при этом обогащался заимствованиями. Так, в санскрите есть множество слов дравидского происхождения, обозначающих местные растения, животных, ремёсла, а также некоторые абстрактные понятия. Это говорит о том, что процесс культурного обмена был глубоким и взаимным, хотя санскрит в конечном счёте одержал верх в качестве лингва-франка.

Однако смешение происходило не только на уровне языка, но и на уровне религии. Ведийские боги, такие как Индра, Варуна, Агни, были принесены из степи, но они быстро адаптировались к новой среде, вбирая в себя функции местных божеств. Например, культ змеи-наги, столь популярный в дравидской традиции, был интегрирован в ведийский пантеон как второстепенные божества, хранители сокровищ и вод. То же самое произошло с культом деревьев, почитанием священных камней и источников – все эти элементы были слишком живучи, чтобы их можно было просто отбросить, и брахманы нашли им место в своей космологической схеме, объявив их проявлениями высших сил. Таким образом, ведийская религия стала не столько «чистым» наследием ариев, сколько синкретической системой, которая росла и менялась вместе с народом, её исповедовавшим.

Если обратиться к социальной структуре, то классическое деление на четыре варны – брахманов, кшатриев, вайшьев и шудр – также является продуктом этногенеза, отражающим контакт между разными этническими группами. Брахманы – это жрецы, хранители сакрального знания, которые, вероятно, происходили из арийского жреческого сословия, но со временем включали в себя также местных шаманов и знахарей, адаптировавших свои практики к ведийской литургии. Кшатрии – воины и цари – также в основном арийского происхождения, но многие местные вожди были возведены в этот статус через ритуал посвящения. Вайшьи – земледельцы, ремесленники, торговцы – это, по-видимому, смешанная группа, включавшая как арийских скотоводов, перешедших к оседлости, так и коренное население, принявшее арийскую культуру. Шудры – слуги и работники – в основном состояли из автохтонных племён, покорённых или включённых в систему через зависимость. Однако эта схема никогда не была жёсткой; границы между варнами были проницаемы, особенно в ранний период, и человек мог перейти из одной варны в другую через брак, инициацию или выдающиеся достижения. И хотя в более поздние времена эти границы ужесточились, ранневедийский этногенез был гораздо более гибким, что позволяло ассимилировать новые группы без крупных конфликтов.

Но наиболее интересный аспект этногенеза – это формирование общей исторической памяти. Ведийские индийцы не просто сосуществовали с другими народами; они создавали мифы, в которых эти народы занимали определённое место в космической иерархии. Так, асуры – изначально, вероятно, одно из индоарийских племён, но затем в текстах они становятся врагами богов, символизируя хаос и нечестие. Однако в некоторых гимнах асуры обладают и положительными качествами, и Варуна, один из главных богов, именуется асурой. Это двойственное отношение показывает, что этнические категории не были фиксированными; враг сегодня мог стать союзником завтра, и его божества могли быть приняты в пантеон. Такая гибкость позволяла ведийской традиции расширяться, не разрушая себя, и включать в себя всё новые и новые народы, которые постепенно вливались в общий поток.

Что касается космологических представлений, то их эволюция в процессе этногенеза была, пожалуй, самой яркой демонстрацией культурного синтеза. Степные арии принесли с собой концепцию неба как твёрдого свода, опирающегося на землю, и солнца как колесницы, движущейся по этому своду. Но когда они встретились с хараппскими традициями, где вода играла центральную роль, эта картина дополнилась океаническими мотивами: земля стала плавать на водах, а горы – держать её. В некоторых поздних ведийских текстах появляется образ космического змея Шеши, на котором возлежит Вишну, и этот змей явно заимствован из змеиных культов дравидов. Таким образом, космология становилась всё более многослойной, и каждый слой нёс отпечаток определённого этноса, который внёс свой вклад в общее здание.

Нельзя обойти вниманием также роль торговли и городской жизни в этногенезе. Когда города, подобные тем, что существовали в хараппский период, начали восстанавливаться или строиться заново в долине Ганга, они становились центрами смешения не только товаров, но и идей. Купцы из разных областей приносили с собой рассказы о дальних землях, о новых звёздах, видимых в южных широтах, о календарных системах, основанных на иных принципах. Эти рассказы вплетались в местные предания, и так возникали новые космографические детали: например, упоминания о горе Меру как центре земли, которое, возможно, пришло через контакты с Центральной Азией, где подобные горы играли роль оси мира. Смешение происходило и на уровне элиты: цари брали в жёны женщин из соседних народов, и эти женщины приносили с собой своих богов и свои ритуалы, которые затем перенимались двором и распространялись в народе.

Но этногенез – это ещё и борьба за власть, и она также отражалась в космологии. Разные жреческие школы (шахи) соперничали друг с другом за влияние при дворах, и каждая школа пыталась доказать, что именно её версия ритуала и календаря является наиболее правильной, наиболее угодной богам. Эта борьба приводила к тому, что астрономические данные постоянно пересматривались и уточнялись, и в этом процессе рождались новые теории, которые затем закреплялись в текстах. Так, например, школа Арьябхаты предложила новую модель движения планет, которая отличалась от традиционных пуранических описаний, и этот спор между «сиддханта» (научными трактатами) и «пуранами» (мифологическими энциклопедиями) продолжался столетиями, отражая напряжённость между разными этническими и культурными группами внутри брахманизма.

Интересно также, что этногенез ведийского народа не завершился в древности; он продолжается и сегодня, когда индийцы по всему миру переосмысливают своё наследие, включая космологические аспекты. В этом смысле ведийская космология – это не музейный экспонат, а живая традиция, которая постоянно пересматривается и адаптируется. Современные индийские учёные и писатели часто обращаются к ней, чтобы найти ответы на вопросы, которые ставит современная наука, и в этом обращении происходит новый синтез – между древними текстами и квантовой физикой, между мифом и телескопом. Этот синтез, возможно, является очередным витком этногенеза, когда старые идеи смешиваются с новыми, порождая нечто третье, не имеющее прямых аналогов в прошлом.

Но вернёмся к истокам. Как именно происходило смешение кровей в повседневной жизни? Археологические находки дают нам некоторые подсказки. Например, захоронения в позднехараппский период показывают, что погребальные обряды становились более разнообразными: некоторые тела кремировали (как у ариев), другие хоронили в позе эмбриона (как у местных племён), а третьи – в урнах (что, возможно, указывает на влияние с запада). Это разнообразие говорит о том, что разные этнические группы жили рядом, сохраняя свои обычаи, но постепенно перенимая друг у друга отдельные элементы. И когда в брахманах устанавливается стандарт кремации для «дваждырождённых», это не значит, что ингумация полностью исчезла; она сохранялась в низших варнах и в некоторых отдалённых регионах, что свидетельствует о неполной ассимиляции. И такое сосуществование продолжалось веками, и даже сегодня мы видим его отголоски в разнообразии индийских похоронных обрядов.

Важнейшим механизмом этногенеза было ритуальное включение чужаков. Если племя принимало ведийский ритуал и признавало авторитет брахманов, оно могло быть признано «арийским» или, по крайней мере, получило место в системе варн. Этот процесс назывался «санскара» – очищение через обряды перехода. Через такие обряды многие племена долины Ганга, изначально неарийские, были включены в ведийское общество, и их собственные космогонические мифы были либо адаптированы, либо пересказаны в ведийском ключе. Так, мифы о потопе, о происхождении земли из океана, о борьбе солнца и тьмы – все они имеют местные корни, но в ведийской редакции они обрели общеиндийское звучание, став частью общего наследия.

Одним из самых ярких примеров такого синтеза является образ бога Рудры-Шивы. В Ригведе Рудра – это грозный бог, связанный с бурями и болезнями, который стоит на периферии пантеона. Но в более поздних текстах он становится верховным божеством, повелителем йогов, танцором, творящим и разрушающим миры. Этот переход отражает влияние неарийских культов плодородия и аскетизма, которые были особенно сильны в долине Ганга. Шива – это типичный продукт этногенеза, в котором смешались арийский Рудра с дравидским божеством гор и лесов, и этот синтез произвёл на свет одного из самых сложных и противоречивых богов индуистского пантеона. Его космологический аспект – танец, создающий Вселенную, – также несёт в себе следы разных традиций: и индоевропейских представлений о божественном танцоре, и местных мифов о ритме сезонов, и шаманских практик экстатического транса.

Подобным же образом складывалась и концепция кармы и перерождения, которая стала центральной для индуизма, хотя в ранней Ригведе она почти не упоминается. Это учение, по-видимому, возникло в результате контакта с неарийскими традициями, где вера в переселение душ была широко распространена среди племён лесов и гор. Брахманы восприняли эту идею и переосмыслили её в контексте жертвоприношения: теперь судьба человека после смерти зависела от того, насколько правильно он совершал ритуалы, и это стало мощным инструментом социального контроля. Но вместе с учением о перерождении пришло и новое понимание космоса как циклического процесса, где душа путешествует по разным планам бытия, от ада до небесных миров, и эта пространственная космология также была обогащена местными представлениями о загробном мире.

Этногенез ведийского народа – это не просто смешение генов и языков, это смешение мировоззрений, каждое из которых предлагало свою версию того, как устроена Вселенная. И из этого смешения родилась уникальная система, которая могла удовлетворить самые разные запросы: от деревенского земледельца, нуждающегося в дожде, до царя, ищущего легитимации своей власти, до отшельника, стремящегося к освобождению. Каждый слой общества находил в ведийской космологии свой отклик, потому что она сама была многоголосой, как хор, где каждый певец приносил свою мелодию, но в итоге все звучали в унисон. И этот хор продолжает звучать по сей день, напоминая нам о том, что все мы – продукт долгого и сложного процесса, в котором смешиваются не только гены, но и идеи, и что понимание мира всегда строится на диалоге между прошлым и настоящим, между своим и чужим.

Глава 6. Ригведа — древнейший памятник индоевропейской мысли

Представьте себе мир без книг, без библиотек, без единой записанной строчки, где всё знание хранится в памяти людей, передаётся из уст в уста, от учителя к ученику, и каждый слог должен быть выучен наизусть с безупречной точностью, ибо ошибка в произношении может исказить ритуал и навлечь гнев богов. В таком мире рождалась Ригведа — не книга в современном смысле, а живой поток звуков, который тек через поколения риши, вдохновлённых свыше, и застыл в тексте лишь много веков спустя, когда память человеческая уже не могла вместить всё богатство гимнов. И сегодня, когда мы берём в руки печатное издание Ригведы, мы держим в ладонях не просто сборник древних стихов, а целый космос, закодированный в языке, где каждый метафорический образ несёт в себе астрономическое знание, каждое прославление бога содержит намёк на движение планет, и каждое обращение к огню или ветру есть одновременно описание физической стихии и её божественного двойника. Но чтобы понять эту уникальность, мы должны оставить на минуту наши современные привычки мышления и попытаться войти в ту эпистемологическую вселенную, где слово равнялось действию, а гимн был не литературой, а технологией управления космическими силами.

Ригведа, что в переводе означает «веда гимнов» или «знание восхвалений», состоит из десяти книг, называемых мандалами, которые в сумме содержат 1028 гимнов, или сукт, обращённых к различным божествам. Эти гимны складывались на протяжении многих столетий, и самые древние из них, по оценкам лингвистов, восходят ко второму тысячелетию до нашей эры, хотя точная датировка остаётся предметом ожесточённых дискуссий, о которых мы уже говорили. Но важнее дат — внутренняя структура: каждая мандала не является случайным набором, она имеет свою тематику, своих любимых богов, свой диалектный отпечаток, и некоторые мандалы, особенно вторая, третья, четвёртая, пятая, приписываются конкретным семействам риши, таким как Гритсамада, Вишвамитра, Вамадева, Атри, Васиштха. Эти семейства, подобно научным школам, соревновались друг с другом в искусстве сочинения гимнов, и каждая школа привносила своё понимание космоса, что породило удивительное разнообразие внутри единого канона.

Первая мандала, открывающая Ригведу, начинается с гимна к Агни, богу огня, который выступает как жрец-посредник между людьми и богами. И это не случайно: огонь был центральным элементом ведийского ритуала, и его божественное воплощение занимало ключевое место в космологии, потому что именно через огонь жертва возносилась к небу, и именно огонь был тем началом, которое связывало три мира — землю, воздух и небо. Первый гимн Ригведы уже задаёт тон всей космологической программе: мир пронизан связями, видимыми и невидимыми, и задача риши — эти связи увидеть и воспеть, чтобы через восхваление укрепить порядок. Агни — это не просто бог пламени, это та сила, которая превращает материальное в духовное, и в этом смысле он является аналогом той энергии, которая, по современным представлениям, превращает звёздную материю в свет.

Но среди тысяч стихов Ригведы есть несколько гимнов, которые выделяются особенно ярко как подлинные космологические трактаты в стихотворной форме. Самый известный из них — Насадия-сукта, или гимн о творении, который находится в десятой мандале, в самом конце сборника, как бы венчая собой всё предшествующее богатство. Этот гимн поражает своей дерзновенной агностичностью, ибо он не даёт окончательного ответа на вопрос о происхождении Вселенной, а скорее размышляет вслух, перебирая возможные варианты: было ли бытие или небытие? Существовал ли тогда воздух или только вода? Был ли кто-то, кто знает об этом, или даже боги появились позже творения? И завершается этот гимн удивительным признанием: «Кто же воистину знает, кто провозгласил бы это здесь — откуда родилось это творение? Боги появились после того, как мир был сотворён. Так кто же знает, откуда он возник?» Это не наивный миф, а глубочайшая философская рефлексия, которая ставит под сомнение возможность человеческого познания предела бытия, и в то же время она является фундаментом для всей последующей индийской космологии, потому что именно из этого сомнения вырастают все попытки постичь то, что за пределами.

Другой великий гимн — Пуруша-сукта, также из десятой мандалы, который описывает творение как жертвоприношение космического человека, Пуруши. Этот Пуруша обладает тысячей голов, тысячью глаз, тысячью ног, он пронизывает всю Вселенную и одновременно превосходит её. Боги приносят его в жертву, и из его расчленённого тела возникают все элементы мира: из уст — брахманы, из рук — кшатрии, из бёдер — вайшьи, из ног — шудры, из ума — Луна, из глаз — Солнце, из дыхания — ветер, из пупа — воздушное пространство, из головы — небо, из ног — земля. Этот гимн является не только социальной доктриной, обосновывающей варны, но и космологической схемой, где человеческое тело становится моделью Вселенной, а жертва — актом творения. Здесь уже заложены основы той аналогии между макрокосмом и микрокосмом, которая пронижет все упанишады и станет основой тантрических практик. Пуруша — это не просто антропоморфное божество, это сама структура бытия, которая может быть познана через внутреннее созерцание, и в этом смысле космология становится не внешней наукой, а внутренним опытом.

Ещё один важный гимн — Хираньягарбха-сукта, который воспевает золотой зародыш, возникший в начале времён, как единого владыку творения. «В начале был Хираньягарбха, рождённый как единственный господин всего сущего. Он утвердил землю и небо. Кому из богов мы должны приносить жертву?» — этот вопрос повторяется как рефрен, подчёркивая монотеистическую тенденцию, которая иногда прорывается сквозь политеистическую поверхность. Хираньягарбха, или золотое яйцо, плавало в пустоте, и из него родился Брахма, творец Вселенной. Этот образ яйца как начала мира станет затем общим для многих индийских космологий, от брахман до пуран, и он имеет параллели в других культурах — в египетской, китайской, финской, — но индийская версия отличается тем, что яйцо здесь не просто символ плодородия, а математический объект, разделённый на сферы и слои, каждая из которых соответствует определённому уровню бытия.

Ригведа содержит также множество астрономических отсылок, которые, хотя и не являются систематическими трактатами, свидетельствуют о глубоком знакомстве с движением светил. Упоминаются созвездия, такие как Риши (Большая Медведица), которая называется «семью мудрецами» и служит для ориентировки в ночное время. Есть упоминания о накшатрах — лунных стоянках, хотя их полный список будет дан лишь в более поздних текстах. Но уже в Ригведе прослеживается деление года на двенадцать месяцев, на сезоны (риту), на ночи и дни, причём особое внимание уделяется солнцестояниям и равноденствиям, когда солнечная сила считается особенно мощной и благоприятной для ритуалов. Например, в одном из гимнов говорится, что Солнце привязано к колеснице, запряжённой семью конями, и эти кони могут символизировать семь цветов радуги, или семь планет, или семь дней недели — точной интерпретации нет, но сам факт такой метафоры говорит о том, что астрономия была неотъемлемой частью поэтического воображения.

Особый интерес для космолога представляют гимны, посвящённые Ушас, богине зари. Она описывается как юная дева, разгоняющая тьму, открывающая врата дня, и в этом образе заключена не только эстетическая красота, но и точное наблюдение: восход Солнца происходит не мгновенно, а постепенно, и каждый день он возвращается в одну и ту же точку, но не в ту же самую — смещение точки восхода в течение года отмечает путь Солнца по эклиптике. Жрецы, наблюдавшие за зарёй, знали, когда наступает равноденствие, и это было критически важно для календаря. Гимны Ушас также содержат намёки на прецессию, хотя интерпретировать их как точные записи трудно, но само наличие такого внимания к восходу говорит о систематических наблюдениях.

Солнце, Сурья, является одним из главных божеств Ригведы, и ему посвящены многие гимны, где он описывается как «глаз Митры и Варуны», как «душа всего движущегося и неподвижного», как «изгоняющий болезни и тьму». Сурья движется по небу на колеснице, запряжённой либо семью, либо десятью конями, что может отражать различное число месяцев в лунно-солнечном календаре. В одном из гимнов говорится, что Сурья проходит через три небесных пространства, и это напоминает зороастрийское деление мира, но также может быть интерпретировано как путь Солнца по трём слоям атмосферы. Интересно, что в Ригведе ещё нет отождествления Сурьи с верховным богом — он выступает скорее как важный, но не единственный хранитель космического порядка. Это отождествление произойдёт позже, в пуранах и в шиваитских и вайшнавских течениях.

Луна, Чандра или Сома, также присутствует в Ригведе, но её роль не столь ярка, как роль Солнца. Однако Сома — это не только Луна, но и священный напиток, который выжимали из растения и приносили в жертву. Этот напиток отождествлялся с лунной эссенцией, и его употребление во время ритуала связывалось с достижением бессмертия. Космологически Сома связан с влагой, с плодородием, с воскрешением природы, и его фазы, вероятно, наблюдались для определения благоприятных дней. Не случайно в Ригведе есть гимны, где Сома предстаёт как царь богов, как отец всех существ, как источник вдохновения для поэтов. Этот синкретизм растения, планеты и божества — характерная черта ведийского мышления, где материальное и духовное не разделены непреодолимой стеной.

Но Ригведа — это не только космология и астрономия, это ещё и антропология, и социальная философия. В ней мы находим описание древнего общества, разделённого на сословия, но ещё не закостеневшего в кастовой системе. Есть упоминания о царе, о жреце, о воине, о земледельце, о ремесленниках, и все они действуют в рамках ритуала, который является стержнем жизни. Ритуал, в свою очередь, привязан к космическим циклам: каждое полнолуние совершается жертвоприношение, каждое новолуние — другое, каждый сезон — особое. И весь этот сложный организм держится на знании времени, на умении определять положение звёзд, на точном исчислении дня и ночи. Таким образом, Ригведа является практическим руководством по выживанию в мире, где боги управляют дождями и засухами, и правильное знание — это знание астрономии, облечённое в форму мифа.

Передача Ригведы осуществлялась устно, и это был не просто заучивание текста, а сложная педагогическая система, включавшая в себя произношение с правильным ударением, мелодию, жесты, дыхание. Считалось, что только так можно сохранить божественную силу шрути — «услышанного», то есть откровения, которое не является делом рук человеческих, а открывается мудрецам в состоянии самадхи. Каждая сукта имела своего риши, который её «увидел», и этот риши не был автором в современном смысле, а скорее каналом, через который божественная речь изливалась в мир. Поэтому в Ригведе нет авторского самосознания в европейском понимании; есть коллективное сознание племени, которое говорит устами своих лучших представителей, и эта безличность придаёт тексту особую сакральную весомость.

Что касается влияния Ригведы на мировую астрономию, то оно опосредованное, но неоспоримое. Через брахманы и сиддханты ригведийские концепции вошли в индийскую математическую астрономию, которая затем была переведена на арабский язык и через арабов попала в Европу. Такие идеи, как цикличность времени, юги, прецессия (хотя и не сформулированная явно), строение Вселенной из сфер, — всё это восходит к тому мировоззрению, которое было заложено в Ригведе. Даже когда греческая астрономия оказала влияние на Индию в эллинистический период, индийцы не отказались от своих корней, а синтезировали новое со старым, создав уникальные системы, такие как «Сурья-сиддханта». И в этом синтезе Ригведа оставалась священным авторитетом, к которому апеллировали даже самые рациональные учёные.

Но Ригведа — это ещё и кладезь мифов, которые напрямую описывают космические явления. Например, миф о Вритре, змее, удерживающем воды, которого убивает Индра своей ваджрой (молнией), — это аллегория борьбы сухого сезона с муссоном, когда тучи разрываются громом и проливается дождь. Но также это и астрономическая аллегория: некоторые исследователи видят в Вритре затмение, а в Индре — Солнце, которое разгоняет тьму. Другой миф — о похищении коров Пани, которое символизирует возвращение света после зимнего солнцестояния. Такие двойные (а иногда и тройные) интерпретации делают Ригведу бесконечно глубоким текстом, где каждый образ может быть прочитан на многих уровнях.

Особого внимания заслуживает гимн к Земле, который в поздней ведийской литературе станет основой для почитания Бхуми-деви, но в Ригведе он звучит как гимн к обитаемой земле, к её горам, рекам, лесам, и в этом гимне уже есть намёк на то, что Земля держится на невидимых опорах, что она — как корабль, плывущий по океану. Этот образ будет развит в пуранах, где Земля будет покоиться на спинах слонов, а слоны — на черепахе, а черепаха — на змее, но в Ригведе эта метафора ещё только зарождается, как зерно, которое прорастёт через тысячелетия.

Ригведа также содержит первые упоминания о числах, которые выходят за пределы повседневного счёта. Упоминаются 10, 100, 1000, но есть и более грандиозные числа: в одном из гимнов говорится о 33 богах, и это число, по-видимому, имеет астрономический смысл — 12 месяцев, 8 васу, 11 рудр, 2 ашвина, что даёт 33. Но в других местах упоминаются 333 или 3339 богов, что уже переходит в область абстракции, где числа теряют своё количественное значение и становятся символами бесконечности. Эта нумерологическая игра будет затем развита в пуранах до головокружительных цифр, описывающих длительность юг и кальп.

Нельзя не сказать и о том, что Ригведа содержит зачатки эволюционной мысли. В гимне о творении (Насадия) есть строки о том, что изначальное желание (кама) было первым семенем мысли, и из этого желания родилось бытие. Это удивительно близко к современным представлениям о том, что Вселенная могла возникнуть из квантовой флуктуации, где информация или «желание» стать реальным предшествует материальному воплощению. Конечно, древние риши не знали квантовой механики, но их интуиция, сформулированная в поэтических образах, поразительно созвучна тому, что сегодня пытаются выразить физики-теоретики, когда говорят о волновой функции и роли наблюдателя.

К моменту завершения создания Ригведы, которое, по мнению большинства учёных, пришлось на конец второго тысячелетия до нашей эры, этот сборник гимнов уже представлял собой огромный интеллектуальный багаж, который нуждался в систематизации. И эта систематизация началась с брахман — прозаических комментариев к ритуалу, где космологические идеи стали излагаться более последовательно, хотя и всё ещё в мифологическом ключе. Но Ригведа оставалась тем фундаментом, к которому возвращались снова и снова, как к источнику вдохновения и авторитета. Даже когда возникали новые трактаты, противоречащие древним гимнам, авторы всегда старались показать, что их теория не противоречит шрути, а является лишь её развёрткой.

Глава 7. Яджурведа, Самаведа и Атхарваведа: три столпа ритуала

Если Ригведа была тем могучим стволом, из которого произрастало всё древо ведийского знания, то три другие Веды стали его ветвями, каждая из которых тянулась к своему солнцу, но питалась единым соком древнейшей традиции. Яджурведа, Самаведа и Атхарваведа не являются простыми дополнениями к Ригведе; они представляют собой самостоятельные сборники, каждый со своей функцией, своей структурой и своей космологической нагрузкой. И хотя в позднейшей индийской традиции все четыре Веды почитаются как равновеликие шрути, «услышанное» откровение, их содержание и назначение глубоко различны, и это различие отражает эволюцию ведийского общества, которое от простых восхвалений богов переходило к сложнейшей ритуальной системе, где каждое движение, каждый звук, каждый жест имели космическое значение. Яджурведа – это веда жертвенных формул, Самаведа – веда песнопений, Атхарваведа – веда заклинаний и магических практик, и вместе они образуют тот тройственный фундамент, на котором держалась вся ритуальная жизнь древних индийцев, а через ритуал – и их понимание мироздания.

Яджурведа, название которой происходит от корня «ядж», что означает «жертвовать» или «поклоняться», представляет собой прозаический и стихотворный сборник мантр, которые произносились жрецом-адхварью во время жертвоприношений. В отличие от ригведийских гимнов, которые были самостоятельными поэтическими произведениями, мантры Яджурведы были привязаны к конкретным действиям: к возлиянию топлёного масла в огонь, к размещению жертвенных поленьев, к наливанию сомы, к закланию животного. Здесь каждое слово имело операционный смысл, и ошибка в произношении или порядке могла сделать жертву недействительной, что влекло за собой космические последствия – засуху, болезнь, смерть царя. Поэтому Яджурведа была не просто текстом, а инструкцией по обращению с невидимыми силами, и её знание было привилегией узкого круга профессиональных жрецов, которые проводили годы в обучении, чтобы запомнить все тонкости.

Существует две основные редакции Яджурведы – «Чёрная» (Кришна) и «Белая» (Шукла). Это деление не связано с цветом, а отражает разницу в структуре: в Чёрной Яджурведе прозаические объяснения (брахманы) перемешаны с мантрами, тогда как в Белой они выделены в отдельный текст «Шатапатха-брахмана», который является одним из самых обширных и важных прозаических сочинений ведийской литературы. Чёрная Яджурведа известна в нескольких школах, таких как Тайттирия, Майтраяни, Катха, и каждая школа имеет свои особенности в расположении мантр и трактовке ритуала. Белая Яджурведа, приписываемая риши Яджнавалкье, состоит из сорока глав (адхьяй), которые содержат не только формулы для жертвоприношений, но и философские диалоги, особенно в последней, сороковой главе, известной как Иша-упанишада, которая провозглашает, что всё в этом мире пронизано божественным и что отречение от собственности есть путь к знанию. Таким образом, Яджурведа служит мостом между чисто ритуальным действием и метафизическим умозрением, и в этом её огромная ценность для космологии.

Космологическое содержание Яджурведы раскрывается прежде всего в описании жертвенного алтаря, который воспринимался как точная модель Вселенной. Алтарь (ведь) сооружался из кирпичей, каждый из которых имел своё символическое значение, и их количество и расположение соответствовали числам, связанным с движением Солнца, Луны и планет. В «Шатапатха-брахмане» подробно объясняется, как алтарь должен быть ориентирован по сторонам света, как его форма повторяет форму птицы или орла, распростёртого над землёй, и как сам процесс строительства алтаря есть воспроизведение творения, когда боги из частей тела Пуруши создали мир. Жертвенный огонь в центре алтаря символизировал огненную сущность вселенной, а дым, поднимающийся к небу, был путём, по которому жертва достигала богов. Этот вертикальный вектор – от земли к небу, от материального к духовному – пронизывает всю Яджурведу, и он становится основой для позднейших представлений о трёх мирах и о восхождении души после смерти.

Кроме того, Яджурведа содержит множество астрономических ссылок, особенно в контексте определения времени жертвоприношений. Говорится о том, что жертвы должны совершаться в определённые лунные дни, что полнолуние и новолуние являются особыми точками цикла, когда силы богов наиболее доступны. Упоминаются сезоны, их божественные покровители, и даются указания, какой ритуал должен выполняться в каждое время года. Так, жертвоприношение агнихотра, которое совершалось ежедневно на закате и на восходе, было привязано к видимому движению Солнца, и его точность гарантировала непрерывность космического порядка. В «Шатапатха-брахмане» есть даже спор о том, следует ли начинать день с восхода или с заката, и этот спор имеет не только календарное, но и философское измерение, ибо он касается природы времени – является ли оно циклическим или линейным.

Самаведа, третья по счёту Веда, представляет собой сборник мелодий, которые распевались жрецом-удгатром во время жертвоприношения сомы. Она почти полностью состоит из стихов Ригведы, но переложенных на музыкальный лад, с изменёнными ударениями и длительностью слогов, что придавало им сакральную силу. Самаведа считается «ведой песнопений», и её название происходит от слова «саман» – мелодия или гимн. В индийской традиции Самаведа почитается как наивысшая из Вед, потому что музыка – это наиболее возвышенное искусство, способное напрямую воздействовать на божественные миры, и через её звуки риши достигали экстаза, который позволял им видеть истину. Космологически Самаведа связана со звуком как первородной стихией: считается, что вся Вселенная возникла из вибрации, из священного слога «Ом», и что пение саманов воспроизводит эту изначальную вибрацию, поддерживая космический порядок. Поэтому неудивительно, что в упанишадах, особенно в «Чхандогья-упанишаде», которая тесно связана с Самаведой, звук и дыхание (прана) становятся главными метафорами для описания Абсолюта.

Влияние Самаведы на астрономию проявляется опосредованно, через ритмическую структуру мелодий. Считалось, что правильное пение саманов должно точно соответствовать ходу времени, ибо каждый слог имеет свою длительность, измеряемую в «матри» – единицах времени, которые, возможно, соотносились с ударами пульса или с дыханием. Эта внутренняя метрика создавала у жрецов чувство сопричастности космическому хроносу, и в состоянии музыкального транса они могли «видеть» движение планет, как это описывается в некоторых мистических текстах. Самаведа также содержит гимны, посвящённые Сурье и Соме, но в отличие от Ригведы, здесь акцент делается не на содержании, а на звучании, ибо считалось, что сама мелодия, независимо от слов, обладает силой управлять светилами.

Атхарваведа стоит особняком среди трёх других Вед, и некоторые ортодоксы даже сомневались, следует ли включать её в канон шрути, потому что она слишком сильно отличается по духу и содержанию. Её название происходит от имени легендарного мудреца Атхарвана, и она представляет собой сборник заклинаний, проклятий, благословений, лечебных и магических формул, которые использовались в повседневной жизни для защиты от злых духов, для исцеления болезней, для привлечения богатства, для победы в спорах и сражениях. Атхарваведа – это Веда «атхарванов» или «ангирасов», то есть жрецов, которые ведали не столько священными жертвоприношениями, сколько низшей магией, но именно эта магия имела непосредственное отношение к космологии, потому что она основывалась на представлении о том, что мир пронизан невидимыми связями, которые можно изменять с помощью правильно произнесённого слова или совершённого действия.

В Атхарваведе мы находим множество гимнов, обращённых к Земле, к воде, к воздуху, к растениям, и эти гимны содержат ценнейшие сведения о том, как древние люди воспринимали окружающую природу в её связи с космосом. Например, в одном из гимнов Земля описывается как «широкая, многолюдная, держащая на себе все существа», и в этом же гимне перечисляются горы, реки, моря, леса, и все они рассматриваются как части единого организма. Здесь же даются заклинания против лихорадки, против проказы, против укусов змей, и каждое такое заклинание основано на вере в то, что болезнь есть результат нарушения космического равновесия, и её можно исправить, возвратив гармонию через магическую формулу. Астрономические мотивы в Атхарваведе встречаются реже, но они есть: например, упоминаются созвездия, связываемые с исцелением, и движения планет, которые считались влияющими на здоровье человека.

Особого внимания заслуживает гимн «Великое небо» (Антарікша), где описываются слои атмосферы и их обитатели – птицы, боги, духи. Этот гимн даёт нам представление о том, как ведийские мудрецы классифицировали вертикальное пространство: земля (бхуми), воздух (антарікша) и небо (дйау) – три основные сферы, которые затем в брахманах и упанишадах превратятся в четырнадцать лок или даже больше. В Атхарваведе также есть заклинания против затмений, которые воспринимались как нападение демона Раху на Солнце или Луну, и в этих заклинаниях мы видим истоки той мифологической интерпретации затмений, которая станет общепринятой в пуранах. Интересно, что Атхарваведа содержит также зачатки географии: перечисляются земли, расположенные по сторонам света, даются названия народов, и всё это свидетельствует о расширении кругозора ведийских людей, которые теперь представляли себе мир гораздо более обширным, чем в эпоху ранней Ригведы.

Все три Веды, каждая по-своему, служили практическим руководством по взаимодействию с космическими силами, и все они вместе составляли ту энциклопедию сакрального знания, без которой ни один ритуал не мог быть выполнен, а без ритуала не мог существовать мир. Жрецы, знающие все четыре Веды, назывались «чатурведа» и пользовались особым уважением, потому что они могли взять на себя все функции в любом жертвоприношении. Но даже если жрец специализировался на одной Веде, он должен был знать основные принципы других, ибо ритуал требовал синхронизации всех элементов: хотара, читающего гимны Ригведы, адхварью, произносящего формулы Яджурведы, удгатра, поющего саманы, и брахмана, который наблюдал за общим порядком и исправлял ошибки, используя заклинания Атхарваведы. Этот сложный ансамбль жрецов представлял собой некое подобие оркестра, где каждый играл свою партию, но вместе они создавали гармонию, которая, по их вере, удерживала небо от падения и солнце от остановки.

Космологическое значение Яджурведы, Самаведы и Атхарваведы не ограничивается лишь ритуальной практикой. Эти тексты заложили основы для индийской науки о времени, о числах, о пространстве. Например, в «Шатапатха-брахмане» (относящейся к Яджурведе) содержится одно из первых в Индии упоминаний о лунно-солнечном календаре с вставным тринадцатым месяцем, что говорит о высоком уровне математического мышления. Там же есть числовые выкладки о количестве дней в году (360, с добавлением пяти интеркалярных) и о распределении этих дней по сезонам. Эти вычисления были необходимы, чтобы точно определять моменты солнцестояний, которые являлись вершиной ритуального года. Самаведа, через свою метрику, повлияла на индийскую просодию и музыку, которые, в свою очередь, были использованы для астрономических измерений – ведь ритм мог измерять время с высокой точностью, если он был постоянным.

Атхарваведа, несмотря на свою «низкую» репутацию, дала импульс развитию индийской медицины (Аюрведы) и химии, которые, хотя и не являются напрямую космологией, основаны на той же идее взаимосвязи микро- и макрокосма. Болезнь понималась как дисбаланс не только телесных, но и космических сил, поэтому лечение включало заклинания, обращённые к планетам и звёздам, а также использование трав, собранных в определённые лунные дни. Эта традиция дожила до наших дней в некоторых народных практиках, и она свидетельствует о том, как глубоко космологические представления пронизывали все сферы жизни, даже самые бытовые.

Различия между Ведами также отражают социальную структуру. Ригведа, с её героическими гимнами, была ближе к кшатриям – воинам и царям, которые искали защиты и побед у Индры. Яджурведа с её точными предписаниями была уделом брахманов-ритуалистов, которые контролировали космический порядок через жертвоприношение. Самаведа, с её экстатическими мелодиями, была любима мистиками и певцами, которые видели в музыке прямой путь к богам. Атхарваведа, с её магией, обслуживала потребности простого народа – земледельцев, пастухов, ремесленников, – которые искали защиты от повседневных бед. И этот спектр отражал многогранность самого индийского общества, которое, несмотря на различие интересов, было объединено общим космологическим языком – языком ритуала.

Интересно, что все три Веды (за исключением Ригведы) содержат меньше оригинального поэтического материала, но больше прозаических пояснений, которые постепенно перерастают в философские трактаты. Переход от стиха к прозе – это переход от мифа к логосу, от повествования к анализу, и этот переход является одним из важнейших этапов в истории индийской мысли. В прозе брахман космологические идеи получают более чёткие очертания: например, идея о том, что жертвоприношение повторяет акт творения, что оно необходимо для поддержания существования мира, что если люди перестанут совершать жертвы, боги погибнут, и мир разрушится. Этот антропоцентрический космос, где человек через ритуал становится со-творцом, был уникален для ведийской традиции и сильно отличался от греческого или ближневосточного понимания, где боги существуют независимо от человеческих дел.

Особенно важно отметить, что в этих Ведах начинает формироваться представление о времени не как о линейной последовательности, а как о циклическом процессе, где каждый год, каждая юга, каждая кальпа повторяет одни и те же события, но с вариациями. Эта идея получит полное развитие в пуранах, но её истоки лежат в ритуальном повторении: каждый день совершается агнихотра, каждое полнолуние – дарша-пурнамаса, каждый сезон – особое жертвоприношение. И это повторение не было скучной рутиной, а было священным актом, который обеспечивал неизменность космических циклов. Так повседневность обретала метафизическое измерение, и каждый жрец, поднося ложку масла к огню, чувствовал себя участником великой драмы мироздания.

Тексты Яджурведы, Самаведы и Атхарваведы были записаны значительно позже, чем они были сложены, но устная традиция сохранила их с удивительной точностью. Методы мнемотехники, разработанные брахманами, позволяли запоминать тысячи мантр без единой ошибки, и эти методы включали в себя перестановку слов, обратное чтение, чтение по слогам, что не только помогало запомнить текст, но и углубляло его понимание, ибо каждое слово могло быть переинтерпретировано через разные комбинации. Эта мнемоническая культура создала почву для будущей лингвистической науки, которая в Индии достигла высочайшего уровня, и она же позволила сохранить астрономические знания в неизменном виде на протяжении тысячелетий.

Но вернёмся к космологии. Если Ригведа создаёт космогонические образы в гимнах, то три другие Веды разрабатывают космологию через ритуальную геометрию, через метрику и через магические соответствия. Например, в Яджурведе есть предписание о том, что жертвенный столб (юпа) должен быть высотой в тридцать три пальца, что соответствует числу тридцати трёх богов, и что вбивается он в землю на глубину, равную его высоте, чтобы связать подземный мир с небесным. В Самаведе – указания, что определённые мелодии должны петься только в определённые месяцы, так как каждая мелодия вибрирует на частоте, соответствующей определённому светилу. В Атхарваведе – заклинания, которые произносятся на закате или на рассвете, чтобы перехватить влияние вредоносных планет. Всё это показывает, что космология была не отвлечённым предметом, а системой координат для практического действия, и каждая Веда была инструментом в этой системе.

С течением времени три Веды стали восприниматься как единое целое с Ригведой, и их авторитет как шрути был окончательно утверждён к периоду сутр и упанишад. Но даже когда упанишады начали подвергать сомнению эффективность ритуала, утверждая, что истинное знание – это не жертвоприношение, а внутреннее познание Атмана, они всё равно базировались на категориях, выработанных в этих Ведах: на понятиях огня, дыхания, звука, числа. Без Яджурведы не было бы концепции жертвы как космического акта, без Самаведы не было бы понимания звука как первопричины, без Атхарваведы не было бы связи между макрокосмом и микрокосмом через магические соответствия. Так что эти три Веды, которые часто остаются в тени Ригведы, являются не менее важными для понимания того, как древние индийцы мыслили Вселенную.

Глава 8. Брахманы и Араньяки: от жертвоприношения к созерцанию

Между ведийскими гимнами, полными божественных экстазов и воинственных кличей, и упанишадами, где тихий голос мудреца вопрошает о природе Атмана, лежит огромное пространство прозаических текстов, которые долгое время оставались недооценёнными, словно скучные комментарии к ярким стихам. Но именно в этих прозаических нагромождениях, в бесконечных повторениях ритуальных предписаний, в педантичных перечислениях количества кирпичей для алтаря и точного времени произнесения каждой мантры, вызревала та космологическая мысль, которая затем расцвела в упанишадах и определила всё дальнейшее развитие индийской философии. Брахманы и Араньяки – это мост, перекинутый через пропасть между мифом и метафизикой, между действием и знанием, и без этого моста мы никогда бы не поняли, как древние индийцы пришли к своим грандиозным концепциям времени, пространства и бытия. И хотя эти тексты часто кажутся современному читателю сухими и бесконечно далёкими от жизни, именно в них скрыта та невидимая алхимия, которая превращает жертвенный дым в философскую абстракцию, а кровавые возлияния – в идею единства всего сущего.

Брахманы, название которых происходит от слова «брахман» – жертвенная речь или священная сила, – представляют собой прозаические трактаты, объясняющие значение ведийских ритуалов, их происхождение, символику и технику выполнения. Каждая Веда имеет свои брахманы: к Ригведе относятся «Айтарея-брахмана» и «Каушитаки-брахмана»; к Яджурведе – «Шатапатха-брахмана» (для Белой Яджурведы), «Тайттирия-брахмана» (для Чёрной); к Самаведе – «Панчавинша-брахмана», «Джайминия-брахмана» и другие; к Атхарваведе – «Гопатха-брахмана». Эти тексты были созданы в период примерно с 1000 по 600 год до нашей эры, когда ведийское общество уже прочно осело в долине Ганга, когда возникли крупные царства и когда жреческая элита сосредоточилась в своих руках не только ритуальную, но и политическую власть. Брахманы не являются едиными авторскими произведениями; они – продукт коллективного творчества многих поколений брахманов, которые передавали из уст в уста свои толкования, уточняли детали, спорили с другими школами, и в результате сложился огромный корпус текстов, который до сих пор до конца не изучен и не переведён.

Главная цель брахман – дать священное обоснование каждому жесту в ритуале. Почему жертвенный столб должен быть сделан из определённого дерева? Почему сому выжимают именно камнями, а не железными прессами? Почему в день новолуния приносят в жертву чёрное животное, а в полнолуние – белое? На все эти вопросы брахманы отвечают через мифологические рассказы, в которых боги некогда совершали эти действия, и через символические соответствия, где каждое материальное действие дублирует некое небесное событие. Например, в «Шатапатха-брахмане» строительство алтаря подробно отождествляется с сотворением мира: земля – это алтарь, воздушное пространство – это жертвенный зал, небо – это верхняя часть алтаря, а огонь – это сам Брахман. И когда жрец выкладывает кирпичи в определённом порядке, он не просто строит конструкцию для костра, он повторяет акт божественного творения, и тем самым поддерживает космический порядок, который иначе рухнул бы.

Эта идея повторения творения через ритуал является центральной для космологии брахман. В отличие от многих других древних культур, где жертвоприношение было либо умилостивлением богов, либо благодарностью за урожай, в ведийской традиции оно стало онтологическим актом, от которого зависело само существование мира. В «Шатапатха-брахмане» прямо говорится: «Истинно, жертвоприношение – это опора Вселенной. Пока существует жертвоприношение, существует мир; когда оно прекратится, мир разрушится». Этот антропоцентрический взгляд, где человек через ритуал становится хранителем космоса, был необычайно смелым и придавал брахманам огромную власть, ибо они были единственными, кто знал, как правильно совершать жертву. Ошибка в ритуале могла привести не только к неудаче, но и к космической катастрофе, поэтому жрецы были окружены благоговейным страхом, и их слово было законом.

Космологически брахманы развивают трёхчастную структуру мира, заложенную в Ригведе, но добавляют к ней множество деталей. Мир состоит из земли (притхви), воздушного пространства (антарікша) и неба (дйау), и эти три сферы населены разными существами: люди – на земле, птицы и духи – в воздухе, боги – на небе. Но брахманы вводят также промежуточные уровни, такие как «лока» – миры, которых становится не три, а семь или даже более. Например, в «Тайттирия-брахмане» упоминаются семь небесных миров, расположенных один над другим, и каждый из них соотносится с определённым божеством или планетой. Это число семь повторяется и в других контекстах: семь риши (Большая Медведица), семь планет (позже девять), семь священных рек, семь слоёв земли. Семь становится магическим числом, которое организует всё пространство, и это, вероятно, связано с наблюдением за семью движущимися светилами, видимыми невооружённым глазом: Солнцем, Луной, Меркурием, Венерой, Марсом, Юпитером и Сатурном. Хотя планеты ещё не названы явно в брахманах, их символическое присутствие ощущается в ритуальной нумерологии.

Однако брахманы не просто описывают космос, они стремятся его объяснить через мифы о происхождении. Один из таких мифов, часто повторяемый, – это миф о Праджапати, Владыке потомства, который в начале времени был один, и он возжелал размножиться. Он совершил тапас (аскетический подвиг), и из его жара родились боги, люди, асуры и все существа. Но Праджапати не был всемогущим: он сам стал жертвой собственного творения, и его тело было расчленено, чтобы создать мироздание. Этот миф перекликается с Пуруша-суктой, но здесь акцент делается не на жертве космического человека, а на творческой силе желания и аскезы, что указывает на рост внимания к внутренним практикам. Интересно, что в этом мифе уже есть зачаток идеи о том, что мир возник из мысли или воли, а не из физического действия, и это предвещает переход к упанишадам.

Ещё один важный мотив брахман – это отождествление ритуала с годом. Год (самватсара) воспринимался как целостный космический организм, и его части – месяцы, дни, ночи, сезоны – соответствовали различным элементам жертвоприношения. Например, «Айтарея-брахмана» утверждает, что агнихотра (вечернее и утреннее возлияние) есть само дыхание Вселенной: утреннее возлияние – это выдох, вечернее – вдох. Если жрец совершает агнихотру правильно, то мир дышит ровно, и времена года идут своим чередом. Если же он ошибается, то дыхание нарушается, и наступает хаос – засуха, эпидемия, войны. Таким образом, ритуал становится буквально жизненной функцией космоса, и брахманы разрабатывают целые системы соответствий между временем и действием, которые поражают своей скрупулёзностью. Каждая минута, каждый момент дня имеют своё сакральное качество, и правильное использование этих качеств через ритуал может управлять судьбой.

Постепенно, накапливая эти соответствия, брахманы приходят к идее, что внешний ритуал – лишь видимая часть, а его внутренняя сущность – это знание. Знание того, что скрыто за символами, знание истинных связей между микро- и макрокосмом. И это знание не может быть передано простым заучиванием мантр; оно требует размышления, медитации, даже некоторого отстранения от самого действия. Такое осознание привело к созданию Араньяк – «лесных книг», которые являются переходным звеном между брахманами и упанишадами. Араньяки, название которых происходит от «аранья» – лес, предназначались для тех брахманов, которые уходили в леса, чтобы посвятить себя аскезе и созерцанию, оставляя позади шумные ритуалы и городскую жизнь. В них ритуал интерпретируется уже не как физическое действие, а как внутреннее, мысленное жертвоприношение, где огонь – это дыхание, сома – это ум, а жертва – это отказ от эго.

В Араньяках мы впервые встречаемся с тем, что можно назвать «прото-упанишадической» мыслью. Например, в «Брихад-араньяке» (которая, хотя и считается упанишадой, включена в Араньяку) уже обсуждается природа Атмана, его бессмертие, его тождество с Брахманом. Но даже в более ранних Араньяках, таких как «Айтарея-араньяка» или «Шанкхаяна-араньяка», мы видим попытки переосмыслить ритуальные термины в метафизическом ключе. Так, огонь гарухапатья, который в обычном ритуале является домашним очагом, в Араньяке превращается в символ речи, а огонь ахавания – в символ дыхания. Жертвоприношение больше не означает заклание животного или возлияние масла; оно означает контроль над своими чувствами, управление своей психической энергией. Этот сдвиг был революционным: он не отрицал старые ритуалы, но показывал, что их истинный смысл лежит глубже, в человеческом сознании, и что внешнее действие – лишь опора для внутреннего преображения.

Космологически Араньяки развивают идею о том, что Вселенная существует в человеке, а человек – во Вселенной. Так называемый «адхьяя» – соответствие – становится основным методом познания: каждое небесное тело имеет свой коррелят в человеческом теле, и познание этих коррелятов даёт знание всего. Например, Солнце соответствует глазу, Луна – уму, ветер – дыханию, небо – голове, земля – стопам. Таким образом, изучая себя, человек изучает космос, и наоборот. Эта мысль будет затем разработана в упанишадах до предела, но в Араньяках она уже присутствует как рабочая гипотеза, которая оправдывает уход в лес: отшельник, оставляя общество, не покидает мир, а находит мир внутри себя, и тем самым постигает его истинную природу.

Важно отметить, что Араньяки не отвергают брахманскую ритуалистику полностью; они скорее переводят её на язык внутреннего опыта. Те же мифы о Праджапати, о сотворении мира, о битве богов и асуров сохраняются, но они интерпретируются как события, происходящие в психике человека. Асуры – это дурные наклонности, боги – это добродетельные силы, битва – это внутренняя борьба, а победа – это обретение мудрости. Такой психологический подход был необычайно плодотворным, потому что он делал космологию доступной каждому, независимо от его касты или богатства, и открывал путь к личному опыту освобождения, которое не требует царских жертвоприношений.

С точки зрения истории астрономии, Араньяки и брахманы содержат ценные данные о календарных практиках. В «Шатапатха-брахмане» подробно описывается устройство вставочного месяца (адхика-маса), который добавлялся каждые три года, чтобы согласовать лунный год с солнечным. Этот метод, известный как цикл метона, был в Европе открыт лишь в V веке до нашей эры, но в Индии он использовался за несколько столетий до того. Там же даются правила вычисления дня равноденствия, которые основываются на наблюдении за восходом Солнца на определённых горизонтных точках. Жрецы-брахманы, вероятно, использовали простые гномоны – вертикальные палки, отбрасывающие тень, – чтобы фиксировать длину дня и определять солнцестояния. Эти наблюдения были не просто научным любопытством; они были необходимы для определения момента начала ритуального года, который приходился на период после зимнего солнцестояния, когда Солнце начинало свой северный путь (уттараяна).

Кроме того, в брахманах встречаются упоминания о звёздах и созвездиях, выходящих за рамки обычных семи риши. Так, в «Айтарея-брахмане» называется созвездие Криттика (Плеяды), которое ассоциируется с женскими божествами, и оно используется для начала года в некоторых календарных системах. Это показывает, что индийцы уже в ту эпоху знали о прецессии, ибо Плеяды не всегда были точкой весеннего равноденствия – изначально это были Телец, а затем Овен, и выбор того или иного созвездия в качестве начала года отражает изменение положения равноденствия на протяжении веков. Однако в брахманах нет явного объяснения этого сдвига; скорее, это зафиксировано в традиции как данность, и только поздние астрономы, такие как Арьябхата, теоретизируют о прецессии.

Ещё одна важная тема, развиваемая в брахманах и Араньяках, – это учение о дыхании (прана) как о жизненной силе Вселенной. Прана не просто воздух, который мы вдыхаем; это космическая энергия, которая движет Солнце, дует ветром, течёт в реках, пульсирует в сердцах людей. В «Шатапатха-брахмане» говорится, что прана – это наивысшее среди богов, потому что без неё никто не может существовать, и даже сами боги зависят от неё. Это учение о пране станет центральным в йоге и в тантризме, но его космологический аспект уже здесь: если прана – это субстанция, пронизывающая всё, то Вселенная является единым организмом, где все части связаны через это дыхание. И когда человек практикует пранаяму (контроль дыхания), он не просто тренирует лёгкие, он воздействует на само мироздание, синхронизируя своё внутреннее дыхание с космическим ритмом.

В Араньяках появляются также первые ростки идеи о том, что знание (видья) выше ритуала, что даже если жертва совершена неправильно, но с правильным пониманием её сути, она будет эффективна, и наоборот, бессмысленная механическая жертва, даже самая роскошная, не имеет силы. Эта мысль постепенно подрывает абсолютный авторитет брахманов-ритуалистов и открывает пространство для интеллектуалов, которые могли претендовать на знание, не будучи жрецами. И в этом смысле Араньяки сыграли важнейшую социальную роль: они демократизировали космологию, сделав её доступной для всех, кто готов размышлять, а не только для тех, кто умеет резать жертвенных животных.

Многие выдающиеся риши, чьи имена связаны с брахманами и Араньяками, такие как Яджнавалкья, Уддалака Аруни, Шветакету, становятся персонажами не только ритуальных, но и философских диалогов, где они спорят о природе реальности. Эти диалоги часто облечены в форму вопросов и ответов, где один мудрец испытывает другого, и побеждает не тот, кто знает больше мантр, а тот, кто обладает более глубоким пониманием. Например, в «Шатапатха-брахмане» рассказывается, как Яджнавалкья уходит от своего учителя, забрав с собой всё знание, но при этом он оставляет наставление, что истинное знание – не в словах, а в молчании, ибо Брахман неописуем. Этот мотив молчания как высшей истины станет затем одним из главных в упанишадах, но здесь он уже присутствует как предвестие грядущих перемен.

Интересно также, что в брахманах и Араньяках происходит постепенное вытеснение грозных богов, таких как Индра и Варуна, на второй план, и на первый план выходят абстрактные понятия, такие как Брахман, Пуруша, Прана. Это не означает, что боги перестают почитаться, но они перестают быть конечной целью жертвы; конечной целью становится постижение безличного Абсолюта, который стоит за всеми богами. Этот сдвиг отражает эволюцию общества: от военной аристократии к жреческой и интеллектуальной элите, от внешних завоеваний к внутреннему самоисследованию. И этот сдвиг имеет глубокие космологические последствия: Вселенная теперь описывается не как арена битвы богов и асуров, а как единое целое, где нет противопоставлений, где всё есть проявление одного и того же начала.

Нельзя не сказать о том, как брахманы и Араньяки повлияли на последующее развитие индийской астрономии. Хотя они не являются научными трактатами в современном смысле, они создали концептуальный каркас, в котором позднее были расположены все астрономические теории. Например, идея о цикличности времени, о югах, о кальпах, хотя и сформировалась полностью в пуранах, имеет свои истоки именно в брахманах, где год рассматривается как повторяющийся космический паттерн. А идея о том, что всё в мире взаимосвязано через символические соответствия, стала основой для индийской астрологии, где планеты интерпретируются как знаки судьбы, а их движения – как проявления воли богов. Без этой метафизической основы астрономия осталась бы лишь сборником наблюдений; но благодаря ей она стала частью единой картины мира, где человек, небо и ритуал образуют неразрывное единство.

И наконец, стоит упомянуть, что сами тексты брахман и Араньяк были чрезвычайно трудны для изучения из-за своего объёма и сложности языка. Они написаны на ведийском санскрите, который уже в то время был архаичным, и содержали множество аллюзий, которые были понятны только посвящённым. Это создавало своеобразный эзотерический барьер, который одновременно защищал знание от профанации и делал его ещё более ценным в глазах ищущих. И когда мы сегодня читаем эти тексты, мы должны приложить значительные усилия, чтобы расшифровать их скрытые смыслы, но эти усилия окупаются сторицей, потому что перед нами открывается мир, где каждое слово, каждая цифра, каждая геометрическая форма имеют свой космический резонанс. Мир, в котором строительство алтаря равно сотворению мира, где пение самана равно движению планет, а правильное дыхание равно поддержанию Вселенной. И в этом мире, столь далёком от нашего, живёт та же самая тоска по порядку, по гармонии, по пониманию того, что мы не просто случайные песчинки в холодной пустоте, а необходимая часть великого целого, и что наше действие, даже самое малое, имеет значение для всей бесконечности. Именно это чувство ответственности за космос пронизывает брахманы и Араньяки, и именно оно делает их неустаревающими, несмотря на весь их архаизм. И когда мы закрываем эти тексты, мы уносим с собой не просто знания, а ощущение причастности к тайне, которая больше любого отдельного ритуала и любого отдельного человека, но которая раскрывается только через них.

Глава 9. Упанишады: рождение философской космологии

Наступает момент, когда жертвенный дым рассеивается, и в тишине лесных обителей, вдали от шумных алтарей и многолюдных царских дворов, раздаётся иной голос. Этот голос не взывает к Индре о дожде и не просит Агни перенести жертву на небо; он вопрошает о том, что остаётся, когда все боги умолкают, когда все ритуалы завершены и когда сам мир оказывается лишь тенью чего-то большего. Упанишады, которые по традиции насчитывают более двухсот, но основными считаются около десятка, написанных в разные эпохи, являют собой поворотный пункт не только в индийской, но и в мировой мысли. Здесь впервые с такой силой и ясностью провозглашается, что подлинная реальность не есть множество богов и не есть разнообразие вещей, а единое, безымянное, неописуемое бытие, которое есть одновременно и основа космоса, и глубочайшая суть человеческой души. Космология упанишад – это уже не описание того, как движутся звёзды или как устроены слои земли; это попытка проникнуть в сам принцип бытия, в источник всякого движения и всякой структуры, и в этом проникновении астрономия становится не целью, а лишь одной из ступеней на лестнице познания.