Рен Белларт
Заяц

Глава 1

Этой зимой районную больницу маленького городка буквально накрыла волна больных. После сильной вспышки гриппа все отделения оказались переполнены. В коридорах поставили дополнительные койки, и свободных палат не оставалось.

На третьем этаже лежал дядя Гриша.

Человек он был чёрствый, сухой. Раньше работал прорабом на стройке. Целый месяц к нему так никто и не пришёл. А он и не ждал. Говорил, что так даже лучше.

Дядя Гриша вообще терпеть не мог, когда его жалели. Более того, жалость он презирал, считал её унижением.

Когда медсестра предлагала помочь подняться или поддержать его, он сердито отмахивался:

— Я ещё сам могу. Не списывайте меня раньше времени.

Да и вообще он был не только суровым, но даже вредным и злым человеком. Постоянно придирался к медсёстрам, требовал какого-то порядка, всех гонял и постоянно ворчал.

Все пациенты в палате его немного побаивались и старались лишний раз с ним не пересекаться.

Все, кроме Ванюшки.

Его привезли из детского дома. Сначала у него был тяжёлый бронхит, но он уже шёл на поправку.

Ванюшке было лет семь. Из вещей у него была только старая пижама да потёртый плюшевый заяц с одним висящим ухом и какой-то странной для игрушки улыбкой.

Ванюшка не понимал, почему сердитый дедушка всё время ругается. Он просто думал, что дедушке одиноко.

Поэтому каждое утро Ваня подходил к кровати дяди Гриши и тихонько останавливался рядом.

Дядя Гриша этого очень не любил. Он вообще ни с кем не любил общаться.

Иногда мальчик подходил и оставлял на тумбочке какую-нибудь мелочь: рисунок с домиком, красивый камешек или бумажный самолётик.

Дядя Гриша всегда ворчал. Самолётик он вообще раскритиковал:

— Да какой же это самолёт? Он и летать-то не умеет.

Потом хмыкнул и буркнул уже жёстче:

— Небось, и не помнишь, как отец самолётики складывал. Никто тебя этому не научил, да?

Ванюшка ничего не ответил, просто ушёл к своей кровати.

Но Ванюшка не обижался. Всё равно при первом удобном случае снова подходил к дяде Грише. Иногда тихонько спрашивал:

— Можно я тут посижу?

Дядя Гриша только хмыкал. Про себя думал: слабый пацан, совсем без гордости. Трудно ему будет на этом свете. Такой и за себя постоять не сумеет, и люди его затопчут.

Через пару дней в палату подселили Матвея. Это был крупный парень, уже почти подросток, судя по всему, из неблагополучной семьи.

Войдя в палату как хозяин, он швырнул сумку на кровать и тут же врубил в смартфоне громкую музыку, не обращая внимания ни на кого вокруг, вёл себя по-хамски: матерился, толкался, задирал медсестёр и малышей.

Конечно и Ванюшку он не жаловал. А вскоре, заметив, что тот не расстаётся со своим зайцем, начал цепляться к нему:

— Это что ещё за уродец?

Сначала просто дразнил, а потом стал издеваться уже всерьёз. Ванюшка, как обычно, не сопротивлялся.

Однажды Матвей резко выхватил зайца у него из рук, зло нахмурился и, кривляясь, замахнулся так, будто сейчас выбросит игрушку в открытое окно.

Однако Ванюшка не закричал, не захныкал, не побежал жаловаться медсёстрам и не стал умолять вернуть зайца.

Он стоял и спокойно смотрел прямо в глаза подростку, только чуть крепче сжал кулаки.

Было ясно: заяц, который сейчас мог исчезнуть в открытом окне, унесёт с собой последнее воспоминание о его прежней жизни.

Но в этих огромных серых глазах сироты не было ни страха, ни просьбы о пощаде. В них была какая-то глубокая, почти взрослая сила, перед которой вся ярость и наглость Матвея вдруг словно осыпались в пыль.

Это был взгляд человека, который уже терял всё, и которого больше нельзя так легко сломать или испугать. Ванюшка медленно подошёл к нему вплотную. Поднял голову и, продолжая смотреть прямо в глаза, тихо приказал:

— Дай сюда.

Матвей усмехнулся.

— Сейчас выброшу, — гаркнул он наигранно громко, но как-то неуверенно, и осёкся.

В воздухе повисла тишина. Матвей оглянулся и увидел, что вся палата, включая дядю Гришу, смотрит на него недоброжелательно.

Его рука неожиданно стала тяжёлой. Пальцы сами разжались.

Он молча пихнул зайца Ванюшке и, не глядя ни на кого, пробормотал:

— Да нафиг мне твой заяц... — Быстро вышел из палаты.

Дядя Гриша исподлобья наблюдал за всей этой сценой. За этим маленьким, худеньким человечком, который был готов стоять до конца за своего потрёпанного зайца.

Он смотрел на мальчика, который не дрогнул перед силой, и впервые за много лет почувствовал, как внутри, под старой коркой зачерствевшей душы, что-то с тихим треском ломается.

Будто маленький зелёный росток пробивал толстую асфальтовую броню.

На следующее утро дядя Гриша сам поднялся с кровати. Медленно, держась за стену, подошёл к Ваниной тумбочке и положил на неё апельсин, который вчера дали на ужин и который он приберёг.

Потом тяжело опустил свою морщинистую ладонь мальчику на затылок и неловко потрепал его по волосам.

Какое-то очень давнее, почти забытое чувство медленно наполняло его грудь.

— Зайца-то береги, — хрипловато и негромко пробормотал бывший прораб и отвернулся к окну, чтобы никто не заметил его повлажневших глаз.

— Хороший у тебя заяц... Крепкий.