Марси Нортон
Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света

Marcy Norton

THE TAME AND THE WILD

People and Animals after 1492

Опубликовано с согласия Harvard University Press via Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

© 2024 by the President and Fellows of Harvard College

© Борткевич Е. А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри®

* * *

Взаимоотношения – между животными и людьми, а также между людьми и другими людьми – лежат в основе оригинальной и увлекательной книги Марси Нортон «Приручить и укротить».

Александр Бевилаква, London Review of Books

[Нортон] утверждает, что биология неотделима от культуры. Эта позиция позволяет ей переосмыслить, почему с животными обращались определенным образом в прошлом и как с ними можно обращаться в будущем… Удивительная книга!

Генри Мэнс, Financial Times

Благодаря историческим и антропологическим исследованиям, включая внимательное изучение искусства и литературы коренных американцев, Нортон демонстрирует, что исконные способы взаимодействия с животными, включая приручение диких животных и установление с ними особых родственных связей, имели глубокие последствия для европейской культуры.

Дэниел Крафт, Hedgehog Review

[Нортон] предлагает необходимую корректировку биологических объяснений «завоевания» Нового Света, которые часто лишают коренных жителей власти, преуменьшая роль культурных практик и систематического насилия… Важное исследование для дальнейшего изучения взаимодействия людей и животных!

Джон М. Солури, H-Net Reviews

[Эта книга] является примером обоснованного и вдумчивого междисциплинарного исследования и важной вехой в этноистории, атлантической и интеллектуальной истории, а также в исследованиях о человеке и животных…

Кристофер Вейлси, H-Net Reviews

Марси Нортон предлагает эрудированный и новаторский взгляд на взаимоотношения человека и животных в контексте европейской колонизации Мексики и Южной Америки. Анализируя историю столкновения между представлениями коренных народов и европейцев об охоте, одомашнивании и сосуществовании с домашними животными, эта книга раскрывает истоки потребительских практик и объективации животного мира, а также борьбу за признание прав животных.

Гильем Оливье, Национальный автономный университет Мексики

Важное напоминание о том, что мир мог бы быть совсем другим, чем тот, который стал господствовать в Америке…

Эрика Фадж, International Journal of Maritime History

Введение

Древнее предание о сотворении мира рассказывает нам, как Бог за несколько дней создал все элементы мироздания: день и ночь, небо и землю, растения и животных, одним из которых предстояло жить в небе, другим – в море, а третьим – на суше. Наконец, Бог создал особую форму жизни, провозгласив: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле»[1][2]. Появившись много столетий назад, это внушительное предание долгое время господствовало в Европе.

По другую сторону Атлантического океана люди тоже сочиняли сказания о происхождении Земли и ее обитателей. По преданию науа[3], сотворение мира началось с того, что два божества приняли облик громадных змей и разорвали пополам огромную амфибию. Растерзанное тело рептилии стало землей, плодородным и жаждущим кровопролития организмом, который преобразовал осколки смерти в материю жизни[4]. Порой это мифическое существо появляется на изображениях в образе разинутой, всепожирающей пасти.

В попытке понять эти верования один из европейцев объяснял, что «землю считали богиней, ее изображали грозной лягушкой, на каждом суставе у которой находится наполненный кровью рот, а еще говорили, что она ест, пьет и пожирает все вокруг»[5]. На острове Гаити деревья jobo (Spondias lutea, или момбин желтый) с ароматными ярко-желтыми плодами считались потомками пещерных жителей, которые слишком долго смотрели на солнце[6]. Птицы, известные своим печальным утренним пением, произошли от рыбаков, сидевших у реки всю ночь до зари. Лягушки, чьи крики напоминали плач ребенка, когда-то были голодными младенцами, которых матери оставили на произвол судьбы возле ручья. Растения, животные и даже минералы – все они произошли от людей.

Такие противоречивые представления о происхождении мира отражают совершенно разные взгляды на взаимоотношения человека с животными. В Книге Бытия говорится, что мир появился благодаря единому антропоморфному создателю, тогда как в мифах коренных народов Америки за этим стоят многочисленные зооморфные силы. Книга Бытия проводит четкую границу между людьми и прочими живыми существами – при этом создаются все они по отдельности, – но в мифах коренных народов сотворение мира изображается прежде всего как процесс перевоплощения, который подчеркивает проницаемость и взаимосвязанность всего живого. Книга Бытия говорит об исключительности человека – уникального уже потому, что он один был создан по образу и подобию Божьему, – тогда как мифы коренных народов показывают, что субъектность и индивидуальность присуща всему живому. Бытие настаивает на превосходстве человека, ссылаясь на его близость к Богу и дарованную свыше власть, а мифы коренных народов, в которых животные и растения произошли от человека, подчеркивают родство всех видов. В этой системе животные и растения – родственники человека, а не ресурсы.

Мифы о сотворении мира опираются на разные модели взаимодействия – под этой фразой я подразумеваю то, как люди относятся к животным и как они их воспринимают. Сложившиеся за долгие тысячелетия модели взаимодействия включают в себя устойчивые обычаи, формы поведения, общественные институты и, главное, повседневные практики, которыми люди пользовались, чтобы наблюдать, слушать, ловить, растить, убивать, разделывать, есть, разводить, пасти, приручать, кормить, исцелять других существ и общаться с ними[7]. Эта книга рассказывает о таких моделях взаимодействия, о том, как с их помощью объясняется онтологическое отличие европейской культуры от культуры коренных народов Америки, и о том, как после 1492 года переплетение разных моделей взаимодействия привело к преобразованиям – одновременно разрушительным и созидательным – по обе стороны Атлантики. Теория эволюции и концепция Большого взрыва по большому счету вытеснили эти представления о сотворении мира, но те модели взаимодействия, что лежат в основе древних мифов, по-прежнему являются частью современной жизни. Именно в них уходят корнями многие из ужасов настоящего времени: колониальная экспроприация территорий, экологическая катастрофа и унизительные условия существования сельскохозяйственных животных. И от них же происходят многие радости жизни наших дней: душевное родство с представителями других видов, восхищение перед способностями животных и употребление их мяса в пищу.

Илл. 1.1. Ян Брейгель Младший. Сотворение Адама в Эдемском саду. XVII в.

Илл. 1.2. Скелетообразный койот (символизирующий смерть) обезглавливает перепелку и кормит ею солнце и землю. Кодекс Борджиа, до 1500 г. Ватиканская апостольская библиотека

* * *

На заре Нового времени охота и сельское хозяйство оставались наиболее значимыми формами взаимодействия, определявшими отношения человека и животных в Европе и Средиземноморье. Экологически обоснованные и сформированные обществом в течение longue durée[8], они были дифференцированно связаны с другими структурами власти. Охота знати – по-испански caza или monetría – представляла собой неотъемлемую часть династических войн и оказывала решающее влияние на поведение и идеологию правящего класса аристократии и амбициозного зажиточного, но не обладающего дворянским титулом сословия. Животноводство – по-испански ganadería – регулировало труд и повседневную жизнь народного большинства и обеспечивало доходом церковь, знать и зажиточных простолюдинов. Оно было краеугольным камнем не только рыночной экономики, но и всего существования, фактором, определяющим структуру обществ Европы и Средиземноморья. Однако охота и животноводство формировали разные типы отношений между человеком и животными. Охота поощряла признавать (определенных) животных субъектами, в то время как в скотоводстве человек считался субъектом, а животное – чаще всего объектом. Охота создала привилегированный класс животных-вассалов: лошадей, ястребов и гончих задействовали как важнейших союзников и благородных существ, наделенных индивидуальностью, материальной ценностью и символической значимостью, что возвышало их над многими из живших в одно время с ними людей. Добычу тоже воспринимали как разумного, коварного и опасного соперника. Скотоводство, напротив, превращало животных в объекты, чья одушевленность по большей части отрицалась, даже пока они были живы. В дополнение ко множеству других способов эксплуатации они становились едой (их мышцы и жир наполняли блюда белком и вкусом), одеждой (шерсть овец превращалась в пряжу, а коровьи шкуры в кожу), источником света (из коровьего жира лепили сальные свечи) и лекарством (коровий, свиной и куриный жир упоминался как ингредиент в поваренных книгах). Наравне с растениями и минералами эти животные принадлежали к царству природы и поэтому рассматривались в первую очередь как ресурсы, необходимые для того, чтобы поддерживать человеческую жизнь и делать ее комфортной. Чаще всего в них видели предметы – тела, лишенные живой души, – и объекты пассивного управления, а не деятельного участия.

По другую сторону Атлантики, на территориях Большой Амазонии (под этим термином я понимаю заселенные коренными народами Антильские острова и низменности Южной Америки) и Мезоамерики, исконными моделями взаимодействия были «хищничество» и «приручение». Отчасти я пользуюсь этими внешними («этическими») концепциями, чтобы отразить свою увлеченность обширными трудами по антропологии, посвященными культуре народов Амазонии[9]. Кроме того, я применяю эту терминологию, потому что она согласуется с мыслями и концепциями, изложенными в тех источниках, что датированы началом Нового времени, где раскрываются представления коренных народов Америки. Такие источники подчеркивают зависимость всего живого от пищи и придерживаются различий между категориями «дикий» и «ручной», а не между понятиями «человек» и «животное». Хищничество прежде всего снабжало охотников пищей. И люди, и звери ловили добычу, чтобы питаться. Люди готовили мясо в дополнение к рациону, основу которого составляли культивируемые ими маниок или кукуруза, а порой и оба эти растения. К тому же они ценили не поддающиеся тлену части животных – прежде всего перья, шкуры и кости – и точно так же находили им применение. Их крепили на теле или изготавливали из них могущественные ритуальные объекты: головные уборы, ожерелья и флейты. Такие объекты позволяли тем, кто их носит, в некоторой мере присвоить себе красоту и силу жертвы и, возможно, даже перенять то, что Эдуарду Вивейруш де Кастру так верно назвал «точкой зрения врага», или, вернее, жертвы[10]. Хищничество коренных народов наглядно показывало, как во время охоты и последующего за ней потребления добычи подражание (или мимесис[11]) способствует трансформации самого хищника и его жертвы. Оно было неразрывно связано с понятием войны, что нашло отражение в языках коренных народов: в обоих регионах войну и охоту называли одним и тем же словом[12]. Если европейцы настаивали на том, что охота похожа на войну, жители Большой Амазонии и Мезоамерики в общем и целом говорили о войне как об охоте. Одна из причин, по которой я решила использовать термин «хищничество» при описании обычаев коренных народов, связанных с преследованием и добычей животных для разнообразного последующего потребления, заключается в желании отделить эту традицию от европейской охоты. Еще одно отличие охоты от хищничества состоит в том, что собаки, которые принимали в ней участие в других районах Америки (включая высокогорья Южной Америки), не играли такой роли на описываемых в этой книге территориях, по крайней мере в предшествовавшую 1492 году эпоху[13]. Без посредничества животных-вассалов туземные охотники устанавливали более прямые отношения с добычей.

Хотя хищничество в Большой Амазонии и Мезоамерике имело немало общего, в нем наблюдался целый ряд существенных различий. Это было связано с социальной организацией: как и в Европе, в Мезоамерике общины характеризовались резким расслоением по сравнению с относительно эгалитарной социальной структурой, в целом свойственной для Большой Амазонии. Мезоамериканские элиты придавали своим хищническим наклонностям, пожалуй, даже больше значения, чем европейская знать, высоко ценившая статус охотника. Эти элиты не просто развлекались погоней за жертвой – они монополизировали мясо, а вместе с ним и столь желанные всеми шкуры и перья, ограничив доступ к ним для простых людей. В Большой Амазонии, напротив, охотиться или ловить рыбу, как правило, позволялось каждому, и, кроме того, это считалось важной стороной жизни мужчин.

Если в Европе охота и животноводство сосуществовали в тревожном напряжении, то в Большой Амазонии и Мезоамерике такие модели взаимодействия, как хищничество и приручение, хорошо дополняли друг друга. Если хищничество заключалось в превращении других в пищу, то приручение – в обеспечении других пищей. В Большой Амазонии диких зверей порой отлавливали живыми и приручали: их превращали в сородичей. Среди множества биологических видов, что подвергались приручению, были попугаи, олени, тапиры, ленивцы, обезьяны, капибары, ламантины, а порой и сами люди. В отличие от одомашненных, эти животные рождались в дикой природе, а их размножение никак не контролировалось. Приручением обычно занимались женщины, в чьи обязанности входило пополнять общину новыми членами. Этот процесс сочетал в себе черты заботы о новорожденном, о путнике из далеких земель и о пойманном в дикой природе животном. Основу выстраивания близких отношений составляло кормление: в XVII веке один из миссионеров емко сформулировал значение и концепцию слова iegue из языка карибов как «зверь, которого кормят»[14]. Как только подопечный начинал принимать пищу, которой его кормят, он становился iegue, а как только он становился iegue, его нужно было лелеять, а не употреблять в пищу. С этой точки зрения сущность европейского животноводства, где животных сначала кормят, а потом готовят из них еду, выглядит совершенно невразумительно. Рисунок конца XVI века, предположительно выполненный иностранцем (его автор неизвестен), наглядно отражает взаимозависимость и разность приручения и хищничества в Большой Амазонии: охотник возвращается с двумя птицами, одну из которых он съест, а вторую станет кормить.

Илл. 1.3. Индеец возвращается с охоты с мертвой и живой птицей. Иллюстрированная рукопись Historie Naturelle des Indes. Библиотека и музей Моргана в Нью-Йорке

Подобно хищничеству, приручение в Мезоамерике имело не только сходства со своим южноамериканским двойником, но и отличия от него. Похожая на iegue концепция появляется и в мезоамериканских словарях. В науатле[15] она обозначается словом tlatlacacihuitilli. Сопутствующие этой концепции практики приручения – прежде всего те, что относятся к священному календарю и участию животных в религиозных обрядах, известных под испанским названием veintena[16], – оставались еще менее очевидны, чем те, что связаны с iegue в Большой Амазонии. И это несмотря на то, что подобного рода приручение подпитывало знаменитые зверинцы Теночтитлана и других городов-государств Мезоамерики. Вероятно, причина неочевидности подобных практик для стороннего наблюдателя отчасти заключалась в фиксации европейских колонизаторов, а за ними и современных исследователей на обрядах, неверно трактуемых как жертвоприношения. Если в Большой Амазонии убить существо, которое кормишь, считалось кощунством, то в Мезоамерике часть пойманных некогда диких животных, а вместе с ними и людей убивали[17]. Убийство животных, которых прежде кормили, самое значительное отличие между практиками приручения в этих двух регионах.

Изнутри, с этической точки зрения, жертвоприношения воспринимались как форма приручения, что хорошо видно по изображениям в Кодексе Борджиа, так называемом amoxtli[18] (иллюстрированном манускрипте), созданном на плоскогорьях Центральной Америки до вторжения европейцев. На знаменитом листе запечатлен один из самых распространенных и важных ритуалов: кормление божества обезглавленной перепелкой. В роли убийцы и кормильца выступает сверххищник, полукойот-полускелет (плотоядное и смерть в одном обличии). На изображении койот только что свернул перепелке шею: в одной руке он держит тело птицы, а в другой – ее голову. Сцена также показывает, что происходит следом за этим: в тот же миг кровь начинает струей хлестать из тела птицы прямо в рот богу солнца, который представлен в виде красного персонифицированного светила, а голова перепелки тем временем падает в открытую пасть земноводного чудища, отождествляемого с землей. Эта сцена демонстрирует, насколько переплетены между собой убийство и кормление, и показывает, что те всемогущие сущности, благодаря которым появляется пища – солнце и земля, – сами нуждаются в кормлении. Как видно из этого изображения, в основе хищничества и приручения в Мезоамерике лежало понятие взаимности.

И у европейцев, и у коренных народов Америки космогонические мифы указывают на модели взаимодействия как на мощное средство формирования субъективизма. Они предопределяют, каким образом люди постигают бытие в своем мире (онтология) и какими знаниями располагают (эпистемология). Отношения людей с другими животными – будь то охота с борзыми, подражание крику обезьяны, поглаживание поросенка, обезвреживание гремучей змеи, танец в головном уборе из перьев квезаля, покупка говядины в мясной лавке, сбор фруктов для попугая, кормление оленя с рук, извинения перед лошадью – обуславливают наше восприятие самих себя и других существ. То, как люди классифицируют животных, думают о них и учатся у них, напрямую зависит от среды, в которой они взаимодействуют друг с другом. Пристальное изучение моделей взаимодействия выявляет те условия, что позволяют признавать или отрицать чужую субъектность. Обусловленные животноводством взаимоотношения послужили важной причиной для чувства отстраненности, которое европейцы испытывают по отношению к другим видам животных, и восприятия собственного «я» как совокупности ума и тела. В отличие от этого, хищничество и приручение в доколумбовой Америке выявляли общность между представителями разных видов и способствовали признанию материальности, проницаемости и непредсказуемости эго.

* * *

Книга «Приручить и укротить» подвергает сомнению устойчивый и коварный миф о животноводстве как о необходимом и неизбежном элементе прогресса[19]. Эта мысль уходит корнями в древность – в библейской притче об Исаве и Иакове можно разглядеть триумф фермера над охотником, – но представление о доместикации животных как о границе между «цивилизованными» людьми и дикими «варварами» упрочилось, когда европейцы принялись захватывать американские территории и оправдывать этим жестокость военных кампаний и лишение коренного населения прав на землю, труд и жизнь. В 1513 году один из юристов короля Фердинанда, которому было поручено найти юридическое обоснование испанского завоевания, сосредоточился на том, как indios на Антильских островах взаимодействовали с животными: они едят «рыбу, но не мясо, за исключением похожих на зайцев маленьких зверьков», и «они, будто дети, любят своих домашних птиц и зверей и не едят их, поскольку для них это все равно что есть собственное потомство». Такое поведение призывали рассматривать как одно из доказательств того, что indios лишены «разума» и «тем самым ничем не отличаются от животных»[20]. В 1544 году Хуан Хинес де Сепульведа, один их самых известных сторонников идеи, что коренное население Америки – «по природе своей рабы», утверждал: подобно тому как тело подвластно душе, «страсти разуму, а грубая скотина человеку», так и «некультурным, бесчеловечным дикарям» следует повиноваться imperio тех, кто «мудрее, могущественней и совершенней». Хотя он признавал, что оправданная война против «дикарей» принесет им немало «горя и потерь», их перевесят те «великие блага», которые эти народы получат в виде спасения души, железных орудий труда и одомашненных животных: «лошадей, мулов, ослов, быков, овец, коз и свиней»[21]. Впоследствии эта мысль получила развитие в передовых трудах плодовитых мыслителей эпохи Просвещения и ученых XIX века, утверждавших, будто одомашниванию, «как, пожалуй, ни одной другой причине, должно приписывать цивилизуемое и цивилизованное состояние ума»[22].

В наши дни предположение, что животноводство представляет собой важную веху на пути цивилизации и индикатор ее высокого развития, по-прежнему задает тон как современной научной мысли, так и общественному восприятию. Те ученые, кто отвергает любые явные высказывания об истинном превосходстве европейской культуры, все еще считают само собой разумеющимся, что европейская модель одомашнивания животных остается естественной и неизбежной составляющей прогресса. Как писал в своей революционной работе «Колумбов обмен» (Columbian Exchange) Альфред Кросби, «когда Колумб прибыл в Америку, даже самые развитые индейцы едва покинули каменный век. У них почти не было домашних животных, а те, что имелись, не производили большого впечатления»[23]. Именно на это представление опирался Джаред Даймонд, когда писал: «Неужели же народы Африки, Америки и Австралии при всем их огромном разнообразии тем не менее разделяют общие культурные преграды к одомашниванию, которых не было у жителей Евразии?»[24] Он приходит к менее европоцентричному на первый взгляд заключению, отвергая идею культурного «препятствия» к одомашниванию, и вместо этого утверждает, что обитающие на территории Африки, Австралии и Америки виды были неподходящими «кандидатами» для этого.

Предположение о неспособности народов, живущих за пределами Евразии, в полной мере принять одомашненных животных вследствие неких препятствий подкрепляет издревле существовавшее убеждение, согласно которому прогресс человечества зависит от одомашнивания. Представление об одомашнивании как об индикаторе высокоразвитой культуры особенно ярко проступает в научных трудах о коренных народах Америки. Культуры Мексики и Перу с их городами, государственностью, системой письма, институтом жречества, а также одомашненной ламой и индейкой воспринимались как более развитые по сравнению с «примитивными» культурами Амазонской низменности, где недоставало одомашненных животных. Что еще менее очевидно, натурализация домашнего скота определила очертания исторического знания, возводя в норму объективацию животных и пренебрегая теми методами, которые подчеркивали субъектность всего живого. Эта позиция просматривается в давней научной традиции считать инструментальный подход к исследованию животных более естественным, чем тот, где к ним проявляют заботу и внимание.

* * *

Как изменится историческое восприятие, понимание и знание, если животноводство перестанет считаться наиболее передовой, естественной и неизбежной моделью взаимодействия? Что произойдет, когда животноводство сделается чем-то неестественным и «провинциальным»[25]? Иными словами, что случится, когда животноводство перестанет восприниматься как самый естественный и очевидный способ взаимодействия людей и животных, а вместо этого начнет рассматриваться как особый порядок, сложившийся в конкретное время и в конкретном месте?

Книга «Приручить и укротить» подвергает переоценке изменения, вызванные колонизацией по обе стороны Атлантики, и предлагает пересмотреть многие из главенствующих у нас убеждений об истории природной среды, религии, науки и субъективизма. Эта книга показывает, что после 1492 года онтология и эпистемология европейцев и коренных жителей Америки вовсе не находились в разных исторических пластах, а были тесно переплетены друг с другом[26]. Она вносит коррективы к трудам по истории Европы раннего Нового времени, где по-прежнему уделяют недостаточно внимания преобразованиям, возникшим вследствие переплетения культур европейцев и коренных жителей Америки. Подобным же образом антропологические исследования современных аборигенных общин часто не учитывают, в какой мере преобразились культуры европейцев и коренных народов Америки за 500 лет взаимного влияния[27]. Американские модели взаимодействия обусловили не только отношение коренных народов – а вместе с ними свободных и порабощенных выходцев из Африки – к политике колониализма. Точно так же они влияли на самих колонизаторов и способствовали переменам внутри европейского общества[28].

Вместо того чтобы подходить к решению этих вопросов с позиций «Колумбова обмена», книга «Приручить и укротить» объединяет историю животных с историей колонизации и экстрактивизма[29][30]. Хотя конкистадоры считали животных-вассалов самым мощным оружием в войне против коренного населения, главным инструментом захвата территорий было скотоводство[31]. Колонизаторы не только привезли с собой животноводство, но и преобразовали его. С тех пор как в XV веке европейцы прибыли на Антильские острова, они превратили животноводство в эктрактивистскую индустрию, которая стала основой богатства колонистов[32]. Животноводство сделалось тем фактором, который лишал местное население права на землю, труд и жизнь, а одновременно с этим усугублял и без того тяжелые условия, что привело к запредельному уровню смертности среди коренных народов. По существу, эта книга вносит вклад в глубинную историю современной мясной индустрии. Глобальное потребление мяса – вторая по величине причина изменения климата: оно отравляет почву и водоемы, разрушает естественную среду обитания диких животных, ограничивает и губит жизни миллиардов куриц, свиней и коров. Одни историки видят корни современной мясной индустрии в древности, когда гоминиды только осваивали охоту и одомашнивание животных, а также развивали патриархальный строй; другие считают ее прежде всего продуктом раннего или позднего капитализма[33]. «Приручить и укротить» фокусирует внимание на событиях, происходивших в промежутке между этим, выявляя тем самым глубинные истоки животноводческого этоса, который создает человека-субъекта и отделяет его от животного-объекта. Соглашаясь с теми, кто считает возникновение антропоцена следствием европейской колонизации, это исследование также выявляет, насколько экологическая катастрофа наших дней обусловлена ранним освоением Америки[34].

И все же, несмотря на свою разрушительную мощь, экстрактивистское животноводство не смогло полностью истребить свойственные местному населению модели взаимодействия. Коренные народы отреагировали на появление европейских способов взаимодействия согласно распространенным у них моделям хищничества и приручения. Порой они осваивали европейские военные и охотничьи обычаи с участием животных-вассалов: сражения верхом на лошадях и привлечение собак к охоте. Они делали это не только из практических соображений, но еще и потому, что эти методы гармонировали с принятыми у них моделями взаимодействия, которые признавали субъектность животных. Однако коренные жители Большой Амазонии, имея свободу выбора, в целом отвергали животноводство, испытывая отвращение к традиции убивать тех, кого кормишь. Неприятие животноводства, однако, не помешало им с радушием встретить европейских одомашненных животных. Благодаря давним традициям приручения коренные жители Америки находили изобретательные и часто неординарные способы включить завезенных из Европы животных в свои модели взаимодействия.

Материальные и экологические аспекты истории неотделимы от тесно переплетенных между собой сфер эпистемологии, религии и науки, которые также освещаются на страницах этой книги. Такие переплетения имели эпистемологические и онтологические последствия, что неудивительно, если учитывать обусловленные разными моделями взаимодействия отличия в представлениях о субъектности людей и животных и связанных с ними практиках. Вновь пересмотрев демонологические трактаты, я предполагаю, что одержимость европейцев ведьмами и преисподней отражало скрытое и затаенное беспокойство о субъектности животных. А этос животноводства, в свою очередь, мешал миссионерам вникнуть в верования коренных народов о взаимопроницаемости границ между видами и понять связанные с ними обычаи. В результате колонисты стали проецировать демонологические рассуждения на обычаи и верования аборигенов, чем в некотором роде создали иллюзорное представление об Америке.

При этом эпистемологический импорт колонизаторов оказался не менее значимым, чем их эпистемологический экспорт. Туземные охотники и укротители – те, кто непосредственно занимался хищничеством и приручением, – изучали не только поведение, привычки и внешность животных, но и их взаимодействие с соседями по природному сообществу. Более того, как показывает amoxtli, это знание, во всяком случае в Мезоамерике, соотносилось с абстрактными представлениями, которые в чем-то согласуются с современными экологическими концепциями. Колонизаторы отчасти пользовались этими знаниями и заполняли ими страницы авторитетных трудов по естественной истории – так, например, делал конкистадор Гонсало Фернандес де Овьедо. Однако для истории европейской науки последствия простираются гораздо дальше проникновения знаний о естественной истории, полученных туземными охотниками и укротителями. Присвоение колонизаторами знаний, полученных коренным населением при помощи хищничества и приручения, тоже несло с собой эпистемологические эффекты. Особой значимостью отличался труд ученых науа, которые в соавторстве с европейцами работали над рукописью по естественной истории, впоследствии ставшей одиннадцатой книгой Флорентийского кодекса[35]. Европейский стиль изложения соединился в ней с мезоамериканскими экологическими концепциями[36]. Испанский натуралист Франсиско Эрнандес, в свою очередь, постиг, присвоил и преобразовал эти знания таким образом, что они способствовали возникновению новых форм зоологических исследований в Европе XVII–XVIII веков, и эти эпистемологические перемены стали частью так называемой научной революции[37][38].

Наконец, эти взаимосвязи обнаруживают множество способов, которыми люди по обе стороны Атлантики заботливо выстраивали теплые отношения с животными задолго до появления домашних питомцев в их нынешнем виде. Они показывают, сколько радости и удовольствия дарили людям эти отношения и сколько труда и внимания они требовали. Охотники-аристократы заботились о своих хищных птицах, лошадях и борзых, а пастухи проникались глубокой симпатией к овчаркам и группке избранных овец или коз, считая их mansos (ручными) и приходя в ужас от одной только мысли, чтобы их зарезать. Тем не менее подавляющее большинство одомашненных животных в Европе – те, кого принято называть скотом, – не удостаивались такого обращения. То удовольствие, с каким европейцы общались с животными, чаще всего было побочным продуктом их совместных усилий, необходимых во время охоты или на выпасе, тогда как у коренных народов Америки радость от дружеского общения с другими видами живых существ вполне могла быть самоцелью. На эту мысль наводит название, которое женщина из народа тупинамба в XVI веке дала своему попугаю ара (cherimbaue, или «то, что я люблю»), прирученному ламатину, доставлявшему «радость всему острову» Эспаньола, и трем свиньям, ставшим «друзьями и доброй компанией» для одного из аборигенов. Колонизаторы и сами оказались втянуты в систему отношений, выстроенную посредством приручения. Начало этому было положено, когда по прибытии на Багамы Колумб принял в дар ручных попугаев. А продолжилось все тем, что в Европу завезли ручных зверей, выращенных коренными жительницами Америки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата приводится по синодальному переводу Библии. – Прим. пер.

Вернуться

2

Бытие 1: 26, синодальный перевод.

Вернуться

3

Науа – это группа индейских народов в Мексике и Центральной Америке, наиболее известными представителями которой являются ацтеки. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

Вернуться

4

Автор неслучайно называет одно и то же существо сначала амфибией, а потом рептилией. В ацтекской мифологии Тлальтекутли действительно описывается как полужаба-полуаллигатор. – Прим. пер.

Вернуться

5

Mendieta G, de. Historia eclesiástica indiana. Mexico City: Cien de Mexico, 1997. P. 186.

Вернуться

6

Pané R. An Account of the Antiquities of the Indians / Ed. J. J. Arrom / Trans. S. Griswold. Durham, NC: Duke University Press, 1999. P. 6–8.

Вернуться

7

Предварительная концептуализация моделей взаимодействия появляется в следующих статьях: Norton M. Going to the Birds: Animals as Things and Beings in Early Modernity // Early Modern Things: Objects and Their Histories, 1500–1800 / Ed. P. Findlen. London: Routledge, 2012. P. 53–83; Norton M. The Chicken or the Iegue: Human-Animal Relationships and the Columbian Exchange // American Historical Review. 2015. Vol. 120. No. 1. P. 28–60.

Вернуться

8

Longue durée (фр.) – долгое время, время большой продолжительности. Это ключевое понятие школы «Анналов», которое обозначает подход к изучению истории, фокусирующийся на долгосрочных исторических структурах и тенденциях.

Вернуться

9

О хищничестве см.: Viveiros de Castro E. From the Enemy’s Point of View: Humanity and Divinity in an Amazonian Society / Trans. C. V. Howard. Chicago: University of Chicago Press, 1992; Descola P. In the Society of Nature: A Native Ecology in Amazonia / Trans. N. Scott. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; Fausto C. Of Enemies and Pets: Warfare and Shamanism in Amazonia / Trans. D. Rodgers // American Ethnologist. 1999. Vol. 26 No. 4. P. 933–956. О приручении см.: Basso E. B. The Kalapalo Indians in Central Brazil. New York: Holt, Reinhart, & Winston, 1973. P. 18–23; Erikson, P. De l’apprivoisement à l’approvisionnement: Chasse, alliance et familiarisation en Amazonie amériendienne // Techniques & Culture. 1987. No. 9. P. 105–140; Vilaça A. Making Kin Out of Others in Amazonia // Journal of the Royal Anthropological Institute. Vol. 8. No. 2. 2002. P. 347–365.

Вернуться

10

Viveiros de Castro. From the Enemy’s Point of View.

Вернуться

11

Мимесис – процесс подражания, имитации или художественного воспроизведения реальности.

Вернуться

12

Oliver G. Caceria, sacrifice y poder Mesoámerica. Mexico City: Fondo do Cultura Económica, 2015.

Вернуться

13

О появлении собак в Америке и их возможном участии в охоте палеоиндейцев см.: Perri A., et. al. New Evidence of the Earliest Domestic Dogs in the Americas // American Antiquity. 2019. Vol. 84 No. 1. P. 68–87. Об отсутствии собак в отдельных регионах во времена первого контакта см.: Stahl P. W. Early Dogs and Endemic South American Canids of the Spanish Main // Journal of Anthropological Research. 2013. Vol. 69. No. 4. P. 515–533.

Вернуться

14

Breton R. Dictionaire caraibe-françois. Auxerre: Gilles Bouquet, 1665. P. 290; Breton R. Dictionaire françois-caraibe. Auxerre: Gilles Bouquet, 1666. Vol. 2. P. 19–20.

Вернуться

15

Науатль – язык исторических ацтеков, который был распространен на территории современной Мексики до испанской колонизации. Сегодня классический науатль считается мертвым языком.

Вернуться

16

Veintena (исп.) – испанское название 20-дневного периода, используемого в доколумбовых мезоамериканских календарях.

Вернуться

17

López Lujan L., Olivier G. El sacrificio humano en la tradición religiosa Mesoamericana. Mexico City: Instituto Nacional de Antropología e Historia, 2010; Matos Moctezuma E. Life and Death in the Templo Mayor / Trans. B. R. Ortíz de Montellano, T. Ortíz de Montellano. Niwot: University Press of Colorado, 1995.

Вернуться

18

Amoxtli (науатль) – пиктографический манускрипт, книга.

Вернуться

19

Об истоках и развитии этого мифа см.: Anderson K. A Walk on the Wild Side: A Critical Geography of Domestication // Progress in Human Geography. 1997. Vol. 21. No. 4. P. 463–485; Ingold T. From Trust to Domination: An Alternative History of Human-Animal Relations // Animals and Human Society / Ed. A. Manning, J. A. Serpell. London: Routledge, 1994. P. 1–22.

Вернуться

20

López de Palacios Rubios, J. De las islas del Mar Océano / Trans. A. Millares Carlo. Mexico City: Fondo do Cultura Económica, 1954. P. 9.

Вернуться

21

Ginés de Sepúlveda, J. Democrates Segundo / Trans. A. Losada. Madrid: Consejo Superior de Investigaciones Científicas, 1951. P. 75–78, 81–84. Также см.: Pagden A. Dispossessing the Barbarian: Rights and Property in Spanish America // Spanish Imperialism and the Political Imagination: Studies in European and Spanish-American Social and Political Theory 1513–1830. New Haven, CT: Yale University Press, 1990. P. 13–36.

Вернуться

22

Shaler N. Domesticated Animals. London: Smith, Elder, 1896. Цит. по: Anderson. Walk on the Wild Side. P. 467.

Вернуться

23

Crosby A. The Columbian Exchange: Biological and Cultural Consequences of 1492. 30th anniversary edition. Westport, CT: Praeger, 2003. P. 21, 30, 74; Crosby A. W. Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900–1900. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 74–82.

Вернуться

24

Diamond J. Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton, 1997. P. 161–167.

Вернуться

25

О развенчании западных концепций и «онтологий» см.: Descola. In the Society of Nature; Chakrabarty D. Provincializing Europe: Postcolonial Thought and Historical Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.

Вернуться

26

Концепция переплетенной истории (entangled history) уделяет внимание «проницаемости границ», «переговорам власти при колониальных отношениях», «межкультурным процессам» и «хитросплетениям материальных и символических факторов». См.: Bauer R., Norton M. Entangled Trajectories: Indigenous and European Histories // Colonial Latin American Review. 2017. Vol. 26. No. 1. P. 1–17. См. также: Norton M. Sacred Gifts, Profane Pleasures: A History of Tobacco and Chocolate in the Atlantic World. Ithaca: Cornell University Press, 2008; Norton M. Subaltern Technologies and Early Modernity in the Atlantic World // Colonial Latin American Review. 2017. Vol. 26. No. 1. P. 18–38.

Вернуться

27

Norto M. Subaltern Technologies. P. 22–25.

Вернуться

28

Хотя обширное исследование животных и темнокожих жителей Атлантического региона не входит в задачи этой книги, на ее страницах появляются многочисленные свободные выходцы из Африки и невольники африканского происхождения. Для дополнительных сведений о различных аспектах жизни африканской диаспоры и взаимодействия человека с животными в странах Атлантического региона см.: Jackson Z. I. Becoming Human: Matter and Meaning in an Antiblack World. New York: New York University Press, 2020; Sluyter A. Black Ranching Frontiers: African Cattle Herders of the Atlantic World, 1500–1900. New Haven, CT: Yale University Press, 2012; Blakley C. M. Enslaved People and Animals in the British Atlantic World. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2023; Derby L. Bètes Noirs: Sorcery as History in the Haitian-Dominican Borderlands. Durham, NC: Duke University Press, forthcoming.

Вернуться

29

Экстрактивизм – это экономическая модель, основанная на масштабной добыче природных ресурсов с минимальной переработкой и характеризующаяся особой интенсивностью, часто приводящей к разрушению окружающей среды и превращению регионов в ресурсные периферии.

Вернуться

30

Об отчуждении земель и имущества у коренного населения Латинской Америки см.: Saldaña-Portillo M. J. Indian Given: Racial Geographies across Mexico and the United States. Durham: Duke University Press, 2016.

Вернуться

31

Разница между животноводством и скотоводством заключается в том, что первое относится ко всем видам сельскохозяйственных животных, а последнее – к домашнему скоту.

Вернуться

32

Мое представление об экстрактивизме в Латинской Америке времен колониализма сформировалось под действием таких трудов, как: Candiani V. S. Dreaming of Dry Land: Environmental Transformation in Colonial Mexico City. Stanford, CA: Stanford university Press, 2014; Warsh M. A. American Baroque: Pearls and the Nature of Empire, 1492–1700. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2018; Svampa M. Neo-Extractivism in Latin America: Socio-Environmental Conflicts, the Territorial Turn, and New Political Narratives. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. P. 8; de Avilez Rocha G. The Pinzones and the Coup of the Acedares: Fishing and Colonozation in the Fifteenth-Century Atlantic // Colonial Latin American Review. 2019. Vol. 28. No.  4. P. 427–449. О взаимосвязи животноводства и колонизации см.: Chevalier F. Land and Society in Colonial Mexico: The Great Hacienda. Berkley: University of California Press, 1963; Melville E. G.  K. A Plaque of Sheep: Environmental Consequences of the Conquest of Mexico. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; de los Angeles Romero Frizzi M. Economía y vida de los españoles en la Mixteca Alta, 1519–1720. Mexico City: Instituto Nacional de Antropología e Historia, 1990; DeJohn Anderson  V. Creatures of Empire: How Domestic Animals Transformed Early America. Oxford: Oxford University Press, 2004; del Río Moreno, J. L. Ganadería, plantaciones y comercio azucarero antillano. Santo Domingo, Dominican Republic: Academia Dominicana de la Historia, 2012.

Вернуться

33

Adams C. J. The Sexual Politics of Meat: A Feminist-Vegetarian Critical Theory / Ed. Bloomsbury Revelation. New York: Bloomsbury Academic, 2015 [1990]; Cronon W. Nature’s Metropolis: Chicago and the Great West. New York: W. W. Norton, 1991; Bulliet R. W. Hunters, Herders, and Hamburgers: The Past and the Future of Human-Animal Relationships. New York: Columbia University Press, 2005; Wilcox R. W., Van Ausdal Sh. Hoofprints: Cattle Ranching and Land Transformation // A Living Past: Environmental Histories of Modern Latin America / Ed. J. Soluri, C. Leal, J. A. Pádua. New York: Berghahn Books, 2018; Berson J. The Meat Question: Animals, Humans, and the Deep History of Food. Cambridge, MA: MIT Press, 2019.

Вернуться

34

Todd Z. Indigenizing the Anthropocene // Art in the Anthropocene: Encounters among Aesthetics, Politics, Environment and Epistemology / Ed. H. Davis, E. Turpin. London: Open Humanities Press, 2015. P. 241–254; Lewis S. L., Maslin M. A. Defining the Anthropocene // Nature. 2015. Vol. 519 No. 7542. P. 171–180.

Вернуться

35

Флорентийский кодекс – рукопись XVI века, созданная монахом-францисканцем Бернардино де Саагуном (ок. 1498–1590) и группой лидеров, авторов и художников науатля. Труд состоит из 2500 страниц, организованных в 12 книг, и содержит около 2500 изоб-ражений. Считается наиболее полным источником по культуре Мексики, империи ацтеков и эпохе завоевания. Был полностью оцифрован специалистами Исследовательского института Гетти в Лос-Анджелесе в 2023 году. URL: https://florentinecodex.getty.edu/es.

Вернуться

36

Об одиннадцатой книге Флорентийского кодекса как базе накопленных коренными народами Америки знаний среди прочего см.: цитаты из книг López Austin A., Bassett M., Monterro Sobrevilla I., McDonough K. в главах 6 и 11. О концептуализации накопленных аборигенами знаний в свете западной науки см.: Pérez Ruiz M. L., Argueta Vallamar A. Saberes indígenas y dialogo intercultural // Cultura y representaciones sociales. 2010. Vol. 5. No. 10. P. 31–56; Kimmerer R. W. Braiding Sweetgrass: Indigenous Wisdom, Scientific Knowledge and the Teachings of Plants. Minneapolis: Milkweed Editions, 2013; Nelson M. K., Shilling D. (eds.). Traditional Ecological Knowledge: Learning from Indigenous Practices for Environmental Sustainability. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Вернуться

37

Научная революция – кардинальный переворот в естествознании и научном мировоззрении Европы XVI–XVIII веков, связанный с отказом от аристотелевских и схоластических представлений, формированием экспериментального метода и возникновением современной науки.

Вернуться

38

О накопленных коренными народами знаниях и западной науке применительно к проекту Эрнандеса см.: López Piñero, J. M., Pardo Tomás J. La influencia de Francisco Hernández (1512–1587) en la constitución de la botánica y la materia médica modernas. Valencia: Universitat de València, 1996; статьи Marroquin J., Norton M. // Translating Nature: Cross-Cultural Histories of Early Modern Science / Ed. R. Bauer, J. Marroquin Arredondo. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2019; Pimentel J. Fantasmas de la ciencia Española. Madrid: Marcial Pons Historia, 2000. Также см.: гл. 2.

Вернуться