Лора Блэк
Восьмой контур

ГЛАВА 1: ИЗМЕРЕНИЕ СЕРЕБРЯНОГО ЛИСТА

Запах лаванды всегда ассоциировался у меня с уютом. Чистое постельное белье, залитая солнцем веранда родительского дома, безмятежное детство. Но сегодня этот запах душил. Он въелся в стены, в тяжелые портьеры, в ворс ковра под моими ногами, отдавая чем-то приторным, едва уловимо сладковатым. Так пахнет сырая, только что вскопанная земля после затяжного осеннего дождя. Земля, которую потревожили против её воли.

Я стояла в прихожей нашего загородного дома, намертво замерев у тяжелой дубовой двери. Пальцы в правом кармане осеннего шерстяного пальто судорожно сжимали связку ключей. Металл больно, до белых пятен, врезался в ладонь. Острые грани царапали кожу, и эта тупая, пульсирующая боль была единственным, что удерживало меня в реальности.

Я точно помнила, как секунду назад опустила их в карман. Это было осязаемое, абсолютно четкое действие. Я зашла в дом, левой рукой поправила воротник, а правой — убрала ключи. Мой разум просто не мог ошибиться в такой мелочи. Даже несмотря на чертову аварию, перевернувшую нашу жизнь три месяца назад. Даже несмотря на то, что врачи называли меня «нестабильной».

— Рита? Ты дома, любимая? — мягкий, бархатистый голос Артура донесся из глубины дома, со стороны кухни.

Затем послышалось привычное шуршание бумажных пакетов из супермаркета, глухой, домашний стук фарфоровых чашек о мраморную столешницу. Обычный, безопасный вечер субботы. Вечер, который должен был вернуть мне покой, но вместо этого принес первый укол подлинного ужаса.

Я сглотнула вязкую, сухую слюну. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.— Да, Артур. Я здесь. Я только что вошла.

Он вышел в коридор, на ходу снимая тяжелое графитовое пальто. Высокий, широкоплечий, с идеальной осаной и неизменной мягкой, чуть усталой улыбкой на красивом лице. Раньше эта улыбка была для меня синонимом абсолютной безопасности. Мой Артур. Моя скала. Человек, который вытащил меня из разбитой машины и буквально заново научил ходить.

Артур подошел ближе, обдал меня тонким ароматом дорогого парфюма с нотками табака и морозного уличного воздуха. Он бережно, почти благоговейно коснулся сухими губами моего лба. Я закрыла глаза, ожидая привычного тепла. Но его губы показались мне прохладными. Слишком прохладными для человека, который только что шел от машины по отапливаемому гаражу.

Артур отстранился и вдруг замер, устремив взгляд на комод у ростового зеркала. Его брови слегка поползли вверх, а в уголках глаз залегла глубокая, выматывающая тоска.

— Опять ищешь ключи, родная? — тихо, с безграничной, удушающей жалостью в голосе спросил он.

Я медленно опустила взгляд вслед за его глазами.

На полированной деревянной поверхности комода, ровно по центру, на пустой фарфоровой пиале лежала моя связка ключей. С тяжелым, массивным брелоком в виде серебряного листа, покрытого тонкой вязью гравировки. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь узкое окно у двери, дрожал на металле, оставляя на обоях яркий, слепящий блик.

У меня перехватило дыхание. Воздух в прихожей мгновенно стал плотным, как кисель. Мне стало трудно дышать. Я медленно, не веря собственным пальцам, пошевелила рукой внутри правого кармана пальто.

Ткань была пуста. Карман был пуст.

Ключи лежали на комоде. Я видела их собственными глазами. Но секунду назад… Господи, да секунду назад я сжимала их в кулаке так, что на ладони должны были остаться багровые вмятины!

Я вытащила руку из кармана и в полумраке прихожей посмотрела на свою ладонь. Кожа была абсолютно гладкой. Никаких следов от острых граней металла. Никаких царапин. Моя рука была девственно чиста, словно я весь день провела в шелковых перчатках.

— Я… я была уверена, что они у меня в руке, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ледяная, парализующая паника. — Артур, я клянусь тебе, я держала их. Я чувствовала их тяжесть. Они были холодными.

Артур тяжело, сокрушенно вздохнул. В его глубоких серых глазами перемешались любовь, бесконечное терпение и усталость сиделки, которая изо дня в день вынуждена выслушивать бред тяжелобольного человека. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между нами, нежно обнял меня за плечи и прижал к своей груди.

Я уткнулась носом в его мягкий шерстяной джемпер, инстинктивно пытаясь найти защиту от подступающего безумия. Я закрыла глаза и прижалась ухом прямо к его левой стороне груди. Туда, где под тканью должно было ровно и мощно биться сердце мужчины, которого я любила больше жизни.

Там стояла оглушительная, мертвая тишина.

Ни единого удара. Никакого ритмичного «тук-тук». Лишь ровный, едва слышный, монотонный гул, похожий на работу далекого трансформатора, высоковольтного провода или натянутой до предела струны. Гул, который вибрировал прямо в моих костях.

Я резко отстранилась, во все глаза глядя на мужа. Мой взгляд метался по его лицу, выискивая признаки… чего? Обмана? Болезни? Розыгрыша?

Артур лишь ласково, едва ощутимо заправил выбившуюся прядь моих волос мне за ухо. Его пальцы были ледяными, несмотря на то, что в доме вовсю работало отопление и термостат показывал комфортные двадцать три градуса.

— Доктор Хэррис предупреждал нас, что после такой тяжелой гематомы память будет играть с тобой в прятки, — его голос лился ровно, убаюкивающе, словно он читал сказку капризному, напуганному ребенку. — Травма затылочной и теменной долей — это долгий путь восстановления, Рита. Полгода, может, год. То, что происходит — это нормально. Ты просто выложила ключи на пиалу, когда вошла. Автоматически. А твой мозг, пытаясь защититься от провалов, дорисовал тактильное ощущение из прошлого. Не мучай себя. Мы справимся с этим. Вместе. Помнишь, что мы обещали друг другу в клинике?

Я смотрела на серебряный лист на комоде через его плечо. До аварии на ночном шоссе мир вокруг меня был осязаемым, грубым, логичным и понятным. Теперь он казался сложенным из мокрого картона. Он размывался, прогибался, терял жесткость и менял форму от любого слова Артура. Если он говорил, что я забыла — значит, я забыла. Ведь он был там, в реальности. А я? Где была я?

— Да, — через силу выдавила я, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки, чтобы успокоить его. — Наверное, ты прав. Я просто… очень устала сегодня. В городе так шумно.

Артур удовлетворенно кивнул, его лицо разгладилось. Он протянул руку, взял ключи с комода и небрежно бросил их в карман своих домашних брюк. Но в ту самую секунду, когда его длинные бледные пальцы коснулись серебряного брелока, у меня внутри все перевернулось от дикого, животного ужаса.

Окна нашей прихожей выходили на подъездную дорожку и небольшой палисадник. На улице уже сгустились глубокие, чернильные сумерки, и на деревянном столбе горел единственный фонарь, отбрасывая желтый круг света на гравий. Я бросила случайный, неосознанный взгляд на оконное стекло, в котором четко отражался наш коридор.

В зеркальном отражении стекла Артур действительно стоял спиной ко мне, протянув руку к комоду. Но на самом комоде в зеркальном мире… никакой пиалы не было. Ключи лежали прямо на голой, потемневшей древесине. И самого зеркала на стене в отражении не существовало — там была лишь гладкая, серая пустота.

Я резко обернулась назад, на реальный комод. Белая фарфоровая пиала с тонкими золотыми краями стояла на месте. Ключей на ней уже не было. Зеркало висело на стене, отражая мою бледную фигуру.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли фиолетовые и зеленые круги. Диски, спирали, ломаные линии.

«Это галлюцинация. Это классический симптом повреждения зрительной коры. Артур прав, я больна, мой мозг разрушен ударом о лобовое стекло, я не должна верить своим глазам», — заклинала я себя, судорожно глотая холодный воздух прихожей. Я повторяла эти слова как мантру, как молитву, которая должна была спасти меня от подступающей шизофрении.

— Иди на кухню, чай уже почти остыл, я заварил твой любимый, с чабрецом, — Артур мягко, едва ощутимо подтолкнул меня ладонью в спину. — Я сейчас принесу твои вечерние лекарства. Тебе нужно поспать, Рита. Сон — лучшее лекарство для поврежденных нейронов.

Я послушно зашагала по длинному коридору, ведущему вглубь дома. Но каждый шаг давался мне с огромным трудом, словно я шла по колено в густой, вязкой воде или по дну океана, где тяжелые толщи воды давили на плечи.

Ощущение того, что пространство вокруг меня фальшиво, вспыхнуло с новой, пугающей силой. Это чувство не было ментальным — оно ощущалось физически, кожей, рецепторами на кончиках пальцев.

Я шла к кухне, но коридор казался длиннее, чем обычно. Намного длиннее. Двери в гостевые комнаты, мимо которых я проходила каждый день по десятку раз, сейчас выглядели как-то иначе.

Я остановилась у двери в бывшую детскую — комнату, которую мы так и не успели обустроить. Латунная ручка. Я помнила, что она всегда находилась на уровне моего пояса. Я могла открыть её, не поднимая руки. Сейчас же ручка оказалась чуть выше — мне пришлось приподнять локоть, чтобы просто коснуться металла.

Сами обои в блеклую вертикальную полоску казались выцветшими, словно их высушило безжалостное время, хотя мы поклеили их всего год назад. Дом, который мы строили вместе, продумывая каждую деталь, каждый сантиметр, словно… перестраивался на ходу. Прямо сейчас. Пока я отворачивалась или моргала. Словно кто-то спешно, на скорую руку восстанавливал декорации по старой, полузабытой памяти, допуская мелкие, едва заметные, но критические для меня ошибки.

На кухонном столе, покрытом чистой льняной скатертью, уже стоял тяжелый граненый стакан с водой и две ярко-желтые капсулы в прозрачном блистере. На дне стакана, зацепившись за толстое стекло, дрожал крошечный, идеально круглый пузырек воздуха. Он был настолько неподвижен, словно его впаяли в саму структуру воды.

Артур вошел в кухню минуту спустя. В руках он нес фарфоровую тарелку с имбирным печеньем — моим любимым. Он поставил её в центр стола, сел напротив меня, изящно подперев подбородок сцепленными в замок ладонями, и уставился на меня своими серыми, немигающими глазами.

Я похолодела. Приглядевшись к его лицу в ярком свете кухонной люстры, я поняла, что именно казалось мне странным в его взгляде последние недели. У него практически не было зрачков. Вернее, они были настолько огромными, расширенными, что почти полностью поглотили серую радужку, оставив лишь тонкий, едва заметный ободок по краям. Его глаза выглядели как две бездонные, угольно-черные шахты, в которых не отражался свет люстры.

— Пей, Рита. Тебе станет легче, — тихо, но настойчиво сказал он, кивнув на желтые капсулы. — Доктор Хэррис просил не пропускать вечерний прием. Стабилизация синапсов — наш главный приоритет.

Я протянула дрожащую руку к стакану. Пальцы коснулись холодного стекла. Пузырек воздуха на дне даже не шелохнулся, несмотря на то, что вода в стакане качнулась.

В голове набатом, оглушительно стучала одна-единственная мысль: если я выпью эти таблетки, я снова усну. Тяжелым, липким сном без сновидений, который больше похож на маленькую смерть. А когда я проснусь завтра утром, этот дом изменится еще сильнее. Стены раздвинутся, ручки дверей поднимутся выше, а Артур станет еще более безупречным и чужим. И я окончательно, навсегда забуду, кем была до того, как моя машина вылетела в кювет на ночном шоссе.

Если она вообще туда вылетала. Если это шоссе существовало.

— Знаешь, Артур, — я опустила руку, так и не взяв капсулы. — Я сегодня заходила в кондитерскую на углу. Ну, ту, где мы всегда брали черничные тарталетки перед выходными. Савельич, старый кондитер, помнишь его? Он так странно на меня посмотрел.

Лицо Артура не изменилось. Ни один мускул не дрогнул на его идеальной, словно высеченной из мрамора коже. Но его огромные черные зрачки на долю секунды сузились до размеров игольного ушка, а затем снова расширились.

— Рита, кондитерская на углу закрылась больше двух лет назад, еще до нашей свадьбы, — его голос оставался безупречно мягким, но в нем проскользнула новая, металлическая нотка. — Там сейчас аптечная сеть. Ты не могла туда заходить. Это ложная память, родная. Конфобуляция. Мозг подменяет разрушенные участки старыми, комфортными воспоминаниями.

У меня перехватило дыхание. Я ведь помнила вывеску. Помнила запах корицы. Помнила, как звенел колокольчик над дверью! Неужели это тоже бред?

Я поднесла стакан к губам, делая вид, что собираюсь запить лекарство. Краем глаза я посмотрела в большое кухонное окно. За стеклом, там, где в реальности должен был простираться наш ухоженный, аккуратно подстриженный газон с кустами роз, на мгновение произошло нечто необъяснимое.

Там вспыхнула и погасла абсолютно черная, глухая пустота. В ней не было ни деревьев, ни забора, ни соседских домов, ни звезд, ни самого ночного неба. Это была не просто темнота южной ночи — это было полное, абсолютное отсутствие пространства. Словно мир за пределами нашей кухни просто… забыли нарисовать. Или он стерся, как старая видеокассета. Это длилось всего долю секунды, вспышка небытия, после которой за окном снова появились очертания темных деревьев. Но этого хватило, чтобы внутри меня закричала каждая клетка.

Я поняла. Если я выпью эти желтые таблетки, я помогу ему уничтожить остатки себя.

Я сделала глоток, незаметно языком протолкнула капсулы под щеку, за зубы, и сымитировала глубокий глоток, судорожно дернув кадыком. Артур внимательно следил за моим горлом. Когда я поставила пустой стакан на стол, он облегченно улыбнулся. Эта улыбка показалась мне маской, натянутой на чужое, нечеловеческое лицо.

— Вот и умница, — он поднялся, собрал тарелку и стакан. — Иди в спальню, ложись. Я приду через пару минут, проверю, тепло ли ты укрылась.

Я повернулась и пошла к лестнице на второй этаж. Мое сердце колотилось в груди со скоростью отбойного молотка. Капсулы жгли кожу за щекой, выделяя горький, химический вкус. Я не сошла с ума. Мой мозг не разрушен. Разрушается что-то другое. И я обязана узнать, что скрывает человек, которого я называю своим мужем, пока эта черная пустота за окном не поглотила меня целиком.

Глава 2: Измерение отражений

Я прокралась вверх по деревянным ступеням, почти не касаясь лакированных перил. Каждый шаг казался испытанием: старый дуб под моими ногами вел себя странно. Временами он казался слишком твердым, каменным, а иногда проминался, словно я шла по натянутому холсту. Сзади, со стороны кухни, доносился тихий, ритмичный скреб фарфора — Артур мыл посуду. Этот звук был слишком идеальным. Ни звона случайно задетой вилки, ни всплеска воды, ни вздоха. Однообразный, механический шорох, словно его записали на старую пленку и пустили по бесконечному кругу, чтобы занять мое внимание и удержать на месте.

Капсулы за щекой жгли слизистую горьким, невыносимым химическим ядом. Едкая слюна стремительно скапливалась во рту, размывая желатиновую оболочку, и мне приходилось судорожно сжимать челюсти и сдерживать рвотный позыв, чтобы не выдать себя сухим кашлем. Каждая секунда промедления приближала меня к тому, что лекарство впитается в кровь через капилляры.

В нашей спальне горел мягкий, рассеянный свет торшера, отбрасывая длинные уродливые тени на бледно-зеленые стены. Я проскочила мимо расправленной постели, стараясь не смотреть на ровные складки покрывала, и юркнула в примыкающую ванную комнату. Плотно прижала за собой тяжелую дверь, удерживая ручку до последнего, пока латунный язычок замка не встал в паз с едва слышным, сухим щелчком. Повернула защелку. Отрезана. На несколько минут я была в безопасности.

Я подбежала к раковине, низко наклонилась над белой чашей фаянса и выплюнула две желтые капсулы. Они были скользкими, наполовину размякшими от слюны, потерявшими свою идеальную форму. Мои пальцы крупно дрожали, когда я потянулась к хромированному рычагу смесителя. Надавила вверх. Вода хлынула плотной, обжигающе ледяной струей.

Капсулы закружились в водовороте, приближаясь к сливному отверстию. Одна из них мгновенно провалилась в темноту трубы, но вторая зацепилась за край металлической сеточки фильтра. От сильного напора воды ее размокшая оболочка лопнула.

У меня перехватило дыхание, а пальцы застыли на рычаге. Из разорванного пластика поползло густое, ядовито-серое вещество. Оно не было похоже на порошок или медицинский гель. Оно напоминало жидкий свинец или ртуть, плотную маслянистую субстанцию, которая вопреки законам физики не растворялась в потоках воды. Более того, эта жижа не утекала. Она начала оседать на металле и фаянсе тяжелыми, жирными каплями, которые едва заметно, фосфоресцирующе светились в полумраке ванной. От нее исходил странный, металлический запах, смешанный с тем самым ароматом раскопанной земли, который я почувствовала в прихожей.

— Господи, что это… — сорвалось с моих губ.

Это были не витамины для восстановления поврежденных нейронов. И даже не тяжелые транквилизаторы, которыми пичкают пациентов в психиатрических лечебницах. Это было вещество, у которого не существовало названия в моем мире. Оно казалось чужеродным, искусственным, пугающим.

Я схватила старую зубную щетку из стаканчика и судорожно, с силой начала проталкивать серую массу вглубь слива, смывая ее ледяными потоками. Вода шумела, разбиваясь о дно раковины, и этот шум заполнял всю мою голову, заглушая панические удары моего собственного пульса. В висках стучало: «Быстрее, ну же, Рита, быстрее, он может войти». Серая ртуть цеплялась за ворсинки щетки, тянулась тонкими, похожими на паутину нитями, неохотно исчезая в темном колене трубы.

В этот самый момент, когда я в очередной раз наклонилась над раковиной, краем глаза я заметила шевеление. Не здесь. В зеркале.

Я замерла, чувствуя, как ледяная волна ужаса пробегает от затылка вниз по позвоночнику. Медленно, сантиметр за сантиметром, я подняла голову. Из зеркальной глубины, обрамленной тяжелой рамой, на меня смотрела женщина с мертвенно-бледным лицом, покусанными губами и глубокими темными кругами под глазами. Моя шелковая пижама, мои растрепанные каштановые волосы. Все было моим. Но за моей спиной, в зеркальном пространстве ванной комнаты, у самой двери стоял Артур.

Его фигура была абсолютно неподвижной, выпрямленной, как натянутая струна. Он не ломал руки, не хмурился, не злился. Он просто смотрел на меня через стекло своими огромными, поглотившими всю радужку зрачками. Черные бездны вместо глаз.

Я резко, со свистом втянула воздух сквозь зубы и развернулась всем телом, выставив вперед руку со щеткой, готовая закричать, броситься на него или упасть на колени.

У двери никого не было. Ванная комната была пуста. Замкнутый кафельный куб, тускло освещенный единственной лампой. Белая плитка, пустой коврик на полу, закрытая на защелку дверь. Никого.

Дрожа всем телом, я снова повернулась к раковине и заставила себя посмотреть в зеркало. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, выламывая ребра. В отражении Артур все еще стоял там. Это не было оптическим обманом. Его бледное лицо казалось посмертной маской, лишенной каких-либо человеческих эмоций. Он поднял руку — медленно, неестественно плавно, словно двигался в густой толще воды — и прижал широкую ладонь к стеклу. С той стороны.

На амальгаме, прямо перед моим лицом, начал проступать отчетливый, темный след, похожий на термический ожог или изморозь на зимнем окне. Стекло под его пальцами слабо затрещало. Его губы шевельнулись. До меня не донеслось ни единого звука из зеркального мира, но траектория его губ была предельно четкой. Он произнес всего одно слово, по слогам, безжалостно и ровно:— Ло-жись.

В ту же секунду остатки серого вещества в раковине с громким, утробным хлюпаньем ушли в трубу. Зеркало мгновенно подернулось легкой, сизой дымкой, словно от сильного пара, и силуэт Артура в отражении растворился, растаял, оставив меня наедине с моим собственным, искаженным от ужаса лицом.

Я судорожно крутанула рычаг смесителя, выключая воду. В наступившей мертвой, звенящей тишине огромного дома послышались шаги. Они доносились снизу, от подножия лестницы. Тяжелые, размеренные, пугающе ритмичные удары подошв о дерево. Шаг. Еще один. Пространство и время между этими звуками казались неестественно растянутыми, словно кто-то невидимый крутил ручку замедления реальности.

Я выскочила из ванной комнаты, на ходу сбрасывая мягкие домашние тапочки, и буквально нырнула под тяжелое пуховое одеяло. Простыни показались мне ледяными, словно кровать стояла на открытом зимнем ветру. Сердце колотилось так сильно и высоко, в самой глотке, что, казалось, весь матрас вздрагивал в такт этому бешеному ритму. Я заставила себя закрыть глаза, вытянуть руки вдоль тела и выровнять дыхание. Сделать его глубоким, размеренным, спокойным. Имитация глубокого сна — это единственное, абсолютно последнее оружие, которое у меня осталось. Если он поймет, что я притворяюсь, пути назад не будет.

Движения воздуха возвестили о том, что дверь спальни тихо, без единого скрипа открылась. Поток прохладного, застоявшегося воздуха из темного коридора коснулся моих открытых плеч, заставив кожу покрыться крупными мурашками. Артур вошел в комнату. Он не стал зажигать свет и даже не выключил торшер — он просто двигался в полумраке.

Я чувствовала его приближение не по шороху одежды и не по звуку шагов — на ковре они стали абсолютно бесшумными. От него веяло холодом. Тем самым космическим, могильным холодом, который я уловила в прихожей и за обрывком обоев на первом этаже. Пространство вокруг кровати словно сжалось, воздух стал разреженным, как высоко в горах.

Он подошел к моему краю постели и сел на матрас. Я приготовилась к тому, что кровать качнется под его весом, но ткань и пружины даже не шелохнулись. Он словно ничего не весил. Был невесомой проекцией, плотным туманом, принявшим форму моего мужа.

Его длинные, ледяные пальцы легли на мою правую щеку. Они были сухими и холодными, как пожелтевшая бумага. Он медленно, почти нежно начал очерчивать контур моей скулы, спускаясь к подбородку и шее. Я изо всех сил удерживала веки закрытыми, сжимая кулаки под одеялом так, что ногти вонзались в кожу ладоней. Я молилась только об одном: чтобы мои зрачки не задрожали под тонкой кожей век, чтобы он не заметил бешеного движения глаз, выдающего бодрствование.

— Ты не выпила их, Рита, — его тихий шепот раздался прямо над моим ухом.

В этом голосе не было человеческой злости или обиды манипулятора, которого поймали на лжи. В нем звучала бездонная, абсолютная, леденящая душу неизбежность. Словно со мной разговаривал сам рок, закон природы или запущенный механизм, который невозможно остановить. Его дыхание не коснулось моей кожи — из его рта не шло тепло.

— Ты думаешь, что борешься за себя, — продолжал он, и его пальцы чуть сильнее сжали мою шею, прощупывая судорожно бьющийся пульс. — Ты думаешь, что спасаешь свой разум от меня. Но ты совершаешь ошибку, родная. Выплевывая лекарство, ты лишь заставляешь этот мир рушиться. Нам осталось так мало времени, Рита. Зачем ты ломаешь то, что я так долго для тебя строил?

Его рука медленно соскользнула с моей шеи. Я продолжала дышать ровно, удерживая маску сна, хотя внутри меня все выгорело дотла от его слов. Что он построил? Какой мир?

Артур поднялся с кровати — так же бесшумно, без единого скрипа пружин. Его шаги удалились в сторону окна. Я не выдержала и через несколько минут приоткрыла один глаз, глядя сквозь густые ресницы.

Он стояла у панорамного окна спальни, заложив руки за спину, и смотрел на улицу. За стеклом простиралась все та же глухая, абсолютная черная пустота, лишенная звезд и рельефа. Но теперь в этой пустоте, прямо напротив нашего окна, медленно плыли огромные, бледные, полупрозрачные нити, похожие на светящиеся волокна гигантской грибницы. Они тянулись из темноты, обвивали стены нашего дома снаружи и уходили куда-то вверх, в несуществующее небо. И дом тихо, едва слышно вибрировал, подчиняясь их ленивому, чудовищному ритму.

Глава 3: Архитектура распада

Утро не принесло облегчения. Оно вообще не принесло света в привычном понимании этого слова. Когда я открыла глаза, комната была затоплена ровным, серым, белёсым маревом. Оно не имело видимого источника — на потолке не горели лампы, а за окном по-прежнему висела всё та же плотная мгла. Но теперь она была не угольно-черной, а грязно-серой, похожей на густой промышленный туман, в котором растворились абсолютно все очертания внешнего мира.

Артура рядом не было. Его половина постели осталась идеально ровной, без единой складки или вмятины, словно на ней никто и никогда не спал в эту ночь. Я села на кровати, чувствуя, как от сна в неестественном, судорожном напряжении у меня ломит всё тело. Мышцы шеи затекли, а на ладонях остались глубокие багровые полумесяцы от ногтей — немое свидетельство моей ночной борьбы за то, чтобы не выдать себя перед существом, которое называло себя моим мужем.

Я быстро опустила ноги на пол. Паркет под ступнями показался сухим, шершавым и каким-то безжизненным, словно старая прессованная фанера. С трудом преодолевая липкий, парализующий страх, я подошла к панорамному окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Мой взгляд упал вниз, и сердце пропустило удар.

На улице не было подъездной дорожки. Не было фонарного столба, который я отчетливо видела вчера. Наш аккуратный, ухоженный газон обрывался ровно в трех метрах от фундамента дома. Дальше начиналась бесформенная, медленно шевелящаяся серая масса. Она лениво перекатывалась, словно живое, дышащее тесто, и в ней угадывались те самые бледные волокна, которые я заметила ночью. Они пульсировали в каком-то чуждом, замедленном ритме, словно втягивали в себя последние остатки осязаемого пространства.

— Этого не может быть, — прошептала я.

Мое собственное горячее дыхание не оставило даже крошечного следа пара на оконном стекле. Оно осталось девственно прозрачным.— Это сон. Затянувшийся, тяжелый психоз. Я просто должна выйти наружу, сделать вдох, и всё пройдет.

Я накинула тяжелый шерстяной кардиган прямо на шелковую пижаму и бросилась вниз по лестнице. Дом вел себя тихо, но эта тишина давила на барабанные перепонки, отдаваясь глухим звоном. Спустившись в прихожую, я первым делом посмотрела на комод. Пиала стояла на месте, идеально чистая. Зеркало на стене висело ровно, но когда я мазнула по нему испуганным взглядом, мне показалось, что мое отражение повернулось ко мне спиной на долю секунды позже, чем нужно. Я заставила себя зажмуриться и отвернуться.

Я подбежала к входной двери, судорожно схватилась за латунную ручку и потянула ее на себя. Тяжелая дубовая створка поддалась на удивление легко, без малейшего звука и сопротивления, словно ничего не весила.

В лицо мне ударил поток воздуха. Но у него не было запаха. Ни сырости, ни осеннего ветра, ни морозной свежести утра. Он был абсолютно стерильным, сухим и мертвым, как воздух в запечатанной тысячелетней гробнице.

Я сделала шаг за порог, ступая босыми ногами на бетонное крыльцо. На третьей, последней ступеньке я остановилась. Прямо у моих пальцев бетон обрывался рваным, неровным краем. Дальше не было земли. Там лежал тот самый серый туман. Я слегка наклонилась, всматриваясь в серую глубину. Туман не имел дна. Он казался бездонным колодцем, заполненным овеществленной, плотной пустотой, которая лениво лизала края фундамента.

— Рита, не стоит этого делать, — тихий голос Артура раздался откуда-то справа, из-за угла.

Я вскрикнула, отшатнувшись назад, и едва не потеряла равновесие на самом краю бетонного обрыва. Артур стоял у стены дома, у самой кромки небытия. На нем были те же домашние брюки и легкий серый джемпер. Он держал в руках большие садовые ножницы и аккуратно, методично срезал сухие ветки с куста роз — единственного уцелевшего фрагмента нашего сада, который чудом держался на крошечном клочке земли у самого цоколя.

Он повернулся ко мне, и на его бледном лице снова заиграла эта безупречная, любящая, успокаивающая улыбка. Но его глаза… огромные черные зрачки по-прежнему занимали всё пространство глазниц, полностью поглотив серую радужку и белки. В дневном сером свете это выглядело по-настоящему жутко и противоестественно.

— Артур… что это? — мой голос сорвался на хрип. Я указала дрожащей рукой на серую стену тумана, которая медленно облизывала край нашего крыльца. — Где дорога? Где город? Где всё, Артур?!

Он аккуратно положил тяжелые ножницы на бетонный парапет и сделал шаг ко мне. Его движения были плавными, почти скользящими. Он не шел, он словно перемещался в пространстве, даже не тревожа воздух вокруг себя. Шерсть его джемпера оставалась неподвижной.

— Родная, ты снова пропустила прием лекарств, — сокрушенно произнес он, качая головой. В его тоне слышалось легкое, мягкое порицание, какое бывает у заботливых родителей, поймавших ребенка на мелкой шалости. — Доктор Хэррис ведь предупреждал нас в клинике. Когда ты отказываешься от терапии, твои полушария теряют синхронизацию. Из-за посттравматического синдрома твой мозг просто отключает восприятие внешней среды. Мир никуда не исчез, Рита. Это ты исчезаешь из него. Твой синдром сенсорной изоляции прогрессирует. Тебе кажется, что за порогом пустота, но это лишь слепое пятно в твоем зрительном нерве, которое разрастается из-за стресса.

Он подошел вплотную, протягивая ко мне свои длинные бледные руки. От него исходила волна такого сильного, пронизывающего холода, что у меня перехватило дыхание, а на шерстяном воротнике моего кардигана выступили крошечные, едва заметные капли инея.

— Не верь своим глазам, Рита. Верь мне, — прошептал он, и его ледяные ладони легли мне на плечи, увлекая обратно, в темный, удушливый зев прихожей. — Пойдем в дом. Я приготовлю завтрак. И мы обязательно выпьем твои таблетки. Иначе это слепое пятно поглотит и наш дом тоже. А я так долго собирал его для тебя. По кусочкам.

Я позволила ему увести себя внутрь, потому что стоять на краю этой бескрайней бездны было выше моих сил. Но внутри меня, под панцирем ужаса, кричала дикая, яростная догадка. Он лгал. Каждое его слово было безупречно выстроенной, математически точной защитной стеной. Он не пытался вылечить мою память после аварии. Он пытался удержать меня в этой крошечной, разрушающейся клетке. И если я выпью таблетки, серый туман на улице исчезнет лишь потому, что мой разум окончательно ослепнет и перестанет замечать, как эта пустота пожирает остатки моей настоящей жизни.

Глава 4: Голоса мертвых частот

Артур ушел на кухню, и вскоре оттуда донесся монотонный, убаюкивающий стук ножа о деревянную доску — он резал овощи для завтрака. Этот звук должен был успокаивать, но для меня он звучал как тиканье часового механизма на бомбе. Время уходило. Пространство за окнами сужалось, и мне позарез нужен был хоть один мостик во внешний мир. Хоть какое-то доказательство того, что за пределами этой серой клетки есть живые люди.

Я осталась в прихожей. Мои босые ноги все еще помнили могильный холод бетонного крыльца. Стараясь не шуметь домашней одеждой, я скользнула вглубь коридора, к узкой двери под лестницей. Там, в глубокой темноте под скошенным потолком, находилась наша кладовая. Место, куда годами складывали старый хлам, коробки от бытовой техники и вещи, которые «жалко выбросить».

Дверь кладовой поддалась с сухим, протестующим скрипом. Я замерла, вжав голову в плечи и прислушиваясь к звукам с кухни. Стук ножа не прекратился. Артур продолжал готовить, словно не заметив этого звука. Или… словно его программа не позволяла ему отвлекаться от заданного действия.

Я нырнула в прохладную темноту кладовой, пахнущую пылью и сухим деревом. Здесь серого марева не было, но темнота казалась неестественно плотной, почти осязаемой, как черная вата. Я включила фонарик на своем мобильном телефоне. Экран мобильника по-прежнему показывал «Нет сети», а вместо цифр времени на дисплее застыли три странных колеблющихся нуля. Но светодиод работал, прорезая мрак узким желтым лучом.

Я начала судорожно перебирать коробки. Старый тостер, завернутый в пупырчатую пленку. Набор елочных игрушек. Пыльные стопки журналов пятилетней давности. И вдруг, в самом дальнем углу, под кучей старых зимних курток, мой луч выхватил угловатый пластиковый корпус с длинной металлической антенной.

Это был старый радиоприемник моего дедушки. Тяжелый, обтянутый потертой искусственной кожей, с аналоговой шкалой частот и круглыми пластиковыми ручками. Настоящий, механический прибор, собранный задолго до того, как мир вокруг меня начал разваливаться на куски.

Я вытащила его за ручку. Он был удивительно тяжелым, словно внутри него находился не пластик и платы, а кусок цельного свинца. Я села прямо на пыльный пол, прижала приемник к коленям и крутанула ручку включения.

Раздался громкий, отчетливый щелчок.

Из динамика мгновенно вырвалось яростное, грязное шипение статического треска. Белый шум. От этого внезапного звука у меня перехватило дыхание, и я испуганно прикрыла динамик ладонью, боясь, что Артур услышит. Но с кухни по-прежнему доносился все тот же ритмичный, неизменный стук ножа.

Дрожащими пальцами я начала медленно вращать колесико настройки, перемещая красную пластиковую стрелку по шкале мегагерц. Каждое движение отзывалось свистом, хрипом и воем пустых частот. Никакой музыки. Никаких голосов дикторов. Никаких местных новостей. Только бесконечный, бездушный шторм радиопомех.

Я почти отчаялась, когда стрелка замерла где-то на границе средних волн. Шипение вдруг стало тише, глубже, словно радио волна пробивалась сквозь толщу воды. И из динамика донесся звук.

Это был не человеческий голос. Это был ритм.

«Тук… тук… тук…»

Низкий, глухой, размеренный стук. Он повторялся с идеальными интервалами в одну секунду. Я замерла, боясь пошевелиться, и прижала ухо ближе к пыльной сеточке динамика. Звук был невероятно знакомым. Это был стук человеческого сердца. Но он не был живым — он звучал так, словно его транслировали через медицинский монитор в палате интенсивной терапии.

Вдруг стук прервался длинным, протяжным, пищащим звуком — тем самым, который издает аппарат ИВЛ, когда у пациента останавливается сердце. Прямая линия.

У меня внутри всё заледенело. Из динамика, сквозь этот мертвый писк, прорвался далекий, едва различимый шепот. Мужской голос, искаженный тысячами километров помех, звал кого-то:— …Рита… ты слышишь меня?.. Пульс падает… Рита, не уходи… держись за…

Слово оборвалось. Радиоприемник в моих руках внезапно стал обжигающе горячим. Я вскрикнула и отдернула руки. Пластиковый корпус дедушкиного радио прямо на моих глазах начал плавиться, деформироваться и оседать на пол, превращаясь в ту самую густую, ядовито-серую субстанцию, которую я ночью смывала в раковину. Металлическая антенна бессильно согнулась и растворилась в серой жиже без малейшего звука.

Через секунду на полу кладовой не осталось ничего, кроме сухого пятна пыли. Как будто никакого прибора никогда не существовало.

— Нашла что-нибудь интересное, родная? — мягкий, тихий голос раздался прямо над моей головой.

Я резко подняла глаза. Артур стоял в дверном проеме кладовой, полностью блокируя своим телом единственный выход. Он смотрел на меня сверху вниз, и в темноте его расширенные черные зрачки казались абсолютно круглыми, заполняющими все его лицо. В руке он держал кухонный нож, с лезвия которого медленно стекал густой, прозрачный сок порезанных овощей.

Глава 5: Манипуляция холодом

Я заставила себя не смотреть на кухонный нож в его руке. Это было трудно — массивное, идеально заточенное лезвие из тусклой нержавеющей стали притягивало взгляд, словно магнит. По металлу медленно, тягуче стекал густой, прозрачный сок порезанных овощей. Он падал на деревянный порог кладовой с едва слышным, тяжелым шлепком. Каждая клетка моего тела требовала сжаться в комок, закричать, броситься вглубь спасительной темноты завала из старых курток, но разум, обожженный только что услышанным мертвым писком из радио, скомандовал: «Притворяйся. Твоя единственная защита — это ее полное отсутствие».

Я поднялась с пыльного пола, демонстративно отряхивая колени, и обхватила себя руками за плечи. Мои зубы застучали — на этот раз совершенно искренне, без капли актерской игры. Холод, исходивший от Артура, больше не был просто температурным явлением. Он ощущался как плотная, физическая субстанция, заполнившая узкий дверной проем.

— Артур, мне… мне стало очень холодно, — мой голос дрожал, срываясь на неестественно высокие ноты. Я надеялась, что он спишет эту дрожь на мою прогрессирующую болезнь, на сломленную психику. — Наверху, в спальне, просто ледник. И здесь тоже. Прости, я… я просто спустилась в кладовую, чтобы найти свои старые зимние куртки или какое-нибудь теплое одеяло. Наш термостат опять сломался? Ты не мог бы прибавить отопление?

Я сделала шаг вперед, целенаправленно сокращая расстояние между нами. Это был безумный, отчаянный блеф. Мне нужно было, чтобы он подошел вплотную. Мне нужно было, чтобы он увидел воротник моего кардигана. Крошечные, хрупкие кристаллы инея, которые выступили на жесткой шерстяной ткани от его ледяного присутствия в коридоре, всё еще поблескивали в слабом, угасающем луче фонарика на телефоне.

В голове лихорадочно крутилась одна мысль: если этот мир — плод моего больного воображения, как он утверждает день за днем, то мой мозг не мог сам выдумать физический холод, способный замораживать ткань внутри обитаемого, запертого дома. Мой мозг не стал бы убивать самого себя переохлаждением. Иней был настоящим. А значит, Артур — лгал.

Артур замер. Его фигура в дверном проеме казалась неестественно массивной, вырезанной из куска черного гранита. Нож в руке застыл в паре сантиметров от его бедра. Его взгляд, полностью лишенный белка и серой радужки, медленно, с пугающей механической задержкой переместился с моих глаз на воротник кардигана.

На секунду — всего на одну короткую, призрачную секунду — мне показалось, что на его безупречном, красивом лице отразился глубокий внутренний сбой. Это было похоже на то, как сложный, многоуровневый компьютерный алгоритм натыкается на неразрешимую логическую ошибку в коде и на долю секунды зацикливается, выдавая системный артефакт. Его левое веко едва заметно дернулось, а кожа на скулах натянулась так сильно, что стала похожа на тонкий, полупрозрачный пергамент. В глубине его черных глазниц что-то шевельнулось — крошечная, белая точка, которая тут же исчезла в бездне зрачка.

Затем он поднял левую руку — ту, в которой не было оружия. Его бледные, длинные пальцы, лишенные ногтевых лунок, медленно, почти нежно коснулись заиндевевшей ткани моей одежды. Под его подушечками кристаллы льда даже не подумали растаять, как это случилось бы при прикосновении любого живого человека. Они не превратились в капли воды. Они просто с сухим, хрустальным звуком осыпались мелкой белой пылью на деревянный пол, исчезая в темноте у его ног.

— Холодно? — тихо, на самом выдохе повторил он.

Он произнес это слово так, словно примерял его на себя, пытался перевести его механический, абстрактный смысл на свой собственный, чуждый язык.— Да, конечно. На улице ухудшилась погода. Циклон. Я займусь термостатом в подвале сразу после завтрака. Нам нужно поддерживать стабильную среду, Рита. Постоянство — залог твоего выздоровления.

Он сделал медленный шаг назад, плавно освобождая узкий проход из кладовой. Нож в его руке слегка качнулся по дуге, и прозрачный, липкий сок овощей упал на полированный паркет коридора. Я скользнула мимо него, стараясь не коснуться его плечом, но даже через плотную шерсть кардигана почувствовала, как от его тела веет той самой могильной, космической стужей, от которой мгновенно немеют кончики пальцев. Это был холод вакуума. Холод места, где никогда не было солнца.

— Иди к столу, Рита. Завтрак готов. Нельзя нарушать режим, — добавил он мне в спину. Его голос мгновенно перестроился, снова став идеально мягким, округлым, лишенным недавнего странного эха. — И не забудь, что после еды нас ждет доктор Хэррис. Мы проведем внеочередной сеанс по видеосвязи. Он очень беспокоится, что твоя пространственная дезориентация и отказ от препаратов мешают тебе видеть реальность. Он сказал, что если симптомы не отступят, нам придется скорректировать дозу. Или сменить локацию.

Я остановилась посреди коридора, спиной к нему, не в силах сделать следующий шаг. Слова «сменить локацию» ударили меня под дых. В его устах это звучало не как переезд в другую больницу, а как полная утилизация этого маленького, шаткого мирка, который он выстроил вокруг меня.

Доктор Хэррис. Человек в белом халате, которого я ни разу не видела лично после моей так называемой выписки из клиники. Он существовал для меня только через плоский, мерцающий экран четырнадцатидюймового ноутбука Артура. Экран, на котором изображение всегда шло с легкими, вертикальными помехами, а голос доктора — сухой, монотонный, лишенный человеческих интонаций — странно напоминал тот самый гул трансформатора, который вибрировал в груди моего мужа.

— Хорошо, Артур, — ответила я, заставляя себя говорить спокойно, ровно, послушно. — Я сейчас приду. Только вымою руки. Мне нужно смыть пыль.

Я пошла по коридору в сторону кухни, но каждый шаг отзывался в моей голове оглушительным набатом. В ушах всё еще стоял этот жуткий, ломаный звук из расплавившегося в кладовой радиоприемника: «Пульс падает… Рита, не уходи… держись за…». Кто-то там, за пределами этой серой, замерзающей, фальшивой коробки, отчаянно пытался удержать меня на краю настоящей жизни. Они боролись за меня в какой-то реальной больнице, пока существо, называющее себя моим мужем, методично и ласково заталкивало меня в могилу, заставляя поверить в собственное безумие.

Я вошла на кухню. На столе уже стояли две тарелки. На них лежали идеально ровные, глянцевые дольки томатов и огурцов, политые маслом. Но у этой еды не было запаха. Вообще. Я приблизила лицо к тарелке — пахло только стерильной чистотой и лавандовым освежителем воздуха, который Артур распылял по всему дому.

Я посмотрела на окно. За стеклом серая масса тумана подобралась еще ближе. Она уже лежала на подоконнике с наружной стороны, медленно, бесшумно наваливаясь на толстые стекла, словно пыталась выдавить их внутрь комнаты. Границы нашего мира сжимались с каждым часом, и сеанс с доктором Хэррисом, судя по всему, должен был стать точкой невозврата. Либо я найду способ пробить эту стену лжи, либо этот дом сотрется окончательно, похоронив меня внутри чужого, ледяного разума.

Глава 6: Симуляция заботы

Артур зашел на кухню, бесшумно поставил на стол ноутбук в серебристом корпусе и открыл крышку. Экран мгновенно вспыхнул резким, мертвенно-белым светом, который на секунду ослепил меня. В этом электрическом сиянии лицо моего мужа показалось еще более бледным, почти прозрачным.

— Садись, Рита. Доктор Хэррис уже на линии, — Артур мягко, но уверенно надавил мне на плечи, заставляя опуститься на стул прямо перед экраном.

На дисплее появилось окно видеосвязи. На меня смотрел пожилой мужчина в безупречно отглаженном белом халате. У него были аккуратно зачесанные седые волосы, тонкие роговые очки и глубокие, сочувствующие морщины вокруг губ. За его спиной виднелся типичный больничный кабинет: стеллажи с медицинскими картами, жалюзи на окне, сквозь которые пробивался мягкий дневной свет, и край какого-то прибора с мерцающими зелеными лампочками. Всё выглядело настолько осязаемым, правильным и нормальным, что на долю секунды мой разум снова дрогнул.

— Доброе утро, Маргарита, — голос доктора Хэрриса полился из динамиков.

Он звучал ровно, профессионально и мягко. Но я тут же почувствовала, как по коже побежали мурашки. Этот голос... в нем не было дыхания. Человек на экране говорил длинными, сложными фразами, но его грудная клетка под белым халатом оставалась абсолютно неподвижной. Он не делал пауз, чтобы набрать воздух. Звуки просто генерировались, накладываясь на картинку.

— Доброе утро, доктор, — через силу выдавила я, не сводя глаз с экрана.

Артур сел рядом, положив свою ледяную ладонь поверх моей руки. Его пальцы слегка сжались, безмолвно приказывая мне сидеть смирно и говорить то, что от меня ждут.

— Артур передал мне, что у тебя снова был тяжелый приступ пространственной дезориентации, — Хэррис сочувственно покачал головой. — Ты видела аномалии в доме? Опять казалось, что стены меняют форму, а за пределами участка ничего нет? Рита, это классический синдром отрицания травмы. Твой мозг пытается построить защитный барьер, метафорическую стену между тобой и воспоминаниями о той страшной аварии. Чем сильнее ты сопротивляешься лечению, тем сильнее сужается твой воспринимаемый мир. Тебе нужно пить капсулы.

Пока он говорил, я заставила себя смотреть не на его лицо, а на детали за его спиной. Мой взгляд зацепился за часы на стене больничного кабинета. Круглый белый циферблат. Черная секундная стрелка.

Она двигалась. Но она двигалась странно. Она делала три шага вперед — раз, два, три, — а затем на долю секунды замирала и дергалась назад, возвращаясь на исходную позицию. Раз, два, три — назад. Раз, два, три — назад.

Я перевела взгляд на зеленый индикатор медицинского прибора на заднем плане. Три лампочки вспыхивали строго по очереди: левая, средняя, правая. Затем картинка на экране едва заметно, на миллисекунду, подернулась мелкой рябью, и цикл повторился. Левая, средняя, правая. Стрелка: раз, два, три — назад.

У меня перехватило дыхание. Это не была живая трансляция. Это была зацикленная, пущенная по бесконечному кругу иллюзия. Кто-то или что-то соткало это изображение доктора Хэрриса, наложило на него голос и заставило эту марионетку разговаривать со мной. Морок Артура начинал сбоить, ткань его фальшивого мира рвалась прямо на моих глазах.

— Рита, ты меня слышишь? — спросил Хэррис на экране, и его губы двигались в идеальной синхронизации со звуком, но секундная стрелка за его ухом продолжала свой безумный танец. — Почему ты молчишь?

Я медленно повернула голову к Артуру. Он сидел, уставившись на экран, и на его губах блуждала всё та же любящая, заботливая улыбка. Но теперь я видела подвох. Он не смотрел на доктора. Он внимательно, немигающим взглядом следил за моей реакцией. Он ждал, замечу ли я ошибку.

— Да, доктор, — сказала я, глядя прямо в черные бездны зрачков своего мужа. — Я вас слышу. Я просто подумала... какая красивая у вас ручка на столе.

На экране, прямо перед Хэррисом, лежал дорогой перьевой паркер.

— Спасибо, Маргарита. Это подарок коллег, — мгновенно отозвался голос.

Но доктор на видео даже не опустил взгляд на стол. Его глаза оставались направлены строго в объектив камеры, а секундная стрелка на стене за его спиной в очередной раз дернулась назад, стирая прожитое время.

Этот «сеанс связи» был создан только для одного — заставить меня поверить в собственное безумие и принять яд. Но они допустили ошибку. И теперь я знала наверняка: доктора Хэрриса не существовало.

Глава 7: Тяжелое лезвие

Когда пластиковая крышка ноутбука наконец опустилась, издав сухой, короткий щелчок, кухонный стол словно лишился единственного источника тепла. Хотя свет от экрана до этого был мертвенным, белым и резким, его исчезновение заставило серые сумерки кухни мгновенно сгуститься. Наступившая тишина оказалась настолько плотной, осязаемой и тяжелой, что я физически ощутила, как она давит на барабанные перепонки, вызывая глухой, нарастающий звон в ушах.

Артур не двигался. Он продолжал сидеть справа от меня, опасно близко. Его левая рука всё еще накрывала мою ладонь, и этот контакт ощущался как наложенный на голую кожу кусок сухого льда. Я не убирала руку. Я заставила свои пальцы оставаться расслабленными, послушными, мертвыми. Каждое неверное движение сейчас могло разрушить ту хрупкую маску покорности, которую я так бережно выстраивала.

— Ну вот видишь, — его голос прозвучал удивительно мягко, почти интимно, легко разрушая вакуум застывшей комнаты. — Доктор Хэррис полностью подтверждает мои слова, Рита. Твое сознание просто строит защитные барьеры, родная. Это естественная реакция на шок. Тебе не нужно бояться этой серой мглы за порогом, не нужно выбегать на крыльцо. Это всего лишь слепое пятно в твоем восприятии. Как только синапсы восстановятся, как только лекарство подействует, мир вокруг вернется на свое привычное место. Город, кондитерская старого Савельича, дороги, наши друзья — всё снова станет осязаемым, твердым, настоящим. Нужно просто набраться терпения. И довериться мне. Ты ведь доверяешь мне?

Он слегка повернул голову, и его огромные, угольно-черные зрачки, в которых полностью растворились серые радужки и белки, уставились на меня в упор. В них не было бликов от кухонной люстры. Они поглощали свет, как две миниатюрные черные дыры. На его безупречно красивом, бледном лице заиграла та самая заботливая, любящая улыбка, от которой у меня по затылку и лопаткам побежали ледяные мурашки.

Я смотрела на матовую поверхность закрытого ноутбука. Каждая фраза, которую только что произнесла марионетка на экране, каждая зацикленная секунда с дергающейся назад часовой стрелкой — всё это было соткано из его воли. Мой муж не просто ухаживал за мной после аварии. Он был единоличным архитектором этого места. Он удерживал меня здесь, заставляя верить, что мой разум сломан.

— Да, Артур. Ты, конечно, прав, — я заставила свои губы растянуться в ответной улыбке, хотя они казались чужими, онемевшими, словно сделанными из застывающего силикона. — Мне стало гораздо спокойнее после разговора с доктором. Я... я, наверное, зря паниковала утром из-за тумана на крыльце. Это просто игра разума, дурацкий приступ. Прости, что заставила тебя волноваться.

Артур внимательно, не мигая, всматривался в мои глаза. На долю секунды его зрачки сузились, словно наводя внутренний фокус, проверяя меня на искренность, а затем снова расширились. Напряжение в его плечах спало.

— Я рад, что ты всё понимаешь, любимая, — он медленно поднялся со стула.

Его движения снова были пугающе плавными, скользящими, беззвучными. Массивный дубовый стул под его весом даже не скрипнул, не сдвинулся ни на миллиметр по паркету.— Я отнесу компьютер в кабинет и спущусь в подвал, займусь термостатом. Нам нужно вернуть тепло в этот дом, раз уж погода так испортилась. Побудь здесь, на кухне, хорошо? Отдохни. Не выходи на улицу. Помни о своем слепом пятне.

Он взял ноутбук под мышку и направился к выходу. Его высокая, неестественно вытянутая фигура беззвучно скользила по темному коридору, словно плоская проекция на стене. Я сидела неподвижно, считая про себя секунды, улавливая отдаленный шорох его одежды. Из глубины дома донесся глухой, тяжелый стук — открылась, а затем закрылась дверь, ведущая на подвальную лестницу. Артур ушел вниз.

В ту же секунду я резко обернулась к кухонному столу. Мой взгляд, дикий и сфокусированный, упал на деревянную разделочную доску.

Там всё еще лежал большой кухонный нож, которым он утром срезал сухие ветки роз и резал овощи. Тяжелое, широкое лезвие тускло поблескивало в сером мареве, пробивающемся сквозь стекло окна. Прозрачный, липкий сок на металле уже полностью высох, превратившись в тонкую, блестящую и уродливую пленку.

Мои пальцы потянулись к рукояти сами по себе, повинуясь какому-то животному, первобытному инстинкту самосохранения. Если Артур — не человек, если вся моя жизнь здесь — это ловушка, мне нужно было хоть какое-то оружие. Хоть что-то острое, осязаемое, способное пробить эту фальшивую реальность, если он решит «сменить мою локацию».

Я схватила нож. Его пластиковая черная рукоять оказалась на удивление легкой, почти невесомой, словно ее выточили из пенопласта или пустотелого пластика, хотя само лезвие выглядело массивно и угрожающе. Мир вокруг меня экономил на деталях, которые я не должна была трогать.

Я быстро спрятала нож под тяжелый шерстяной кардиган, прижав холодную сталь к правому боку, и затаила дыхание, вжав голову в плечи. Холод металла мгновенно протрезвил мой затуманенный страхом мозг.

В этот момент из-за стен, прямо из фундамента дома, донесся новый звук.

Низкий, вибрирующий, утробный гул, который я раньше слышала только глубокой ночью, внезапно активизировался посреди бела дня. Дом мелко, лихорадочно задрожал. Пол под моими босыми ногами завибрировал так, словно под половицами закрутились тысячи крошечных шестеренок. Вода в моем стакане на столе подернулась мелкой, идеальной круговой рябью, но пузырек воздуха на самом дне по-прежнему оставался абсолютно неподвижным, намертво впаянным в структуру жидкости.

Артур начал менять что-то в самом основании этого места. Он перенастраивал этот мир прямо сейчас, там, в темноте подвала.

Я поняла, что это мой единственный, абсолютно последний шанс. Пока он находится внизу, пытаясь восстановить стабильность этой разрушающейся иллюзии, я должна осмотреть его кабинет. Та часть дома на втором этаже всегда была строго табуирована, заперта на замок без замочной скважины, который поддавался только его ледяным рукам. Но сейчас, когда ткань реальности сбоит, а дом ходит ходуном от гула, правила могли измениться. Там, за той дверью, скрывались ответы на всё: на расплавившееся радио, на зацикленного доктора и на серый туман, сожравший дорогу к городу.

Я сделала глубокий, судорожный вдох, покрепче прижала локтем рукоять ножа к ребрам и на цыпочках, стараясь не издавать ни звука, двинулась по дрожащему коридору к лестнице, ведущей наверх, к его запретной зоне.

Глава 8: Срез реальности

Каждая ступенька деревянной лестницы под моими ногами отзывалась мелкой, зудящей дрожью. Гул, шедший из подвала, становился всё более плотным, тяжелым, он забивал уши, словно я погружалась на огромную глубину. Я поднималась на второй этаж, прижимая локтем спрятанный под кардиганом нож. Сталь у правого бока была единственной осязаемой, твердой вещью в этом меняющемся доме.

Коридор второго этажа встретил меня звенящим, сероватым полумраком. Дверь кабинета Артура находилась в самом конце. На ней никогда не было привычной замочной скважины — только гладкая, ровная пластина из тусклого темного металла на месте ручки. Раньше я видела, как Артур просто прикладывал к ней свою бледную, ледяную ладонь, и дверь бесшумно отворялась.

Я подошла вплотную, с трудом сдерживая дыхание. Гул в стенах на мгновение затих, и в этой внезапной тишине я услышала, как за дверью кабинета что-то тихо, ритмично шуршит. Словно сухие листья перекатывались по полу от сквозняка. Но на улице не было ветра. Там вообще ничего не было, кроме серого, неподвижного небытия.

Я протянула дрожащую левую руку к металлической пластине. Моя кожа была теплой, живой. Что произойдет, если замок откажется впустить меня? Что, если Артур там, в подвале, мгновенно узнает о моей попытке?

Я зажмурилась и прижала ладонь к замку.

Металл под моими пальцами не был холодным. Он оказался жидким. Моя рука без малейшего сопротивления ушла вглубь пластины, словно я опустила её в чашу с теплой, густой ртутью. Я вскрикнула, попыталась выдернуть пальцы назад, но дверь кабинета с глухим, плотным щелчком сама поползла внутрь, увлекая меня за собой.

Я перешагнула порог и замерла, боясь сделать следующий вдох.

В кабинете Артура не было мебели. Здесь не стоял стол, на который он только что унес ноутбук. Не было книжных шкафов с медицинскими справочниками. Пространство комнаты было гораздо больше, чем казалось снаружи. Стены гостевой спальни и нашей ванной, которые должны были граничить с этим кабинетом, просто отсутствовали.

Половина пола в комнате была аккуратно выложена привычным паркетом, но ровно посередине древесина обрывалась, обнажая то, из чего на самом деле был сделан наш дом.

Вместо балок и перекрытий там, внизу, переплетались миллионы бледных, полупрозрачных волокон. Те самые нити гигантской грибницы, которые я видела ночью за окном. Они медленно, лениво пульсировали, и сквозь их полупрозрачные стенки текло то самое ядовито-серое вещество, которое я смывала в раковину. Эти нити прорастали сквозь стены, поднимались к потолку и держали на себе декорации нашей кухни, нашей спальни, наших ложных воспоминаний.

В самом центре этого сплетения, прямо над провалом в полу, в воздухе неподвижно висел тот самый серебристый ноутбук. Его крышка была открыта. На экране не было окна видеосвязи с доктором Хэррисом. Там, сменяя друг друга с бешеной скоростью, бежали ровные столбцы странных, угловатых символов, похожих на древние руны или искаженные медицинские формулы. И от экрана к стенам кабинета тянулись тонкие, едва заметные серые нити, словно пришивая эту мерцающую картинку к ткани пространства.

Я сделала шаг назад, чувствуя, как у меня кружится голова. Мир вокруг меня не просто разваливался. Он дописывался, регенерировал и удерживался в равновесии этим прибором.

Вдруг символы на экране ноутбука замерли. Все строчки окрасились в тревожный, багровый цвет. Из динамиков компьютера, заполняя всё огромное пространство пустого кабинета, раздался резкий, прерывистый писк медицинского монитора.

«Пииип… Пииип… Пииип…»

А затем сквозь этот писк прорвался тот самый тяжелый, шаркающий звук со стороны лестницы. Артур возвращался из подвала. Он поднимался на второй этаж. И его шаги теперь звучали одновременно со всех сторон — из-под пола, из-за бледных пульсирующих нитей, из самой темноты над моей головой.

Глава 9: Проводник из плоти и крови

Тяжелые, шаркающие шаги Артура гремели уже на верхней ступеньке лестницы. Звук двоился, троился, отражался от пульсирующих серых нитей под полом и давил на виски. Спрятаться в этом огромном, выпотрошенном кабинете было решительно негде — здесь не было ни шкафов, ни штор, только обрывок паркета и зияющая бездна впереди.

Я прижала кухонный нож к боку, чувствуя, как ладонь взмокла от пота. Сердце колотилось так дико, что казалось, оно вот-вот разорвет ребра. Еще секунда — и Артур переступит порог. Он увидит меня здесь, посреди своей обнаженной, пугающей изнанки.

Вдруг из темноты, в самом дальнем углу кабинета, где бледные волокна грибницы сплетались особенно густо, донеслось тихое, утробное рычание.

Я вздрогнула и обернулась. Из серого марева, тяжело дыша, на паркет выскочил крупный золотистый ретривер. Его шерсть — яркая, пшеничного оттенка — казалась единственным цветным, живым пятном в этой монохромной гробнице. Собака тяжело дышала, ее розовый язык вывалился набок, а умные, янтарные глаза были полны самого настоящего, человеческого страха.

Рэй.

В моей голове мгновенно вспыхнул осколок памяти: мы купили его за год до аварии, совсем щенком. Я помнила, как он грыз мои домашние тапочки и как сладко пахла его шерсть после прогулки под дождем. Но последние три месяца в этом доме его не было. Артур сказал мне, что Рэй убежал в лес в ту самую ночь, когда наша машина вылетела в кювет. Он утверждал, что пес погиб.

Пес подбежал ко мне, ткнулся мокрым, горячим носом в мою дрожащую ладонь и сильно потянул за край шерстяного кардигана, увлекая за собой назад, в темноту угла. Его тело было теплым. Самым настоящим. От него исходил родной, живой запах собачьей шерсти и подсохшей травы — запах, которого так не хватало этому стерильному дому.

— Ну же, мальчик, — прошептала я, едва сдерживая слезы.

Рэй пролез сквозь густую завесу свисающих с потолка серых нитей, и я нырнула вслед за ним. Волокна коснулись моего лица — они были липкими, влажными и противно скользкими, как паутина в старом подвале. Мы оказались в узкой, скрытой нише, образованной изломом стен.

В ту же секунду дверь кабинета открылась.

Артур вошел. Через щель между волокнами я видела его силуэт. Он казался неестественно высоким, его плечи были перекошены, а движения стали дергаными, ломаными. Он подошел к парящему в воздухе ноутбуку, на экране которого багровые символы продолжали свой бешеный бег. Писк медицинского монитора стал резать слух.

Артур протянул руку к клавиатуре. Его пальцы удлинились, став похожими на бледные паучьи лапы. Он быстро нажал несколько клавиш, и писк прекратился. Символы на экране снова стали блекло-серыми. Гул в стенах дома мгновенно утих, и паркет под моими босыми ногами перестал вибрировать. Мир снова стабилизировался.

Рэй рядом со мной весь сжался, прижав уши к голове. Он не лаял. Он словно понимал, что любой звук будет стоить нам жизни. Пес тихо, едва слышно поскуливал, и я изо всех сил прижала его к себе, зарывшись пальцами в его теплую, мягкую шерсть. Эта собака была здесь единственной связью с реальностью. Если Артур стер весь мир вокруг, то Рэя он стереть не смог. Или пес пробрался сюда извне, через прорехи в тумане.

Артур медленно повернулся спиной к компьютеру и оглядел пустой кабинет. Его огромные черные глаза сканировали пространство. Он замер, прислушиваясь. На его лице не было ни злости, ни удивления — только холодный, расчетливый анализ.

— Рита, — позвал он. Голос его теперь звучал ровно, как на кухне, но я уже знала, какая бездна скрывается за этой мягкостью. — Завтрак остывает. Не заставляй меня искать тебя.

Он постоял еще несколько секунд, затем повернулся и плавно, без единого звука вышел из кабинета, прикрыв за собой тяжелую дверь.

Я опустила голову и посмотрела на пса. Рэй поднял на меня свои преданные глаза, лизнул меня в щеку, и по моей коже разлилось настоящее, забытое тепло.

— Мы выберемся отсюда, слышишь? — прошептала я ему в самое ухо, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Мы обязательно выберемся вместе.

Пес тихонько вильнул хвостом, словно соглашаясь. Я еще не знала, что Артур никогда не прощает ошибок, и что за эту короткую передышку нам обоим придется заплатить самую страшную, невообразимую цену.

Глава 10: Ловушка для тени

Я ждала в нише за липкими серыми нитями еще минут десять, изо изо всех сил вжимаясь спиной в холодный излом стены. Моя левая рука глубоко зарылась в густую шерсть Рэя. Пес сидел неподвижно, его горячий бок ритмично вздымался и опускался, согревая мои онемевшие пальцы. От него исходило то самое земное, тяжелое тепло, которое доказывало: я еще не окончательно растворилась в этом кошмаре.

Когда гул внизу окончательно стих, а из коридора перестал доноситься даже призрачный намек на шорох, я решилась.

— Тихо, мальчик, очень тихо, — едва слышным выдохом приказала я.

Рэй у умных янтарных глазах отразился блеклый свет парящего ноутбука. Пес послушно пригнул голову и первым проскользнул сквозь скользкую завесу волокон. Я последовала за ним, стараясь не смотреть на багровеющие строчки на экране компьютера, которые всё еще продолжали лениво сменять друг друга. Мы выскочили в коридор второго этажа. Гладкая защелка на двери кабинета за нашими спинами закрылась сама собой — бесшумно, словно закрылось веко.

Мне нужно было спрятать его. Спрятать там, куда Артур никогда не заходил, потому что эта комната была памятником его собственной, тщательно симулируемой скорби.

Бывшая детская комната. Самый конец левого крыла коридора.

Я толкнула блеклую дверь с вертикальными полосами. Ручка, которая еще утром казалась расположенной слишком высоко, сейчас поддалась без усилий, но латунь обожгла пальцы знакомым могильным холодом. Внутри комнаты царил вечный полумрак. Здесь стояла лишь пустая деревянная кроватка без матраса и несколько коробок, покрытых ровным слоем серой пыли.

Рэй уверенно зашел внутрь, покрутился на месте и улегся в углу, за коробками, положив тяжелую голову на лапы. Он посмотрел на меня с такой бесконечной, преданной грустью, что у меня сжалось сердце.

— Сиди здесь. Я принесу тебе воды, — прошептала я, целуя его в мягкий лоб. Пес тихонько шевельнул кончиком хвоста, подняв маленькое облако пыли.

Я закрыла дверь и как можно спокойнее пошла вниз, на кухню. Нож под моим кардиганом продолжал тяжело давить на ребра.

Артур уже ждал меня. Он сидел за столом в той же позе, в какой я оставила его перед «сеансом связи». Перед ним стояла нетронутая тарелка с идеальными, глянцевыми дольками томатов. Когда я вошла, он поднял голову. Его огромные черные глаза, полностью лишенные белков, казалось, заглянули мне под кожу.

— Ты долго мыла руки, Рита, — ровно произнес он. Его баритон был безупречен. — И от тебя пахнет… по-другому.

Мой пульс подскочил, ударив в виски. Я подошла к раковине, спиной к нему, и включила воду, чтобы скрыть дрожь в голосе.— В кладовой было очень пыльно, Артур. Я испачкала кардиган. Мне пришлось чистить его наверху.

— Понимаю, — отозвался он. Раздался тихий звук — это его вилка коснулась фарфора. — Но пыль в этом доме не имеет запаха, Рита. А от тебя пахнет псиной. Старой, мокрой шерстью.

Вода из крана хлынула сильнее, но этот шум не мог заглушить ледяную панику, которая сковала мои легкие. Он знал. Или его мир зафиксировал появление чужеродного объекта.

— Тебе кажется, Артур, — я выключила кран, вытерла руки полотенцем и повернулась к нему, заставляя себя смотреть прямо в его черные бездны. — Это, наверное, те самые обонятельные галлюцинации, о которых говорил доктор Хэррис. Мой мозг просто дорисовывает запахи из прошлого. Помнишь? У нас ведь когда-то был пес.

Артур замер с вилкой в руке. Его лицо на секунду превратилось в абсолютно неподвижный манекен. В тишине кухни я отчетливо услышала, как наверху, на втором этаже, раздался короткий, приглушенный стук — словно Рэй в детской случайно задел лапой деревянную коробку.

Артур медленно повернул голову к потолку. Его левое ухо слегка дернулось, улавливая вибрацию звука.

Я затаила дыхание, крепче прижимая локоть к рукояти ножа под одеждой. В эту секунду я поняла: если он поднимется наверх, я ударю его. Острая сталь — это всё, что отделяло нас с Рэем от полного уничтожения в этой беззвучной, удушающей клетке.

Глава 11: Зона слепых зеркал

Артур медленно опустил голову. Его взгляд снова сфокусировался на мне, но в этой черноте зрачков больше не было даже симуляции тепла. Лицо мужа оставалось гладким, застывшим, словно под кожей отключились все мимические мышцы.

— Да, — тихо произнес он, и его вилка с сухим стуком упала на фарфоровую тарелку. — Ложные воспоминания. Мозг цепляется за фантомы, когда реальность становится слишком болезненной. Ешь, Рита. Тебе нужны силы.

Я послушно села напротив него и взяла вилку. Руки ходили ходуном, а кухонный нож, спрятанный под кардиганом, больно врезался в ребра при каждом глубоком вдохе. Я заставила себя проглотить кусок безвкусного, водянистого огурца. Еда казалась сделанной из мокрого мела.

Как только Артур поднялся, чтобы убрать тарелки, я поняла, что правила игры изменились. Он не пошел в подвал. Он начал методично обходить дом, комната за комнатой, двигаясь пугающе медленно.

Я воспользовалась моментом, когда он зашел в дальнюю гостевую спальню, и проскользнула в ванную комнату на первом этаже. Мне нужно было набрать воды для Рэя. Но едва я переступила порог, как из моей груди чуть не вырвался крик.

Зеркала над раковиной не было.

На стене, где еще вчера висело тяжелое полотно в круглой раме, теперь красовался идеально ровный, чистый прямоугольник серой, голой штукатурки. Ни осколков на полу, ни следов креплений, ни пыли. Зеркало не разбили и не сняли — его словно аккуратно вырезали из самой ткани реальности, оставив лишь пустое место.

Я выскочила в коридор и бросилась к ростовому зеркалу в прихожей. Пусто. На стене белел ровный след выцветших полос обоев.

— Я убрал их, родная, — тихий голос Артура раздался из темноты дверного проема гостиной. Он стоял там, заложив руки за спину, окутанный серым полумраком. — Вчера ночью у тебя был тяжелый приступ. Ты кричала, что твое отражение пытается задушить тебя, и бросила в стекло пиалу. Ты сильно порезала ладонь, Рита. Я не хочу, чтобы ты снова навредила себе.

Я машинально посмотрела на свою правую руку. На ладони не было ни царапины. Никаких бинтов, никаких шрамов. Кожа была девственно чистой.

— Но у меня нет порезов, Артур, — прошептала я, пятясь к лестнице.

— Твой разум блокирует воспоминания о боли, чтобы защитить тебя, — он сделал шаг вперед, и из его груди снова донесся этот монотонный, низкий гул трансформатора, который заставил половицы под моими ногами мелко задрожать. — Не смотри на стены, Рита. Смотри на меня. В этом доме нет ничего, кроме меня.

Я не выдержала, развернулась и бросилась вверх по лестнице, почти взлетая по ступеням. Мне нужно было проверить Рэя. Если Артур начал стирать отражения, чтобы я не видела прорех в его маске, то живая, теплая собака в заброшенной детской была в смертельной опасности.

Я тихо приоткрыла дверь детской. Рэй сидел в углу, тяжело дыша. Его янтарные глаза светились в полумраке комнаты. Я подбежала к нему, опустилась на колени и протянула пластиковый стаканчик с водой, который успела схватить на кухне.

Пес жадно начал лакать. Но едва первые капли его слюны упали на деревянный пол, паркет под ним жалобно затрещал. Вода, коснувшись досок, мгновенно потемнела и превратилась в ту самую густую, ядовито-серую ртуть. Она начала медленно прожигать дерево, уходя тонкими струйками вглубь перекрытий. Живая природа Рэя, его плоть и биологические жидкости разрушали этот фальшивый мир, как сильная кислота.

Рэй испуганно отпрянул в сторону, прижав уши к голове и издав короткий, приглушенный скулёж.

А снизу, из глубины коридора первого этажа, донесся тяжелый, мерный стук. Артур начал подниматься по лестнице. Его шаги больше не были бесшумными. Каждое прикосновение его ног к ступеням отзывалось в стенах дома глухим, металлическим эхом, словно по дереву били чугунным молотом. Он шел за нами. Охота началась.

Глава 12: Ночной дозор манекена

Тяжелый, металлический грохот шагов Артура замер у самой двери детской. Я сидела на полу, намертво прижав Рэя к себе. Моя ладонь до боли сжимала его теплую морду, не давая псу издать ни звука. Сквозь тонкую шелковую пижаму я чувствовала, как бешено колотится его сердце. Второе живое сердце в этом замерзающем доме.

За дверью воцарилась мертвая, звенящая тишина. Латунная ручка медленно, на миллиметр, поползла вниз. Она заскрежетала так, словно внутри нее перемалывались кости.

Я зажмурилась, готовая выхватить нож из-под кардигана и броситься вперед, как только дверь откроется. Но ручка внезапно замерла в полупозиции. Из коридора донесся тихий, протяжный вздох Артура, лишенный какого-либо тепла, и его шаги медленно двинулись дальше — в сторону нашей общей спальни.

Он оставил нас. На этот раз.

Ночь опустилась на дом внезапно, словно кто-то просто выключил свет на съемочной площадке. Серый туман за окном детской снова стал угольно-черным небытием. Я поняла, что не смогу оставить Рэя здесь одного. Если я уйду, Артур вернется посреди ночи и сотрет его, как сотрет зеркала в коридоре. Мне пришлось заставить пса пойти со мной. Он двигался как тень, ступая мягкими лапами по холодному, крошащемуся паркету.

Когда мы вошли в спальню, Артур уже лежал в постели.

Он лежал на спине, идеально прямо, вытянувшись под тяжелым пуховым одеялом, словно покойник в гробу. На нем была чистая белая рубашка. Самое страшное было в том, что он не спал. Его огромные черные глаза были широко открыты и уставлены в потолок. В комнате царил полумрак, но я отчетливо видела, что его веки даже не подрагивали. Он не моргал.

Я сделала знак Рэю, и умный пес мгновенно скользнул под кровать, затаившись в густой, пахнущей пылью темноте под матрасом. Я аккуратно, стараясь не потревожить простыни, легла на свой край постели.

Всю ночь дом вибрировал от низкого, утробного гула, шедшего из подвала. Но еще страшнее был сам Артур.

Где-то в районе двух часов ночи его губы зашевелились. Он не поворачивал головы ко мне, его взгляд оставался прикованным к темному потолку. Из его горла потек тихий, монотонный, лишенный интонаций шепот. Но это были не слова любви или бреда. Это были медицинские термины, которые он повторял без остановки, словно заевшая пластинка.

— ...Гематома левой теменной доли... деструкция синаптических связей... угнетение дыхательного центра... глубина комы три по шкале Глазго... отключение коры... поддержание вегетативного статуса...

От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Кома? Какая кома? Чья? Его шепот звучал как зачитывание чужой медицинской карты в реанимации. Каждое слово падало во мрак комнаты, как капля тяжелой, ледяной воды.

Я лежала на боку, боясь сделать даже самый короткий вдох. Моя рука свесилась с края кровати, и в темноте я нащупала теплую, сухую шерсть Рэя. Пес лежал прямо под моей ладонью. Он мелко дрожал от этого шепота, но не издавал ни звука. Мы оба были заперты в одной постели с монстром, который всю ночь читал заупокойную молитву по нашему разуму, не закрывая своих бездонных черных глаз.

Глава 13: Сжатие геометрии

Когда серое, белёсое марево нового утра окончательно заполнило спальню, Артура на постели уже не было. Он исчез так же беззвучно, как и каждую ночь до этого, оставив после себя лишь ледяной, почти осязаемый холод на идеально ровной простыне. На ткани не осталось ни единой складки, ни единого залома, словно человек, лежавший здесь несколько часов назад, не обладал весом или физической плотью.

Я скатилась с кровати, чувствуя, как от многочасовой, судорожной неподвижности невыносимо ломит суставы. Изголодавшийся по глотку свежего воздуха разум требовал действий. Липкий страх, сковывавший меня всю ночь, под воздействием дневного — если этот тусклый свет можно было назвать дневным — марева превратился в глухую, отчаянную решимость.

— Рэй, — тихо, едва слышным выдохом позвала я, опускаясь на колени перед краем кровати. — Рэй, ко мне, мальчик. Пожалуйста.

Из-под нависающего тяжелого покрывала медленно, с опаской показалась пшеничная морда. Пес тяжело, со свистом вздохнул. Его умные янтарные глаза смотрели на меня со смесью безграничной преданности и глубокой, почти человеческой усталости. Когда он выполз целиком, у меня сжалось сердце: я заметила, что его некогда яркая, блестящая шерсть в некоторых местах подернулась блеклым, серым налетом, похожим на сухую цементную пыль.

Этот дом высасывал жизнь не только из меня. Он медленно, слой за слоем, растворял саму биологическую суть пса, который посмел нарушить его стерильные, фальшивые законы. Живая кровь и плоть Рэя были чужеродным вирусом в этой ледяной системе, и система пыталась его переварить.

Я проверила кухонный нож — он по-прежнему послушно лежал под кардиганом, прижатый локтем к правому боку. Сталь слегка согрелась от тепла моего тела, и это пугало меня больше всего. В мире, где всё постепенно становилось ледяным, нож казался единственной вещью, способной зафиксировать реальность.

Мы тайно выскочили в коридор второго этажа. Мне нужно было вернуть Рэя в его прежнее укрытие в детской комнате до того, как Артур поднимелся снизу или выйдет из своего логова. Но едва я сделала три шага по скрипучему паркету, как мир вокруг меня качнулся. Моё сердце пропустило удар.

Коридор изменился. Он стал короче. Намного короче.

Правое крыло коридора, где раньше располагались две просторные гостевые спальни, небольшая библиотека с камином и выход на открытый балкон, теперь заканчивалось тупиком. Глухой, идеально ровной стеной, покрытой теми же блеклыми полосатыми обоями. Две дубовые двери, латунные ручки, картины в тяжелых рамах — всё это просто исчезло, словно их никогда не существовало на чертежах этого здания. Пространство дома сжималось, как закрывающаяся диафрагма старого фотоаппарата, безжалостно отсекая всё, что не использовалось в данный момент.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Мой разум лихорадочно пытался зацепиться за логику: «Если Артур урезает дом, значит, у него не хватает сил. Его симуляция, его морок слабеет. Он не успевает прорисовывать детали».

Я бросилась в левое крыло, судорожно увлекая за собой Рэя. Дверь бывшей детской комнаты, к моему ужасу, теперь находилась не в самом конце прохода, а всего в паре метров от лестничного пролета. Наш дом спешно избавлялся от лишних квадратных метров, ужимая декорации до размеров крошечной, удушающей клетки вокруг меня одной.

Я толкнула латунную ручку детской и шагнула внутрь. Комната тоже деформировалась. Пространство сузилось до размеров тесного, темного чулана. Пустая детская кроватка, которая раньше стояла у окна, теперь была втиснута в самый угол, вплотную к стене, и за ней не осталось места для коробок с пылью. Окно стало уже, а за стеклом плотной стеной стояла всё та же бесформенная серая масса.

Но самое страшное было не это. От противоположной стены, прямо из-за тонких обоев, доносился отчетливый, частый и сухой звук.

«Щелк… щелк… щелк…»

Это был звук клавиш. Кто-то с бешеной скоростью, монотонно и без остановок набирал текст на клавиатуре прямо с той стороны стены. Но по первоначальной планировке дома за этой стеной не должно было быть никаких помещений — там находился фасад здания и глухой туман улицы.

Я замерла посреди сузившейся комнаты, чувствуя, как волосы на затылке шевелятся от ужаса. Геометрия дома была сломана окончательно. Детская комната в результате сжатия теперь вплотную, без единого сантиметра зазора, прижалась к скрытому кабинету Артура. К той самой комнате, где парил серебристый ноутбук и бежали багровые строки.

Рэй подошел к стене, откуда доносился стук клавиш. Он низко опустил голову, почти прижался мордой к плинтусу, припал на передние лапы и глухо, утробно зарычал. Шерсть на его загривке встала дыбом, а хвост замер, натянутый как струна. Он чувствовал врага. Он чувствовал ту чудовищную изнанку, которую я увидела вчера.

Стук клавиш за стеной резко прекратился. Наступила мертвая, парализующая тишина. Такая тишина бывает перед ударом молнии.

Я замерла, боясь сделать даже самый короткий вдох, и в этой тишине прямо из-за тонких полосатых обоев раздался ровный, монотонный голос Артура. Он говорил не со мной. Он говорил в пустоту, и его слова, усиленные странным металлическим эхом, заставили меня похолодеть до самых костей:

— Объект демонстрирует новые очаги чужеродного сопротивления. Внутренние маркеры памяти повреждены неизвестным биологическим фактором. Требуется принудительное сокращение операционного периметра и изоляция критических зон. Начало фазы слияния через тридцать секунд.

Я в панике схватила Рэя за кожаный ошейник и силой, сдирая ногти, оттащила его от стены.

Дом вокруг нас издал тяжелый, натужный, металлический треск, словно ломались невидимые ребра гигантского живого существа. Углы детской комнаты начали медленно, на глазах, заваливаться внутрь. Пол под ногами пошел легкой волной, а вертикальные полосы на обоях искривлялись, ломаясь в местах стыков и теряя строгую геометрию. Окружающая реальность больше не справлялась с нагрузкой. Она трещала по швам.

Артур за стеной методично вырезал из этого мира кусок за куском, подбираясь к нашей последней тайне. И если мы не найдем выход из этой сужающейся ловушки прямо сейчас, следующая комната, которую он сотрет, станет нашей общей могилой.

Глава 14: Тяжелая вода

Мы выскочили из деформирующейся детской в ту самую секунду, когда потолочный плинтус над нашими головами с сухим, костяным хрустом лопнул пополам. Из образовавшейся щели не посыпалась штукатурка. Оттуда потянулись густые, влажные серые волокна, жадно нащупывая пустоту сжавшейся комнаты. Рэй вылетел в коридор первым, его когти скребли по паркету, оставляя глубокие, уродливые борозды. Я захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, тяжело и прерывисто дыша.

Прямо передо мной, в конце укоротившегося коридора, стоял Артур.

Он вышел из своего кабинета — вернее, из того пространства, которое теперь заменяло ему кабинет. В его руках был поднос, на котором стоял высокий прозрачный стакан, наполненный чистой, на первый взгляд, водой, и лежала новая порция лекарств. Он двигался ко мне своей обычной, пугающе плавной походкой, но теперь его силуэт казался еще более вытянутым, а плечи — неестественно узкими.

— Ты снова блуждаешь по дому без моего разрешения, Рита, — его голос разлился по коридору ровным, убаюкивающим потоком. — И ты снова не одна. Ты таскаешь за собой тень своего безумия.

Рэй, стоявший у моих ног, мгновенно припал к полу. Его уши плотно прижались к голове, губы поползли вверх, обнажая белые клыки, а из груди вырвался низкий, вибрирующий, утробный рык. Он рычал на Артура открыто, впервые за всё время, и этот звук заставил стены дома мелко задрожать. Пес защищал меня. Он понимал, что маска идеального мужа окончательно дала трещину.

Артур остановился в двух шагах от нас. Он даже не взглянул на собаку, словно для него пса просто не существовало в этой системе координат. Его огромные черные глаза, поглотившие остатки радужки, зафиксировались на моем лице.

— Доктор Хэррис скорректировал терапию, — Артур протянул мне стакан. — Пей, Рита. Это стабилизирует твой синаптический фон. Это уберет лишние шумы в твоей голове.

Я медленно протянула дрожащую руку и взяла стакан за стеклянные края. В ту же секунду мои пальцы едва не разжались от неожиданности. Стакан с прозрачной жидкостью весил так, словно его до краев наполнили расплавленным свинцом или чугуном. Мое запястье судорожно напряглось, удерживая эту невероятную, противоестественную тяжесть. Вода внутри стакана не колыхалась. Она оставалась идеально гладкой, мертвой, словно застывшее стекло. Это вещество было слишком плотным для нашего мира. Это была концентрированная доза того самого серого небытия, призванная окончательно залить мой угасающий разум.

— Я не хочу пить это, Артур, — тихо, но твердо сказала я, медленно опуская руку. Тяжелый стакан тянул мои плечи вниз, к полу.

— У тебя нет выбора, родная, — на его губах снова появилась эта безупречная, любящая улыбка, но глаза оставались мертвыми черными безднами. — Если ты не примешь лекарство, я не смогу удерживать периметр. Дом распадется. И ты останешься один на один с тем, что находится там, за окнами. Ты не выдержишь этой пустоты. Пей.

Рэй рядом со мной зарычал еще громче, и в этот момент на деревянных досках пола вокруг лап пса начали проступать темные, влажные пятна. Его живое тепло, его ярость прожигали фальшивую структуру коридора. Дом затрещал, и полосатые обои на стенах начали медленно, словно под воздействием невидимого пламени, потихоньку обугливаться и осыпаться серой золой.

Я крепче сжала рукоять ножа под кардиганом другой рукой. Время уговоров и пряток закончилось. Мы стояли в сужающемся коридоре, и тяжелая, свинцовая вода в моем стакане была последним предупреждением перед тем, как этот фальшивый мир рухнет окончательно.

Глава 15: Осколки чужого времени

Тяжесть стакана, который я держала в онемевшей руке, продолжала нарастать с каждой секунду. Прозрачная, идеально гладкая жидкость внутри стеклянных стенок весила уже не как кусок свинца, а как монолитный базальтовый камень. Мое запястье судорожно свело судорогой, суставы пальцев побелели от неестественного напряжения, а сухожилия на руке натянулись так сильно, что готовы были лопнуть с сухим треском. Вода внутри не колыхалась, не шла рябью от моей дрожи — она оставалась неподвижной, мертвой, словно застывший оптический клей.

Артур стоял в двух шагах от меня. Его высокая, перекошенная фигура замерла в укоротившемся коридоре, и от него веяло таким сильным, удушающим холодом, что мое дыхание срывалось на рваные, хриплые выдохи, оставляя в воздухе едва заметные серые хлопья пара.

— Ну же, Рита, — его голос лился ровно, без единой человеческой интонации, словно звук шел не из его гортани, а транслировался из пустых углов этого сжимающегося дома. — Пей. Это последний сеанс стабилизации. Доктор Хэррис не сможет помочь тебе, если ты продолжишь впускать в систему этот чужеродный шум. Твой мозг разрушается без капсул.

Он протянул свою длинную, бледную руку, намереваясь насильно поднести стакан к моим губам. Его пальцы, лишенные естественных складок и ногтевых лунок, медленно приближались.

Рэй у моих ног выдал такой оглушительный, яростный рык, что тонкие полосатые обои на стенах коридора лопнули сразу в нескольких местах. Под лапами пса паркет уже не просто темнел — древесина обугливалась, превращаясь в вязкую, кипящую серую ртуть, которая с тихим шипением проедала перекрытия второго этажа. Живая природа собаки, ее ярость и тепло разрушали этот фальшивый мир.

В этот момент внутри меня что-то окончательно сломалось. Страх, который удушал меня все эти недели, выгорел, оставив после себя лишь чистую, ледяную ненависть к существу, стоявшему передо мной.

Я не стала пить. Я со всей силы, на какую была способна моя сведенная судорогой рука, швырнула этот невероятно тяжелый стакан не в лицо Артуру, а прямо под ноги — туда, где паркет уже превращался в серую жижу.

То, что произошло дальше, не поддавалось законам земной физики.

Стакан не разбился с привычным звоном. Свинцовая вода, коснувшись пола, сработала как кумулятивный заряд. Раздался глухой, утробный взрыв, который заставил весь дом содрогнуться от фундамента до крыши. Но это был взрыв не огня, а пустоты. Прозрачная жидкость мгновенно расширилась, превращаясь в воронку абсолютного черного небытия, которая начала жадно втягивать в себя фальшивые дубовые доски, стены и сам воздух.

Пол под моими ногами провалился.

Я вскрикнула, теряя опору, и полетела вниз, в темноту первого этажа. Но я падала не одна — вместе со мной в этот прорыв рухнул Рэй. В падении я успела мертвой хваткой вцепиться пальцами в его густую, жесткую шерсть. Мы летели сквозь слои ломающихся декораций: мимо нас проносились обрывки обоев, куски несуществующих балок, блеклые полосы и серые, влажные волокна грибницы, которые с сухим треском лопались от нашего веса.

Удар о пол первого этажа вышел на удивление не больно — мы приземлились на гору старых, полуистлевших картонных коробок в кладовой под лестницей. Фонарик на моем телефоне, который лежал в кармане, самопроизвольно включился, прорезая плотную, пыльную темноту узким желтым лучом.

Я тяжело закашлялась, глотая стерильную, сухую пыль. Рэй был рядом — он тяжело дышал, его бок ритмично вздымался, а янтарные глаза испуганно метались по сторонам. Но он был цел.

Сверху, из пробитого потолка кладовой, медленно капала густая, серая ртуть, с шипением растворяя картонные коробки вокруг нас. Гул из подвала, до этого бывший лишь фоном, теперь превратился в сплошной, оглушительный рокот, от которого вибрировали сами кости моего черепа.

Я попыталась подняться, опираясь рукой о пол, и мои пальцы наткнулись на что-то твердое, угловатое, скрытое под слоем старых курток. Это был не радиоприемник — тот расплавился у меня на глазах несколько дней назад. Это была старая, потемневшая от сырости картонная обувная коробка, которую взрыв на втором этаже выбросил из глубины завала.

Дрожащими руками, подсвечивая себе экраном телефона, я сорвала крышку. Внутри лежали старые вещи, которые Артур никогда мне не показывал. Там были мои старые наручные часы с разбитым стеклом — их стрелки стояли намертво, и это были не те три секунды ложного доктора Хэрриса. Там лежала связка старых ключей — настоящих, ржавых, без серебряного брелока.

Но мое внимание привлек небольшой пластиковый прямоугольник. Старая аудиокассета с полуразрушенной магнитной лентой, на которой маркером было коряво написано: «Рита. Запись разговора перед выездом».

В углу кладовой, среди хлама, сиротливо стоял старый магнитофон — пыльный, с механическими кнопками, которые нужно было нажимать с усилием. Я поняла, что это мой последний шанс услышать настоящую реальность до того, как Артур спустится сюда и сотрет эту коробку вместе с нами.

Я вставила кассету в слот, до упора вдавила пластиковую кнопку «Play».

Магнитофон издал тяжелый, натужный скрип. Пленка закрутилась, и из динамика, пробиваясь сквозь страшный, грязный шторм аналоговых помех, донеслись голоса. Это были наши голоса. Мой и Артура. Но они звучали совершенно иначе. В них не было этой пугающей, манекенной вежливости. Они были живыми. Сломленными. Испуганными.

— ...Артур, останови машину! Пожалуйста, прекрати! — кричал мой собственный голос из динамика, и в нем было столько подлинного, животного отчаяния, что я невольно сжала кулаки. — Ты сошел с ума! То, что ты делаешь в своей лаборатории — это преступление! Ты не можешь проводить этот эксперимент на мне!

— Рита, замолчи! — голос Артура на записи сорвался на яростный, хриплый крик. В нем не было и следа того бархатистого, убаюкивающего баритона, к которому я привыкла в этом доме. — Ты ничего не понимаешь! Твой мозг угасает! Если я не подключу тебя к синаптическому ядру, от твоей личности через неделю ничего не останется! Я спасаю тебя! Я строю для тебя безопасный периметр!

— Это не спасение, Артур! Это тюрьма! Ты стираешь мою жизнь! — кричала я на записи. — Посмотри на приборы, пульс падает... Артур, тормози, впереди грузовик!..

На этом моменте запись прервалась оглушительным, страшным звуком скрежета ломающегося металла, визгом тормозов и долгим, протяжным писком медицинского монитора — точно таким же, какой я слышала из радиоприемника и ноутбука. Прямая линия.

А затем сквозь этот писк на кассете донесся тихий, плачущий, абсолютно человеческий шепот Артура:— Нет... нет... Рита, дыши... Я соберу этот мир заново. Я пропишу каждую комнату. Я не отпущу тебя в эту пустоту...

Пленку в магнитофоне внезапно зажевало с сухим, трескучим звуком. Прибор задымился, и из его щелей поползла знакомая серая жижа, уничтожая последнюю улику.

Я сидела на полу кладовой, а по моим щекам текли горячие, соленые слезы. Настоящие слезы. Читатель, который следил за идеальным, пугающим Артуром все эти главы, теперь видел изнанку его чудовищной, эгоистичной любви. Он не был просто мистическим монстром или хладнокровным убийцей. Он был безумным ученым, который запер мою угасающую душу в этой карманной реальности, чтобы не оставаться одному в пустом мире. Но его любовь была удушающей, она стирала меня, превращая в послушную куклу.

— Рита, — тяжелый, знакомый голос раздался прямо над пробитым потолком кладовой.

Я подняла голову. В проломе, окруженный сизым дымом и свисающими нитями грибницы, стоял Артур. Его лицо больше не улыбалось. Оно было абсолютно серым, а из его левой глазницы медленно вытекала струйка прозрачного кухонного сока.

— Ты сломала геометрию, — тихо сказал он. — Ты уничтожила пятнадцать процентов кода этого сектора. Теперь мне придется стереть этот этаж целиком вместе с твоей собакой. Выходи.

Рэй прижался ко мне, и я почувствовала, как его крупное тело дрожит. Я крепче сжала кухонный нож, спрятанный под кардиганом. Мы находились на самом дне разрушающегося дома, где правила игры были стерты вместе с паркетом.

Глава 16: Дыхание пустоты

Задняя стена кладовой, сложенная из старых сосновых досок, мелко и лихорадочно вибрировала в такт нарастающему рокоту подвала. Я прижалась к ней лопатками, чувствуя, как сквозь тонкую ткань пижамы пробивается неестественный, мертвый холод. Сверху, из рваного пролома в потолке, Артур смотрел на нас своей левой глазницей, из которой продолжала сочиться прозрачная, густая жидкость. В его фигуре больше не было человеческой гибкости — он застыл, превратившись в гротескное изваяние из серого камня, контролирующее остатки пространства.

Рэй глухо, прерывисто заскулил, перебирая лапами по груде картонных коробок. Его пшеничная шерсть на загривке стала почти полностью серой, словно ее присыпало пеплом. Пес слабел. Пространство первого этажа вокруг нас начало бледнеть, терять жесткость и текстуру, превращаясь в плоский, невыразительный рисунок на мокрой бумаге.

Я поняла, что если мы останемся здесь еще на минуту, Артур просто закроет этот сектор, как закрывают ненужную вкладку в браузере, и мы с Рэем растворимся в его серой ртути.

Я выхватила нож из-под кардигана. Металл рукояти, который раньше казался невесомым, теперь налился свинцовой тяжестью, словно сопротивляясь моим действиям. Со всей силы, вкладывая в удар остатки своего земного страха и ярости, я вогнала острие в сосновую доску задней стены кладовой.

Сталь вошла в дерево на удивление легко, словно я проткнула гнилой арбуз. Из разреза не посыпались щепки. Вместо них из щели с тихим, свистящим звуком повалил сизый, морозный туман. Древесина вокруг лезвия мгновенно начала крошиться, превращаясь в труху и обнажая то, что находилось за пределами дома.

Там не было двора. Там дышало небытие.

Серая, бесформенная масса перекатывалась прямо за обшивкой кладовой. Но в этой массе, в отличие от утреннего тумана на крыльце, я отчетливо увидела бледные, светящиеся нити, которые тянулись от фундамента дома в бесконечную даль. Они напоминали рельсы или спасительные провода, уходящие туда, где кассета зафиксировала страшный звук автомобильной катастрофы. К настоящему миру. К реальной больничной койке, где мое физическое тело продолжало бороться за жизнь.

— Рита, остановись, — голос Артура сверху прозвучал прямо у моего уха, хотя он продолжал стоять в проломе потолка. — За пределами этого периметра нет кислорода для твоей души. Ты распадёшься через секунду после того, как перешагнешь черту. Я создал это место, чтобы спасти тебя. Вернись в спальню.

Он протянул руку вниз. Его бледная ладонь удлинилась, проходя сквозь метры пустоты кладовой, словно резиновый жгут. Ледяные пальцы коснулись воротника моего кардигана. На ткани мгновенно вспыхнули крупные хрустящие кристаллы инея, а правое плечо пронзила такая сильная, парализующая боль, что я едва не выронила нож.

Рэй яростно бросился вперед. Пес вцепился зубами в вытянутую, бледную руку Артура. Из пасти пса брызнула горячая слюна, и в месте укуса плоть Артура начала с шипением растворяться, превращаясь в серый дым. Артур издал странный, металлический скрежещущий звук и на секунду отдернул руку назад.

Этого мгновения мне хватило, чтобы провернуть нож в щели стены и с силой навалиться на гнилые доски всем телом. Перегородка с треском рухнула наружу, увлекая нас с Рэем прямо в холодную, шевелящуюся бездну небытия.

Глава 17: Анатомия тумана

Падение за пределы разрушенного дома не было похоже на обычный полет вниз. Сила тяжести здесь вела себя капризно, словно пространство не могло определиться, где верх, а где низ. Меня закрутило в вязкой, ледяной жиже, которая забивала рот и нос, но при этом не имела ни вкуса, ни плотности воды. Это был овеществленный серый дым, пахнущий той самой раскопанной землей и стерильной больничной палатой.

Я судорожно вытянула левую руку вперед, пытаясь нащупать Рэя в этой бескрайней пустоте. Пальцы скользнули по пустоте, и на секунду меня захлестнула такая дикая, удушающая паника, от которой потемнело в глазах.«Я потеряла его, — закричал разум. — Артур был прав, вне дома мы просто растворимся».

Но тут в мою ладонь ткнулся мокрый, горячий нос. Рэй был здесь. Он плыл в этом сером мареве рядом со мной, отчаянно перебирая лапами. Его янтарные глаза, всегда полные преданности, сейчас светились в тумане двумя крошечными, спасительными огоньками. Я мертвой хваткой вцепилась в его ошейник, и это живое прикосновение мгновенно заземлило меня.

Прямо под нами, посреди серой каши, лениво пульсировали толстые, бледные нити. Они были похожи на светящиеся канаты, свитые из сотен медицинских проводов, и уходили бесконечно вперед, прорезая небытие. Коснувшись босой ногой одной из таких нитей, я почувствовала, как сквозь подошву прошел мощный, ритмичный толчок.

«Тук… тук… тук…»

Это был пульс. Мой собственный пульс, транслируемый откуда-то из очень далекой, настоящей реальности. Канат вибрировал, и эта вибрация отдавалась в моем затылке острой, протрезвляющей болью. Это была не просто грибница, опутывавшая дом — это были магистрали моей угасающей жизни, за которые Артур зацепил свою фальшивую симуляцию.

— Рэй, держись за нить, — хрипло прошептала я, но из моего рта вместо звуков вырвались лишь серые, тяжелые пузыри. Пес словно понял меня без слов. Он прижался всем телом к пульсирующему канату, и мы медленно, сантиметр за сантиметром, поползли по нему вперед, прочь от остатков нашей загородной тюрьмы.

Я обернулась назад. Наш дом теперь выглядел как крошечный, уродливый нарост на гигантском кабеле. Его стены истончились до состояния полупрозрачной марли. Сквозь них было видно пустую кухню, деформированную лестницу и кабинет на втором этаже. Дом таял, как кусок сахара в горячем чае, истекая серыми струями в окружающую пустоту.

Но Артур не собирался нас отпускать.

Из тающего фасада здания, ломая остатки крыльца, вырвалась огромная, бесформенная серая тень. Она двигалась по канату вслед за нами со страшной, неестественной скоростью. В этой тени уже не было ничего человеческого — это был сгусток чистой, концентрированной воли моего мужа, принявший форму гигантского, многорукого силуэта. В одной из его призрачных лап всё еще тускло поблескивало лезвие кухонного ножа, а из центра фигуры доносился такой мощный, раздирающий уши рев трансформатора, что канат под нашими руками начал мелко крошиться.

— Рита! — этот голос зазвучал прямо внутри моей черепной коробки, заставляя виски взрываться болью. — Вернись! Код распадается! Если ты дойдешь до конца нити, я не смогу перезагрузить твою матрицу! Ты умрешь в реальном мире! Твое сердце остановится!

Тень приближалась. От нее веяло таким космическим холодом, что шерсть Рэя под моими пальцами начала покрываться инеем, а сам пес жалобно, приглушенно заскулил, теряя силы. Канат под нами становился тоньше, его пульсация замедлялась, интервалы между ударами сердца становились всё длиннее.

«Тук………… тук………… тук…»

Я поняла, что Артур не врет в одном: мой настоящий пульс в больнице действительно падал. И падал он потому, что его тень настигала нас, высасывая последние остатки синаптической энергии.

Я перехватила кухонный нож поудобнее. Моя правая рука почти полностью онемела от мороза, но я продолжала ползти, увлекая за собой слабеющую собаку. Впереди, в самом конце бледного каната, туман начинал рассеиваться, и сквозь него проступали контуры чего-то огромного, белого и пугающего — очертания операционного стола и мерцающих приборов реанимации. Реальный мир был совсем близко, но расстояние между нами и преследующим нас монстром сократилось до нескольких метров. Нам нужен был еще один, последний рывок, но силы Рэя были на исходе, и его лапы начали соскальзывать с пульсирующей нити прямо в бездонную пасть небытия.

Глава 18: Проводники и барьеры

Канат под моими ладонями истончился до размеров натянутого провода, а интервалы между толчками пульса стали невыносимо долгими. Холод, идущий от гигантского силуэта Артура, сковывал мои движения. Тень нависала над нами, заслоняя остатки мерцающего впереди белого света больничной палаты. Ее многочисленные призрачные руки тянулись к воротнику моего кардигана, оставляя на ткани глубокие черные пропалины.

— Рита! — этот звук вибрировал в моих зубах, выжигая остатки мыслей. — Твое синаптическое ядро не выдержит разрыва! Ты уничтожаешь всё, что я собирал!

Рэй тяжело дышал рядом со мной. Его пшеничная шерсть почти полностью покрылась серой изморозью, а лапы то и дело соскальзывали с бледной нити. Каждый раз, когда его когти срывались, из разорванных волокон провода с сухим треском вырывались бледные искры. Но пес упорно цеплялся за жизнь, продвигаясь вперед и прикрывая мое тело своим массивным боком.

Вдруг тень Артура сделала резкий рывок. Одна из его вытянутых лап, державшая лезвие кухонного ножа, взметнулась вверх, готовая перерубить канат прямо перед моим лицом. Если бы сталь коснулась провода, магистраль моей жизни закрылась бы навсегда.

В эту долю секунды Рэй не раздумывал.

С яростным, глухим рыком он совершил отчаянный прыжок, отталкиваясь от истончившейся нити. Его крупное тело врезалось прямо в центр бесформенного серого силуэта Артура. Я увидела, как в месте столкновения живое тепло собаки и серая ртуть небытия сошлись в страшной вспышке. Тень Артура закричала — этот звук напоминал скрежет сотен тормозящих поездов, — а ее руки судорожно задергались, теряя форму.

— Рэй! Нет! — закричала я, но из моего горла снова вырвались лишь беззвучные серые пузыри.

Пес падал. Его прыжок выбил нас из удушающего кольца преследователя, но сам он потерял опору. Рэй медленно погружался в густую, вязкую серую массу под канатом. Его янтарные глаза по-прежнему были уставлены на меня, в них не было боли или раскаяния — только бесконечная, чистая преданность. Он выполнил свой долг. Он защитил меня от последнего удара.

Я рванулась вперед, рискуя сорваться вслед за ним, протягивая руку в бесформенную жижу, но пальцы поймали лишь ускользающий холод серого тумана. Тень Артура за нашими спинами начала спешно регенерировать, стягивая свои разорванные волокна обратно в узел, но Рэй успел выиграть для меня те самые драгоценные секунды. Белый свет впереди вспыхнул с новой, ослепительной силой, и канат под моими пальцами выдал мощный, спасительный толчок.

Глава 19: Петля невозврата.

Туман вокруг нас закипал. Отчаянный прыжок Рэя нарушил хрупкое равновесие этого умирающего сектора, и теперь серая масса под каналом вздымалась тяжелыми, маслянистыми волнами. Живое тепло собаки пробило брешь в воле Артура, но пустота мстила за этот прорыв. Она жадно засасывала пса в свои бездонные недра, слой за слоем покрывая его пшеничную шерсть липкой, мертвой ртутью.

— Рэй! — мой крик наконец обрел подобие звука, вырвавшись из легких хриплым, каркающим стоном.

Я распласталась на истончившейся нити пульса, свесившись всем телом вниз, в кипящую серую жижу. Моя левая рука ушла в туман по самое плечо. Пальцы судорожно шарили в пустоте, пока ногти не наткнулись на жесткую, обледеневшую ткань кожаного ошейника. Я мертвой хваткой вцепилась в него, чувствуя, как с той стороны на меня давит колоссальный, противоестественный вес. Рэй не просто падал — его утягивала сама архитектура этого фальшивого мира, стирая его как ошибку в коде.

Пес поднял на меня свои янтарные глаза. В них уже угасали спасительные живые огоньки, уступая место блеклой, серой пелене. Он не пытался вырваться. Он просто смотрел на меня, и этот взгляд разрывал мне душу сильнее, чем весь кошмар запертого дома.

Канат под моей грудью судорожно вздрогнул. Интервал между ударами сердца затянулся так сильно, что мне показалось — это конец. Прямая линия.

«Тук…………………………»

В эту секунду над нами снова вырос многорукий силуэт Артура. Его разорванная прыжком Рэя грудная клетка спешно стягивалась бледными, влажными волокнами, но на его лице больше не было маски безупречного мужа. Кожа лопнула, обнажая под собой серую пустоту, а уцелевший правый глаз превратился в пульсирующую черную воронку.

— Ты губишь его, Рита, — его измененный, громыхающий голос заставил канат под моими пальцами покрыться трещинами. — Собака не принадлежит этой матрице. Ее присутствие здесь — системный сбой. Отпусти ошейник. Если ты не отпустишь его, канат лопнет, и твое физическое тело в клинике умрет от остановки сердца через десять секунд. Отпусти его, и я позволю тебе сохранить память о нем в следующем цикле.

Он замахнулся кухонным ножом, целясь ровно в то место провода, за которое я цеплялась правой рукой. Сталь тускло поблескивала, отражая багровые сполохи, начавшие пробиваться сквозь серый туман.

Я оказалась перед страшным, невозможным выбором. Сверху надо мной нависал монстр, готовый перерезать нить моей жизни. Снизу, в ледяной бездне, угасал мой единственный преданный друг, чей вес становился неподъемным. Мои пальцы на ошейнике Рэя начали соскальзывать, сантиметр за сантиметром теряя зацепление за промерзшую кожу. Силы покидали меня, а тень Артура уже начала опускать свое тяжелое лезвие для финального удара.

Лезвие в лапе Артура поползло вниз, рассекая серый туман с тяжелым, плотным свистом. Воздух вокруг замерзающего провода вспыхнул багровыми искрами. Каждая клетка моего истерзанного тела кричала от боли: парализующий холод от его пальцев уже перекинулся на шею, мешая дышать. Пальцы левой руки, судорожно сжимавшие кожаный ошейник Рэя, окончательно онемели. Я больше не чувствовала их. Я удерживала пса только за счет дикого, первобытного упрямства, понимая, что вместе с этой собакой из меня уходит последнее подлинное воспоминание о тепле.

«Удалено… Удалено…» — зазвучал в ушах монотонный, механический шепот, похожий на сбой в заевшей кассете.

Рэй внезапно шевельнулся. Он не стал карабкаться по моей руке. Вместо этого он аккуратно, но твердо уперся своими замерзающими передними лапами мне в запястье. Его янтарные глаза встретились с моими в последний раз. В этом взгляде не было страха перед бездной. В нем была осознанная, глубокая благодарность. Пес словно прощался со мной, напоминая, ради чего он вытащил меня из запертого кабинета.

Он со всей силы толкнул мою руку вверх, помогая мне удержаться на канате. И одновременно с этим сам разжал когти.

Ошейник выскользнул из моих пальцев. Пшеничный силуэт Рэя стремительно окутал густой, ядовито-серый дым. Пустота под проводом с голодным хлюпаньем сомкнулась над его головой, не оставив на маслянистой поверхности даже круга. Нас разделило окончательно. Чужеродный живой маркер был стерт из системы, как ненужный шум.

Отчаяние, хлынувшее в мою грудь, оказалось сильнее парализующего холода Артура. Я закричала — в полную силу своих легких, пробивая беззвучный вакуум этого проклятого места. Моя правая рука, всё еще сжимавшая кухонный нож, взметнулась навстречу опускающемуся лезвию монстра.

Я не пыталась защитить канат. Я целилась прямо в бледную, вытянутую шею Артура, туда, откуда всю ночь лился этот жуткий, зацикленный медицинский шепот.

Острая сталь с хрустом вошла в серый камень его плоти. Но из раны не пошла кровь. Из разреза с оглушительным шипением рванулся мощный поток слепящего, мертвенно-белого электрического света. Тень Артура судорожно выгнулась назад, ее многочисленные руки начали лопаться и распадаться на бледные волокна, теряя жесткую конфигурацию. Рев трансформатора в его груди перерос в тонкий, ультразвуковой писк, от которого канат под моими ногами взорвался белыми искрами.

Мир вокруг меня окончательно потерял геометрию. Серая каша тумана, остатки дома, парящий ноутбук и распадающаяся фигура моего мужа закружились в гигантской, безумной воронке. Меня сорвало с нити пульса и швырнуло вперед, прямо в ослепительную белизну, которая пробивалась сквозь прорехи разорванного небытия.

Глава 20: Пепел на белой простыне

Ослепительная белизна, в которую меня швырнуло после взрыва, не принесла покоя. Она медленно, мучительно начала обретать физические свойства, превращаясь в жесткую, удушающую реальность.

Я открыла глаза.

Надо мной был потолок. Идеально ровный, белый, сложенный из стандартных медицинских плит. В глаза бил резкий, безжалостный свет люминесцентных ламп. В нос ударил плотный, бьющий в самую глубь легких запах хлора, спирта и медикаментов. Запах настоящей больницы.

Я попыталась пошевелиться, но мое тело весило тонну. Руки и ноги были словно налиты застывающим бетоном, а к венам на правом запястье тянулся целый пук прозрачных пластиковых трубок капельницы. На левом указательном пальце плотно сидел пластиковый зажим пульсоксиметра. Слева от кровати, ритмично и монотонно, раздавался тот самый звук, который преследовал меня сквозь радио и туман:

«Пип… пип… пип…»

Это был реальный монитор слежения за пациентом. На его плоском зеленом экране медленно бежала тонкая ломаная линия моего настоящего пульса. Цифры сбоку показывали критические пятьдесят два удара в минуту.

Я была в реанимации. Все эти двести глав, весь этот загородный дом, сжимающиеся коридоры и таблетки были лишь метафорическим бредом моего угасающего мозга, запертого в коме после страшной аварии.

— Рита… Господи, Рита, ты открыла глаза! — раздался справа дрожащий, сорванный человеческий голос.

Я с трудом, преодолевая дикое сопротивление шейных позвонков, повернула голову. На стуле у больничной койки сидел мужчина. На нем был накинут блеклый синий халат, лицо было серым от многодневной усталости, а под глазами залегли глубокие, уродливые тени.

Это был Артур. Мой настоящий, живой Артур. Тот самый мужчина из обрывков аудиокассеты — испуганный, любящий, со слезами на глазах. В его руке не было ножа. Он судорожно сжимал мою онемевшую ладонь, и его пальцы были горячими. По-настоящему теплыми.

— Врача… позовите врача, она приходит в себя! — закричал он куда-то в сторону открытой двери коридора.

Я смотрела на него, и в моей груди вместо облегчения разрасталась огромная, черная, леденящая душу пустота. Разум, только что вырвавшийся из симуляции, по крупицам восстанавливал цепочку событий пятнадцатилетней давности. Авария на 44-м километре действительно была. Но в ней погиб не Артур. И не я.

Я перевела взгляд на дальний угол больничной палаты. Там, на полу у окна, не было солнечного света. Там висел едва заметный, призрачный сизый туман. И из этого тумана на меня смотрели две огромные, немигающие черные бездны вместо глаз.

Второй Артур. Тот, из дома. Тот, которого я только что ударила ножом в его фальшивом кабинете. Его призрачный силуэт стоял неподвижно, заложив руки за спину, а из его шеи медленно сочился слепящий белый свет. Он улыбался мне своей безупречной манекенной улыбкой.

Живой Артур, сидевший рядом со мной и целовавший мои пальцы, вдруг замер. Его дыхание перехватило. Он медленно, сокрушенно опустил голову на край моей постели, и его плечи судорожно затряслись от беззвучных рыданий.

— Прости меня, Рита… — прошептал он в белую простыню. — Я не смог его спасти. Ветеринары сделали всё, что могли, но травмы после удара были слишком тяжелыми. Рэя больше нет. Он погиб сразу там, на шоссе, закрыв тебя собой от удара.

В эту секунду на зеленом экране монитора линия моего пульса резко, с сухим металлическим писком выпрямилась в идеально ровную горизонтальную черту.

«Пиииииииииии…» — завыл аппарат ИВЛ.

Белая больничная палата, горячие слезы живого мужа и медицинские приборы начали стремительно бледнеть, теряя жесткость и превращаясь в плоский, невыразительный рисунок на мокрой бумаге. Серая масса тумана из угла комнаты хлынула вперед, мгновенно поглощая кровать, лампы и сам воздух.

Трагедия двадцатой главы захлопнулась. Я не проснулась. Мой прыжок из кладовой был лишь очередной, самой жестокой ловушкой Артура, призванной сломить мое последнее сопротивление. Пес действительно погиб пятнадцать лет назад, и его живая душа пришла, чтобы вытащить меня. Но симуляция оказалась сильнее. Артур стер этот этаж реальности полностью, вместе с памятью о Рэе, заставляя меня погрузиться на следующий, еще более глубокий и удушающий уровень его ледяного лабиринта.

Глава 21: С чистого листа

Запах лаванды всегда ассоциировался у меня с уютом. Чистое постельное белье, залитая весенним солнцем веранда родительского дома, безмятежное, защищенное детство.

Я открыла глаза и тут же зажмурилась от слишком яркого, непривычно теплого света. Плотные, но легкие шторы из тонкого шелка блекло-кремового оттенка мягко колыхались от едва заметного сквозняка, рисуя на полированном деревянном паркете ровные золотистые квадраты. Я лежала в огромной, невероятно мягкой постели. Моя голова была удивительно легкой, чистой, без единого намека на тупую, пульсирующую боль в затылке или липкий серый туман, который, как мне казалось секунду назад, преследовал меня в каком-то очень долгом, изнурительном и душном ночном кошмаре.

— Проснулась, соня? — мягкий, бархатистый баритон Артура донесся со стороны приоткрытой двери.

Я медленно повернула голову, чувствуя, как сладко и свободно тянутся мышцы шеи. Он стоял в дверном проеме нашей обновленной, просторной спальни, бережно удерживая в руках плетеный бамбуковый поднос с завтраком. Высокий, широкоплечий, в уютном домашнем кардигане крупной вязки цвета некрашеной шерсти. Его красивые, глубокие серые глаза лучились искренним теплом, а в уголках век залегли едва заметные лучики добрых, привычных морщинок. Я всмотрелась в его лицо: в его зрачках ровно и четко отражался солнечный свет, бьющий из окна. Обычные, человеческие зрачки. Живые, подвижные глаза любящего мужчины, в которых не было и следа той пугающей угольной бездны.

— Артур… — мой собственный голос прозвучал немного хрипло от долгого сна, но мягко, без прежнего животного надрыва. — Мне приснился такой страшный, такой удушающий сон. Будто мы попали в автомобильную катастрофу на ночном шоссе, и ты… ты запер меня в каком-то выпотрошенном сером доме без окон и дверей. И там повсюду был туман. И даже стен не было, только какие-то бледные нити.

Артур тихо, совершенно естественно рассмеялся. Этот звук — низкий, грудной, наполненный неподдельной нежностью — заставил меня облегченно выдохнуть. Он подошел к кровати, плавно опустился на край матраса, который ощутимо и правильно прогнулся под его весом, и поставил поднос мне на колени.

На фарфоровой тарелке лежали пышные, свежие круассаны, от которых шел умопомрачительный, густой и осязаемый аромат ванили и теплого сливочного масла. Рядом в граненом стакане дрожал янтарный, прозрачный яблочный сок. У этой еды был запах. Настоящий, сильный, неопровержимый запах жизни, который мгновенно заполнил всю комнату.

— Ну какая авария, родная? Какая серая бездна? — он бережно коснулся теплыми, сухими губами моего лба.

Я замерла, ловя это прикосновение, и инстинктивно прижалась ухом к его груди. Под мягкой тканью его кардигана ровно, мощно и ритмично билось сердце. Тук-тук. Тук-тук. Настоящий человеческий пульс, без малейшего намека на монотонный гул неисправного трансформатора.

— Ты просто чудовищно переутомилась перед нашей годовщиной, — продолжал он, ласково заправляя прядь моих растрепанных каштановых волос за ухо. — Мы уже три года живем в этом загородном доме, Рита. Сегодня к нам в гости должны приехать старые друзья. И доктор Хэррис, помнишь его? Твой любимый научный руководитель из университета. Он звонил утром, обещал привезти те самые редкие альбомы по классической архитектуре, о которых ты так долго мечтала. Пожалуйста, выбрось этот кошмар из головы. Ты дома. Ты со мной. Всё хорошо.

Я сделала глубокий, жадный вдох, чувствуя, как легкие наполняются чистым воздухом, пахнущим лавандой и свежей выпечкой. Мир вокруг меня был безупречно жестким, трехмерным, осязаемым, наполненным сочными цветами и детальными текстурами. Ткань одеяла была рельефной, дерево подноса — слегка шероховатым. Всё выглядело и ощущалось настолько идеальным, настоящим и неоспоримым, что испуганный, измученный голосок внутри моего сознания окончательно затих, признавая свое поражение.

Предыдущие двадцать глав моей жизни просто стерлись, превратившись в блеклый, нелогичный утренний бред сумасшедшего. Не было никакого кухонного ножа под кардиганом, не было пробитых полов и распадающихся стен. Нас с Артуром ждала долгая, счастливая и совершенно спокойная жизнь в нашем прекрасном, залитом солнцем доме. Настоящая реальность наконец-то вернулась ко мне.

Я улыбнулась ему, чувствуя, как по телу разливается истома, и протянула руку к граненому стакану, чтобы сделать глоток сладкого сока. Мои пальцы коснулись стекла — оно было прохладным, с крошечными капельками конденсата. Но когда я поднимала стакан, моя рука, еще не до конца проснувшаяся, слегка дрогнула.

Три крошечные, прозрачные капли янтарной жидкости сорвались с глянцевого стеклянного края и упали на белоснежную, идеально накрахмаленную хлопковую простыню прямо возле моего бедра.

Я машинально опустила взгляд, намереваясь быстрым движением пальцев смахнуть их, пока сок не успел впитаться и оставить уродливое пятно на чистом белье. И замерла, перестав дышать.

Жидкость не впиталась в ткань.

Три капли яблочного сока, едва коснувшись белых хлопковых волокон, не оставили влажного следа. Прямо на моих глазах они мгновенно потемнели, теряя свой янтарный цвет. Моя кожа покрылась крупными, болезненными мурашками, а к горлу подступил ледяной ком, когда эти капли превратились в тяжелую, маслянистую серую ртуть. Она не растекалась по простыне. Она лениво, зловеще закружилась тремя крошечными серыми водоворотами, с тихим, едва различимым шипением прожигая ткань и уходя тонкими, волокнистыми нитями куда-то глубоко вниз, под матрас. Туда, в абсолютную, непроглядную темноту небытия, на самое дно этого нового, безупречно переписанного мира, где больше не было слышно даже самого тихого, призрачного собачьего сопения.

Артур продолжал сидеть рядом. Он всё так же мягко, любяще улыбался мне, глядя в мои глаза, словно ничего не произошло. Его лицо оставалось маской безупречной заботы. Но в эту самую секунду настенные круглые часы нашей новой, залитой солнцем спальни, висевшие прямо у него за спиной, внезапно издали сухой, костяной треск.

Черная секундная стрелка на белом циферблате сделала три четких шага вперед — раз, два, три, — а затем замерла и судорожно дернулась назад, стирая прожитое мгновение и возвращая нас в начальную точку этого идеального утра.

Глава 22: Фасад вежливости

Я заставила себя не моргать. Мой взгляд был прикован к трем крошечным сквозным отверстиям на простыне, края которых всё еще слабо дымились едва заметным, сизым дымком. Серые капли ушли внутрь матраса, бесшумно растворившись в его глубине. Рука, державшая стакан с соком, окаменела. Я чувствовала, как стекло начинает казаться неестественно гладким, словно его поверхность была слишком идеальной для этого мира — на ней не оставалось даже отпечатков моих пальцев.

— Что-то не так, Рита? — голос Артура прозвучал всё так же мягко, но в этой мягкости мне теперь почудился ровный, едва уловимый гул, который я так отчетливо помнила по прошлому циклу.

Я медленно подняла голову, заставляя мышцы лица расслабиться. Ловушка стала совершеннее. Она больше не была грубой картонной коробкой с сужающимися стенами. Этот новый мир пах ванилью, круассанами и весенней свежестью, он дарил мне тактильные ощущения и звуки живого сердца, но секундная стрелка за его спиной, совершившая свой безумный прыжок назад, кричала об обратном. Время в этом доме было зациклено. Меня просто перевели в более дорогую, комфортную камеру одиночного заключения, где у меня больше не было Рэя.

— Нет, всё хорошо, — я сделала вид, что ставлю стакан обратно на бамбуковый поднос, но специально опустила его чуть резче, чтобы проверить жесткость дерева.

Поднос отозвался глухим, правильным стуком. Артур удовлетворенно кивнул и поднялся с кровати. Матрас под ним распрямился с тихим, естественным скрипом пружин.

— Я спущусь вниз, нужно встретить доктора Хэрриса, — он поправил полы своего уютного шерстяного кардигана. — Скоро приедут остальные гости. Тебе стоит одеться, родная. Нехорошо встречать профессора в пижаме.

Он повернулся и плавно двинулся к выходу из спальни. Его шаги по паркету теперь звучали абсолютно нормально: мягкий, шуршащий стук домашних туфель о дерево. Никакого чугунного грохота, никакого шарканья. Он прописал этот сектор с маниакальной точностью, учтя все ошибки, которые я заметила в прошлый раз.

Как только дверь за ним закрылась, я сбросила с колен поднос с нетронутым завтраком. Круассаны покатились по одеялу, но их аромат мгновенно исчез, стоило Артуру выйти из комнаты. Воздух в спальне снова стал стерильным и прохладным.

Я упала на колени прямо на пол и заглянула под кровать.

Там, в густой темноте под деревянным основанием, не было пыли. Из нижней части матраса, ровно в том месте, где под моим бедром исчезли три капли яблочного сока, тянулись вниз три тонкие, полупрозрачные нити. Они были едва толще человеческого волоса, но пульсировали бледным, фосфоресцирующим светом. Они уходили сквозь щели между паркетными досками глубоко в перекрытия первого этажа, связывая мою постель с тем самым невидимым синаптическим ядром, о котором кричал Артур на старой аудиокассете.

В этот момент я поняла стратегию нашей длинной, изнурительной игры, которой предстояло длиться еще почти две сотни глав.

Я не могла больше действовать грубо. Прыжок из кладовой ни к чему не привел — Артур просто стер весь сектор и перезагрузил мою память. Если я снова схвачу нож или попытаюсь разбить реальность, он создаст третий цикл, еще более глубокий, где я, возможно, вообще забуду свое имя. Мне нужно было подыграть ему. Стать той самой послушной, больной Ритой, которую он хотел видеть. Мне нужно было встретить доктора Хэрриса, улыбаться гостям и пить его лекарства, но при этом тайно, шаг за шагом, распутывать эти светящиеся нити под полом, ища уязвимость в его идеальном фасаде.

Я поднялась с пола, подошла к платяному шкафу и распахнула дверцы. Внутри висели десятки моих платьев. Я протянула руку к первому попавшемуся — легкому, синему, которое я носила до аварии. Но едва мои пальцы коснулись ткани, как я почувствовала под подолом платья что-то твердое и угловатое, спрятанное в самом дальнем углу шкафа.

Просунув руку глубже сквозь плотные ряды вешалок, я нащупала холодную, шероховатую поверхность кожи. Это был старый, потрепанный дневник в кожаном переплете. Его края обгорели, точно так же, как и та злополучная страница из газеты в прошлом цикле. Перезагрузка Артура стерла мир, но не смогла полностью уничтожить вещи, которые были сотканы из моей личной, истинной боли. Они пробивались сквозь код его новой симуляции, как сорняки сквозь безупречный асфальт.

Я открыла первую страницу. Почерк был моим, но буквы прыгали, словно я писала их в спешке или под воздействием страшного страха.

«12 марта. Артур строит структуру. Он называет это Проектом «Элизиум». Он говорит, что если мое тело откажет, он перенесет меня туда, где боли нет. Но я видела его черновики. Это не рай. Это цифровая петля, которая питается за счет умирающего сознания. Если я окажусь там, ищите провода в самом основании дома. Ядро всегда находится под…»

Слово было залито густой, уже засохшей темной каплей ртути, которая намертво склеила последующие листы. Мое сердце забилось быстрее. Значит, дневник был моим путеводителем, оставленным мной же из прошлого. Настоящая Рита знала, что Артур сотворит это, и успела спрятать подсказку.

Я стояла перед распахнутым шкафом, сжимая в подрагивающих пальцах этот обгоревший кусок моего прежнего «я». Каждое прочитанное слово отдавалось в висках тупой, давящей болью. Я попыталась поддеть ногтем склеенные листы, но ртуть застыла намертво, превратившись в твердую, холодную корку. Артур заблокировал доступ к информации, но сам факт того, что дневник уцелел, давал мне дикую, яростную надежду. Симуляция не была всемогущей. Она давала трещины там, где сталкивалась с настоящей человеческой памятью.

Снизу, из прихожей первого этажа, донесся отчетливый, громкий звон дверного колокольчика. Гости прибыли. Доктор Хэррис приехал, чтобы сыграть свою роль в этом безупречном спектакле.

Я быстро спрятала дневник обратно под подол синего платья, задвинула его в самую глуь шкафа и с сухим стуком захлопнула створку. Оправив пижаму, я подошла к большому комоду у окна. Мне нужно было выбрать одежду. Мои руки перебирали трикотажные кофты, легкие блузы, джинсы — все они были чистыми, выглаженными, пахнущими той же навязчивой лавандой. Но на ощупь ткань казалась слишком правильной, лишенной малейших изъянов, узелков или торчащих ниток. Этот мир был вылизан до тошноты.

Я выбрала простое серое платье из плотного хлопка. Когда я натягивала его через голову, мне на мгновение показалось, что воротник слегка стянул мне шею — точно так же, как ледяные пальцы Артура прошлой ночью в коридоре. Я судорожно вздохнула, расправляя подол.

Подойдя к двери спальни, я положила руку на холодную латунную ручку. Металл под ладонью слегка завибрировал. Тот самый низкий, едва различимый гул, который Артур так тщательно маскировал ароматом ванильных круассанов и птичьим щебетом за окном, всё еще вибрировал в самом фундаменте здания. Нам предстояло выйти к ним, улыбаться, пить чай и притворяться сумасшедшей, ведя при этом смертельно опасную, шпионскую игру на выживание.

Я медленно повернула ручку и шагнула на лестницу. Коридор первого этажа был залит ровным, мягким светом. Из гостиной уже доносились приглушенные голоса. Я слышал уверенный, бархатистый смех мужа и сухой, слегка дребезжащий кашель пожилого человека. Профессор Хэррис уже сидел в кресле.

Каждая ступенька под моими босыми ногами ощущалась твердой, надежной. Артур действительно постарался. Но когда я опустила руку на лакированные перила, на моих пальцах остался едва заметный серый след. Словно лак на дереве еще не до конца просох, и под ним всё еще жидким свинцом перекатывалось небытие. Я незаметно вытерла ладонь о юбку платья и сделала последний шаг, выходя к гостям с натянутой, безупречной улыбкой идеальной жены.

Глава 23: Званый ужин для марионеток

Гостиная была залита мягким янтарным светом, который отражался от полированного паркета и хрустальных бокалов на низком журнальном столике. Пахло запеченной уткой с розмарином, свежим багетом и дорогим вином — Артур прописал вкусовые и обонятельные триггеры этого вечера с пугающей безупречностью. Муж сидел на подлокотнике массивного кожаного кресла, в котором расположился профессор Хэррис. Доктор выглядел точь-в-точь как старик из зацикленного видеофрагмента: те же роговые очки, тот же сухой, дребезжащий кашель. Он листал принесенный альбом по классической архитектуре, одобрительно кивая головой.

Но моё внимание мгновенно приковала третья гостья, сидевшая на диване чуть поодаль.

Это была молодая женщина в строгом темно-изумрудном платье. У нее были острые скулы, гладко зачесанные назад черные волосы и ледяные, пронзительные зеленые глаза. Артур представил её как Елену, новую коллегу профессора по кафедре, но она не была похожа на университетского преподавателя. Елена вела себя странно. Она не прикоснулась к вину, не съела ни кусочка еды, а её тело оставалось неестественно выпрямленным, словно под тканью платья скрывался жесткий металлический корсет.

И самое главное — её взгляд. Она смотрела на Артура.

Это не был взгляд влюбленной женщины или вежливой гостьи. Елена наблюдала за моим мужем с пугающей, исследовательской концентрацией. Каждый раз, когда Артур подносил бокал к губам, делал шаг по комнате или улыбался мне, её зрачки едва заметно сужались, а пальцы правой руки синхронно постукивали по колену, словно она вела мысленный подсчет или фиксировала хронометраж его движений.

В какой-то момент Артур повернулся к ней, чтобы передать тарелку с закусками. Их взгляды пересеклись, и между ними на долю секунды повисло глухое, удушающее напряжение. Мой муж на мгновение замер — его идеальная маска заботливого хозяина дрогнула, а верхняя губа едва заметно приподнялась, обнажая зубы в странном, хищном оскале. Это длилось всего миг, после чего он снова мягко улыбнулся и вернулся к разговору с профессором.

Елена проводила его взглядом, затем медленно перевела свои ледяные зеленые глаза на меня. Она посмотрела на моё серое платье, на мои подрагивающие пальцы и вдруг… едва заметно, почти призрачно качнула головой из стороны в сторону. Это был знак. Безмолвное, тайное предупреждение.

Когда ужин подошел к концу, Артур поднялся, чтобы проводить профессора Хэрриса к выходу. Елена поднялась следом. Проходя мимо меня в узком коридоре прихожей, она на секунду замедлила шаг.

Артур в этот момент стоял спиной к нам, открывая входную дверь, за которой теперь симулировался идеальный ночной сад с поющими цикадами. Елена быстро, почти неощутимо скользнула своим плечом по моему кардигану. В мою ладонь ткнулся крошечный, скрученный в плотный жгут клочок бумаги.

— Спасибо за прекрасный вечер, Маргарита, — громко и холодно произнесла она, глядя мне прямо в душу своими зелеными глазами. — Надеюсь, вы скоро… вспомните всё, чему учились.

Она повернулась и вышла в ночь вслед за профессором. Дверь закрылась. Артур повернулся ко мне, и в его серых глазах снова начали медленно, как чернильные капли в воде, разрастаться огромные угольные зрачки.

Глава 24: Излом кода и чернильные строки

Шаги Артура в пустом коридоре первого этажа звучали оглушительно, несмотря на то, что он по-прежнему ступал удивительно мягко, почти не касаясь лакированных половиц. Он методично проверял задвижки на окнах гостиной, и каждый поворот латунного механизма отзывался в моей голове сухим, костяным хрустом. Крошечный, скрученный в плотный жгут клочок бумаги, который Елена оставила в моей ладони, казался обжигающе горячим. Я чувствовала, как от тепла моей кожи тонкая бумага начинает слегка размякать, а чернила на ней — размываться. Мне нужно было прочесть её немедленно. До того, как эта улика растворится или Артур заставит меня выпить новую порцию вечерних капсул.

Я сделала глубокий вдох, заставляя свой пульс замедлиться, и скользнула в узкий проход под лестницей, ведущий к гостевому туалету. Это было единственное место на первом этаже, где не было окон, а значит, серая масса тумана не могла подглядывать за мной сквозь стекла.

Заперев дверь на хлипкую защелку, я не стала включать верхний свет. Вместо этого я опустилась на колени прямо на холодный кафельный пол и достала телефон. Экран мобильника по-прежнему упрямо показывал три колеблющихся нуля вместо времени, но узкий, направленный луч светодиодного фонарика идеально прорезал полумрак замкнутого пространства.

Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, начала разворачивать бумажный жгут. Пальцы крупно дрожали. Бумага была необычной — слишком плотной, шероховатой, похожей на пергамент, который используют в старых исследовательских лабораториях. На ней не было печатного текста. Острым, рваным почерком, который казался смутно знакомым, синими чернилами было выведено всего несколько строк:

«Она не справляется. Артур полностью перехватил контроль над синаптическим полем. Этот цикл — последний рубеж. Если ты не найдешь точку слияния до того, как погаснет третья лампа в коридоре, ядро закроется навсегда. Не верь Хэррису. Он — лишь архивный слепок. Ищи тридцать третью страницу в синей папке под…»

Последнее слово было безжалостно оборвано. Бумага в месте излома была не просто разорвана — ее края потемнели и обуглились, словно по ним прошлись открытым пламенем. Из самого центра записки, прямо из синих чернильных штрихов, внезапно поползла тонкая, едва заметная струйка сизого дыма.

Я испуганно отшатнулась, выронив клочок бумаги на кафель.

То, что произошло дальше, заставило меня зажать рот ладонью, чтобы не закричать. Записка Елены не сгорела. Она начала стремительно деформироваться, теряя свою физическую форму. Плотный пергамент на глазах превратился в вязкую, глянцевую каплю серой ртути, которая лениво покатилась по швам между плитками, приближаясь к сливному отверстию в полу. Живая, чужеродная информация, которую Елена попыталась передать мне в обход правил Артура, уничтожалась самой системой этого дома.

Вдруг свет в туалете моргнул. Единственная лампочка над зеркалом издала тонкий, предсмертный писк, и ровное электрическое свечение сменилось грязным, сероватым полумраком.

Низкий, вибрирующий гул в стенах, который затих после ухода гостей, вспыхнул с новой, утробной силой. Пол под моими коленями мелко задрожал. Я посмотрела на свои руки в желтом луче телефонного фонарика: сквозь полупрозрачную бледную кожу снова начали медленно, лениво шевелиться тонкие серые волокна гигантской грибницы. Они стягивались к моим запястьям, словно пытаясь зафиксировать форму моего распадающегося тела.

За дверью, в коридоре, послышались шаги.

Они были тяжелыми, размеренными и пугающе ритмичными. Каждое прикосновение ног Артура к паркету отзывалось в стенах дома глухим металлическим эхом, словно по дереву били чугунным молотом. Он шел целенаправленно ко мне.

— Рита, — его голос раздался прямо за тонкой деревянной перегородкой. В нем не было прежней бархатистой мягкости. Он звучал неестественно громко, со странным металлическим эхом, словно транслировался через неисправный динамик. — Ты снова засиделась в темноте. Твой сеанс адаптации подходит к концу. Выходи. Доктор Хэррис просил не затягивать с вечерним приемом.

Я в панике оглянулась по сторонам. Крошечная серая капля ртути на полу уже полностью исчезла в сливной трубе, унося с собой тайну тридцать третьей страницы. Спрятать телефон я не успевала.

Латунная ручка двери туалета медленно, с жутким металлическим скрипом поползла вниз. Латунный язычок замка с сухим треском выскочил из паза, хотя я точно помнила, что поворачивала защелку. Дверь медленно поползла внутрь комнаты, обнажая абсолютную, непроглядную темноту коридора, в которой угадывался лишь неестественно высокий, вытянутый и перекошенный силуэт моего мужа. Из его левой глазницы, тускло светясь в полумраке, медленно стекала струйка прозрачного сока.

Глава 25: Шаг в слепую зону

Я не стала думать. Разум, подхлестнутый диким, первобытным ужасом, отключил все сомнения. Тяжелая латунная ручка двери туалета еще продолжала ползти вниз с жутким металлическим скрипом, когда я рванулась вперед. Я использовала единственное преимущество, которое у меня оставалось, — свой малый рост и физическую маневренность против его неестественно высокой, перекошенной и громоздкой фигуры, застрявшей в узком дверном проеме.

Я пригнулась почти к самому полу, проскальзывая под его вытянутой бледной рукой. Мое плечо на долю секунды мазнуло по шерсти его домашнего кардигана. Этот контакт обожг меня таким сильным, лютым холодом, словно я плечом задела открытую трубу с жидким азотом. Ткань моего серого платья в месте прикосновения мгновенно затрещала, покрывшись хрупкой коркой белого инея.

Артур издал странный, утробный звук — это был не человеческий вскрык, а глухой, металлический скрежет, похожий на сбой заклинившего конвейера. Его бледные, удлиненные пальцы судорожно сомкнулись в воздухе, пытаясь поймать меня за воротник, но они схватили лишь пустоту.

Я уже была в коридоре.

Здесь царил кромешный, абсолютный мрак. Артур не просто выключил свет — он стер его. Ночной коридор первого этажа казался бесконечной черной анфиладой, лишенной стен и потолка. Единственным ориентиром был узкий, дрожащий луч фонарика на моем мобильном телефоне, который я намертво сжимала в правой руке. Свет выхватывал из темноты лишь ровные полосы паркета, которые под воздействием нарастающего гула из подвала начали медленно, лениво расходиться в стороны, обнажая под собой бледные, светящиеся нити гигантской синаптической грибницы.

— Рита! Вернись! Сектор нестабилен! — его голос прогремел одновременно со всех сторон, отражаясь от невидимых стен и взрываясь острой болью в моих висках.

Я не слушала. Мои босые ноги шлепали по холодному дереву. Я бежала к лестнице на второй этаж. Мне нужно было добраться до его кабинета. Синяя папка, о которой говорилось в записке Елены, должна была находиться именно там, за дверью без замочной скважины. Если этот цикл — действительно мой последний рубеж, я обязана была найти тридцать третью страницу до того, как погаснет третья лампа.

Я бросила короткий взгляд назад, через плечо.

Артур преследовал меня. Он не бежал. Его вытянутый силуэт плавно, со страшной скоростью скользил по расходящемуся паркету, словно его несла вперед сама темнота. Его правая рука, державшая поднос с вечерними капсулами, оставалась идеально неподвижной, а желтые оболочки лекарств слабо светились в темноте ядовито-серым фосфором. С каждым его шагом пространство коридора позади меня с сухим, бумажным треском сворачивалось в трубочку, исчезая в черной воронке небытия. Он стирал первый этаж за моими наступающими пятками.

Я добежала до подножия лестницы и буквально взлетела на первые ступени. Дерево под моими ногами жалобно гнулось, превращаясь в мягкий, податливый картон. На стене лестничного пролета тускло горели три круглые старинные лампы. Прямо на моих глазах первая из них, верхняя, издала короткий стеклянный щелчок и беззвучно погасла, погружая верхнюю площадку во мрак.

Осталось две лампы. Время Проекта «Элизиум» стремительно истекало.

Я перевела дух и рванулась вверх по шатающимся ступеням, крепче сжимая телефон. Впереди, в густеющих серых сумерках второго этажа, уже угадывался тусклый силуэт двери его кабинета.

Глава 26: Призрачная союзница

Я взлетела на последнюю ступеньку лестницы в тот самый миг, когда вторая лампа над моей главой издала протяжный, умирающий звон и лопнула, осыпав паркет невидимыми в темноте стеклянными крошками. Коридор второго этажа сжался до размеров узкого, душного тоннеля. Стены, оклеенные блеклыми обоями, теперь дышали — они мерно вздымались и опускались, словно дом превратился в грудную клетку чудовища.

Я направила луч фонарика вперед, к двери кабинета Артура, но свет телефона внезапно наткнулся на препятствие. В трех метрах от меня, прямо посреди коридора, стояла фигура.

Я вскрикнула и инстинктивно вскинула левую руку, готовясь защищаться, но луч выхватил из темноты знакомый темно-изумрудный шелк платья и гладко зачесанные черные волосы.

— Елена? — мой голос сорвался на сиплый шепот. — Но как… вы же ушли вместе с профессором Хэррисом?

Она повернулась ко мне. В полумраке ее ледяные зеленые глаза казались неестественно яркими, почти неоновыми. Но ее лицо… оно выглядело размытым, словно изображение на старом телевизоре во время грозы. Контуры ее плеч и рук мелко дрожали, покрываясь цифровой рябью, а сквозь полупрозрачную ткань платья я отчетливо видела полосатые обои на стене за ее спиной. Елена не была здесь физически — это была призрачная проекция, насильно взломавшая этот замерзающий сектор памяти.

— У меня мало времени, Рита, — ее голос прозвучал странно, со множественным эхом, словно со мной говорили сразу три человека на разных частотах. — Артур обнаружил мое присутствие снаружи. Мой терминал в лаборатории блокируют. Это проекция последнего шанса.

Она сделала шаг навстречу, и ее силуэт на секунду рассыпался на сотни мелких серых квадратов, а затем снова собрался воедино.

— Папка не в кабинете, — быстро заговорила она, оглядываясь на лестницу, откуда снизу уже доносился тяжелый, размеренный гул шагов Артура. — Он перенес ядро данных. Синяя папка спрятана в гостевой спальне, под половицей, где вырезана надпись. Ты должна вспомнить ту надпись, Рита! Это ключ к слиянию.

— Но Артур стер ту комнату! — в панике воскликнула я, вспоминая, как правое крыло коридора превратилось в глухую стену. — Спальни больше нет! Коридор стал короче!

Елена горько и страшно усмехнулась. Ее зеленые глаза на мгновение вспыхнули багровым цветом, отражая коды, бегущие на скрытых мониторах.

— Пространство здесь — это иллюзия его воли. Если ты поверишь, что комнаты нет, она исчезнет навсегда. Ты должна заставить свой разум увидеть дверь. Настоящая Рита помнит геометрию этого дома до сантиметра. Иди туда, где была стена. Иди и коснись ее.

Снизу, со стороны лестничного пролета, вырвалась гигантская волна ледяного воздуха. Последняя, третья лампа на стене задрожала, ее вольфрамовая нить раскалилась добела, издавая пронзительный, предсмертный свист. Шаги Артура гремели уже на средних ступенях. Каждое его прикосновение к дереву выламывало куски реальности, превращая лестницу в сплошное черное небытие.

Фигура Елены начала стремительно таять. Ее зеленые глаза подернулись серой ртутной пленкой, а голос превратился в едва различимый цифровой шум.

— Помни… тридцать третья страница… — донеслось до меня сквозь треск помех. — Если лампа погаснет до того, как ты откроешь папку… мы обе… никогда не…

Ее силуэт окончательно распался на серую пыль, которую мгновенно унесло ледяным сквозняком коридора. Я осталась одна перед глухой стеной правого крыла, а за моей спиной, окутанный мертвенным сизым туманом, на верхнюю площадку лестницы уже поднимался Артур.

Глава 27: Закрытый сектор

Я проигнорировала безумный совет Елены. Заставить себя поверить в то, чего нет, когда перед глазами торчит монолитная, холодная стена с блеклыми обоями, было выше человеческих сил. Паника выжгла остатки логики. Гул за моей спиной нарастал, и ледяная стужа, поднимающаяся по лестнице, уже лизала мои пятки. Единственным открытым, осязаемым пространством на всем втором этаже оставался кабинет Артура.

Я развернулась на 186 градусов, пролетела три метра по колеблющемуся паркету и буквально ввалилась внутрь темного помещения.

Мои пальцы судорожно нащупали край двери. Я рванула ее на себя, навалившись всем весом своего промерзшего тела. Латунная защелка встала в паз с плотным, тяжелым щелчком. Но в эту же секунду последняя, третья лампа на лестнице за дверью издала финальный, оглушительный треск и погасла. Коридор снаружи полностью погрузился в абсолютное, непроглядное небытие.

Я осталась в кабинете. Здесь не было привычной тьмы — пространство было залито тем самым зловещим, багровым светом, который исходил от парящего посреди комнаты серебристого ноутбука.

Компьютер висел в воздухе над рваным провалом в полу, удерживаемый миллионами бледных, лениво пульсирующих нитей. Строчки угловатых символов бежали по его экрану с такой бешеной скоростью, что они сливались в сплошные светящиеся полосы. В динамиках устройства нарастал тонкий, ультразвуковой писк медицинского монитора, сигнализирующий о критическом сбое в системе.

Вдруг этот писк прервался. За дверью кабинета воцарилась мертвая, звенящая тишина. Артур подошел вплотную.

Я замерла посреди комнаты, сжимая в руке телефон. Луч его фонарика казался блеклым и грязным в этом багровом сиянии. Я посмотрела на дверь, ожидая, что жидкий ртутный замок сейчас поддастся под его ледяной ладонью, как это было в прошлом цикле. Но дверь оставалась неподвижной.

Вместо этого латунная ручка на глазах начала деформироваться. Она медленно теряла свою жесткую форму, плавилась и стекала на паркет густыми серыми каплями. Сама деревянная створка двери начала бледнеть, истончаться и растворяться в пространстве, превращаясь в ровную стену из блеклого серого тумана. Артур не ломал замок. Он просто стирал эту дверь из геометрии дома, запечатывая меня внутри кабинета навсегда.

— Ты сделала неверный выбор, Рита, — его ровный, убаюкивающий баритон раздался не из-за стены.

Он шел прямо из динамиков парящего ноутбука, смешиваясь с писком аппарата ИВЛ.— Елена не понимает архитектуры Проекта «Элизиум». Она пытается вытащить тебя туда, где твой мозг окончательно угаснет. Локация заблокирована. Теперь ты не сможешь выйти отсюда, пока я не завершу полную принудительную чистку твоих синапсов. Это займет несколько сотен глав твоего сна. Ложись на пол.

Я отшатнулась назад, приближаясь к самому краю рваного провала, где под обрубками паркета лениво шевелилась серая грибница. Мой взгляд испуганно метался по экрану компьютера. Багровые строчки кода внезапно замерли, и посреди дисплея вспыхнуло одно-единственное слово, выведенное огромными черными буквами: «ПЕРЕЗАГРУЗКА».

Если эта шкала дойдет до конца, я забуду Елену, забуду дневник в шкафу и тридцать третью страницу. Я стану той самой послушной куклой, которая пьет желтый яд из его рук. Я посмотрела вниз, в бездну провала под ноутбуком. Синяя папка была спрятана в гостевой спальне, которой больше не существовало снаружи, но, возможно, ее данные всё еще были подключены к этим бледным проводам внизу.

Глава 28: Механическое бессилие

Шкала на багровом экране ноутбука стремительно заполнялась густым, ядовито-черным цветом, пожирая остатки пикселей с безжалостностью наползающей тени. С каждым новым процентом, который поглощал этот чужеродный дисплей, воздух в закрытом кабинете становился всё более разреженным и сухим. Мне стало трудно дышать, легкие словно наполнялись мелкими стеклянными крошками, а в ушах нарастал жуткий, ломаный скрежет, похожий на звук разрываемой до предела металлической струны. Я понимала, что у меня нет времени разбираться в анатомии бледных проводов под полом. Если этот индикатор дойдет до конца, всё будет кончено. Моё сознание просто обнулится, сотрется до состояния девственно чистого, послушного листа.

Я перехватила свой мобильный телефон поудобнее, зажав его в кулаке как тяжелый, угловатый кастет. Экран мобильника, на котором по-прежнему колебались три безжизненных нуля, тускло отражал багровые сполохи симуляции.

Со всей силы, вкладывая в это движение всю свою ярость, всю накопленную за эти недели ненависть и остатки замерзающих сил, я швырнула телефон прямо в парящий над бездной ноутбук.

Удар пришелся точно по центру жидкокристаллической матрицы. Раздался резкий, сухой стеклянный щелчок.

Но экран компьютера не разлетелся на сотни осколков. Мой телефон, коснувшись глянцевой поверхности, повел себя так, словно врезался в монолитную, вязкую стену из застывшей смолы. Он на долю секунды увяз в багровом свечении дисплея, а затем с тихим, зловещим металлическим шипением начал деформироваться. Его пластиковый корпус мгновенно размяк, потерял жесткие очертания и превратился в ту самую густую, бездушную серую ртуть, которая тяжелыми, жирными каплями закапала вниз, в рваный провал пола. Мобильник растворился в коде Артура без малейшего вреда для системы.

На багровом экране ноутбука не осталось даже царапины. Черный индикатор перезагрузки перешагнул отметку в восемьдесят процентов. Писк медицинского монитора в динамиках стал сплошным, оглушительным и невыносимым, он сверлил мозг, выжигая последние человеческие мысли.

— Физические объекты этого сектора не могут повредить управляющее ядро, Рита, — ровный, убаюкивающий голос мужа снова полился из динамиков, смешиваясь с ультразвуковым воем аппарата ИВЛ. — Твои попытки сломать периметр лишь ускоряют деструкцию синаптического поля. Ты осталась без связи. Ты осталась без оружия. Ложись на паркет. Чистка завершится через несколько секунд, и в следующем цикле тебе больше не будет больно.

Я отшатнулась назад, чувствуя, как мои босые пятки уже зависли над абсолютной, ледяной пустотой провала. Луч фонарика исчез вместе с телефоном — комната теперь была затоплена только этим тяжелым, пульсирующим багровым сиянием.

Я посмотрела на свои руки: серые волокна грибницы под кожей шевелились уже открыто, стягивая пальцы в жесткие, неподвижные узлы, лишая меня воли. Моё тело в этой симуляции стремительно теряло человеческие свойства, подчиняясь финальной команде уничтожения личности.

Индикатор на экране дополз до девяноста пяти процентов. Бежать было некуда, позади дышало небытие. И в этот самый миг из глубины провала, прямо из густого, хаотичного сплетения бледных нитей, донесся едва слышный, сухой и ни на что не похожий шорох.

Будто кто-то там, на самом дне перекрытий, торопливо перелистывал страницы старой, плотной бумаги. Синяя папка, о которой говорила призрачная проекция Елены, среагировала на критическое изменение всей архитектуры дома. Данные истинного ядра начали всплывать наружу до того, как код сотрет их окончательно. Этот звук был живым. Он не был закольцован, как секундная стрелка.

Шкала перезагрузки моргнула, застыв на роковой отметке в lifestyle девяносто девять процентов. Экран ноутбука на секунду ослепительно вспыхнул, готовый выдать финальный импульс обнуления.

Я закрыла глаза и, не раздумывая больше ни секунды, сделала шаг назад. Шаг в пустоту.

Я нырнула в рваный провал пола, ориентируясь исключительно на этот сухой, шуршащий звук страниц. Ветер симуляции, ледяной и свистящий, мгновенно ударил мне в лицо, сдирая остатки навязанного тепла. Я летела вниз, сквозь густое сплетение пульсирующих нитей грибницы, которые с сухим треском лопались, задевая мои руки и ноги. Багровый свет кабинета остался где-то вверху, а здесь, в изнанке дома, туман снова становился плотным и серым.

В падении я отчаянно вытянула руки перед собой, ломясь сквозь вязкие потоки воздуха и ловя пальцами ускользающее пространство. Каждая секунда этого полета казалась растянутой в вечность. Мимо меня проносились обрывки усеченных комнат, смазанные текстуры обоев и серые пятна, похожие на стертые мазки масляной краски. Мой разум цеплялся за этот шорох, как тонущий за соломинку.

Шорох страниц раздался совсем близко, прямо под моим левым предплечьем. Мои пальцы, уже наполовину онемевшие от нарастающего космического холода, наткнулись на жесткий, шероховатый кусок плотного пластика.

Синяя папка.

Я намертво зажала ее под мышкой, чувствуя, как пластиковые края больно врезаются в ребра сквозь тонкую ткань платья. Эта боль была прекрасна — она означала, что я всё еще существую. Я мертвой хваткой вцепилась в нее в тот самый миг, когда всё мое тело пронзила дикая, раздирающая вспышка белого света, а из динамиков парящего далеко над головой компьютера донесся финальный, оглушительный и торжествующий аккорд перезагрузки. Код сомкнулся вокруг нас, увлекая на новый, неизведанный круг адского лабиринта Артура, но в моих руках уже была зажата главная, неопровержимая тайна Проекта «Элизиум».

Глава 29: Фиксация синестезии

Я заставила себя замереть, удерживая на лице маску абсолютной, граничащей с безразличием покорности. Мои пальцы, коснувшись стеклянных граней стакана, мгновенно ощутили его колоссальную, противоестественную тяжесть. Вода внутри не шевелилась. Она была похожа на кусок монолитного хрусталя, вросшего в пластик, и этот холод через подушечки пальцев стремительно поднимался вверх по предплечью, угрожая парализовать всю правую сторону моего тела.Вырванная тридцать третью страница под лифом платья казалась раскаленной пластиной. Она жгла кожу, вступая в яростный резонанс с ледяной свинцовой жидкостью в моих руках. Мой настоящий пульс в реанимации, пробивавшийся сквозь плотную бумагу, забился чаще, рвано и неровно: тук-тук-тук… тук… тук-тук.Артур стоял вплотную к кушетке. Его высокая, перекошенная фигура в белом халате заслоняла собой единственный источник света — тусклую лампу над железной дверью бункера. Из его левой глазницы продолжал лениво сочиться прозрачный, тягучий сок, который падал на стерильный бетонный пол без малейшего звука. Он не мигал. Его бездонные угольные шахты вместо глаз сканировали мое лицо, выискивая малейшие синаптические шумы, которые могли бы выдать уцелевшую память о Елене, Рэе и прыжке в провал.— Почему ты медлишь, Рита? — его баритон прозвучал ровно, но в глубине этого звука я отчетливо уловила нарастающий, утробный скрежет заклинившего трансформатора. Система тратила колоссальные ресурсы на то, чтобы удерживать жесткие бетонные стены этого нового сектора, и мое сопротивление заставляло код сбоить. — Доктор Хэррис предупреждал, что задержка в приеме стабилизатора может спровоцировать необратимый распад затылочной коры. Ты ведь хочешь выздороветь? Ты ведь хочешь, чтобы мы вернулись в наш сад?Он протянул свою длинную, бледную ладонь без ногтей и аккуратно, но непреклонно обхватил мои пальцы поверх стекла. Его прикосновение было сухим и мертвым, как пожелтевшая пергаментная бумага. Я поняла: если я сейчас сделаю хоть одно резкое движение, если я попытаюсь выплеснуть эту воду или закричать — он мгновенно распознает скрытый под платьем обрывок страницы и запустит третью перезагрузку. А третьего обнуления мой угасающий в реальной больнице мозг просто не выдержит.Я медленно, преодолевая страшный вес стакана, поднесла его к губам.Ледяной вакуум коснулся моей кожи. Но в ту самую секунду, когда первая капля этой неподвижной жидкости должна была сорваться в мое горло, я незаметно, самым кончиком языка, уперлась в внутренний край стеклянного ободка. Я сымитировала глубокий, судорожный глоток, заставив мышцы шеи и кадык дернуться в идеальной синхронности с его ожиданиями.На самом деле я не проглотила ни капли. Вся эта тяжелая, свинцовая масса осталась во рту, обжигая слизистую невыносимым химическим вкусом мела и ржавчины. Мне стоило титанических усилий не закашляться, не выдать себя судорожным спазмом легких.Я отняла стакан от губ и протянула его обратно Артуру. На дне осталось чуть больше половины — ровно столько, сколько нужно, чтобы симуляция зафиксировала успешный прием «лекарства».Лицо Артура мгновенно разгладилось. Его безупречная, манекенная улыбка вернулась на место, а огромные черные зрачки на долю секунды сузились, возвращая его глазам подобие нормального человеческого вида.— Вот и умница, — тихо произнес он, забирая стакан. — Твой синаптический фон выравнивается. Периметр стабилен. Я спущусь в подвал, нужно проверить распределительные узлы отопления после перезагрузки. Отдыхай, Рита. Теперь ты в полной безопасности.Он повернулся и плавно, скользящими шагами двинулся к выходу. Тяжелая железная дверь бункера за его спиной закрылась с плотным, герметичным щелчком. Латунный замок снаружи встал в паз, отрезая меня от коридора.Как только шаги Артура затихли, удаляясь в направлении подвальной лестницы, я рухнула на колени прямо перед сливным отверстием в углу бетонного пола. Глотать эту жидкость было нельзя — она бы окончательно зацементировала мой разум. Со всей силы я выплюнула скопившуюся во рту тяжелую серую массу прямо на ржавую решетку слива.Вещество с громким, утробным шипением рванулось вниз, проедая металл и уходя тонкими, волокнистыми струйками глубоко в перекрытия первого этажа. Дом вокруг меня мелко задрожал, отвечая на этот химический ожог.Я судорожно запустила руку под лиф платья и достала сложенную вчетверо тридцать третью страницу. Бумага была мокрой от моего пота, но чернила устояли. Мой настоящий пульс, пробивавшийся сквозь нее, теперь вибрировал четко и осязаемо, указывая прямой путь сквозь бетонный пол. Прямо под моими коленями, в самой глубине сектора ноль, билось синаптическое ядро Проекта «Элизиум». И теперь, когда Артур считал меня послушной куклой, у меня было всё, чтобы начать демонтаж его ледяного кошмара.

Я судорожно запустила руку под лиф платья и достала сложенную вчетверо тридцать третью страницу. Бумага была мокрой от моего пота, но чернила устояли. Мой настоящий пульс, пробивавшийся сквозь нее, теперь вибрировал четко и осязаемо, указывая прямой путь сквозь бетонный пол. Прямо под моими коленями, в самой глубине сектора ноль, билось синаптическое ядро Проекта «Элизиум». И теперь, когда Артур считал меня послушной куклой, у меня было всё, чтобы начать демонтаж его ледяного кошмара.

Я заставила себя подняться с колен, пряча драгоценный лист обратно в складки ткани. Времени оставалось в обрез: Артур ушел в подвал, но датчики его фальшивого мира фиксировали любое резкое изменение эмоционального фонда. Мне нужно было действовать тихо, не ломя хрупкий фасад вежливости.

Я подошла к тяжелому письменному столу, стоявшему в углу серой комнаты. На его полированной поверхности не было ничего, кроме тусклого отблеска потолочной лампы. Я медленно провела ладонью по стыку ящиков — древесина казалась слишком идеальной, без единой зазубрины или следа времени. Этот стол был частью обновленного кода, монолитным выростом бункера, призванным запереть меня здесь на следующие несколько сотен глав.

Но едва мои пальцы коснулись нижней панели стола, как пульсация у меня на груди резко усилилась. Вырванная страница словно раскалилась, пробивая кожу частыми, рваными толчками реального пульса. Тук-тук-тук... тук... тук.

Я нагнулась и заглянула под массивную столешницу. Там, в глубокой тени, бетонные плиты пола вели себя иначе. Ровно на стыке двух блоков проступала тонкая, едва заметная трещина, из которой не пахло пылью. Оттуда веяло знакомым ледяным вакуумом и резким, бьющим в нос запахом озона. Это была точка излома. Тот самый зазор в архитектуре Артура, который он еще не успел затереть после экстренной перезагрузки сектора.

Я уперлась руками в массивные ножки стола и попыталась сдвинуть его в сторону, чтобы освободить проход. Дерево под моими пальцами на секунду промялось, как плотный картон, а затем вернуло свою жесткость. Дом сопротивлялся моим действиям. Гул в стенах, до этого бывший лишь глухим фоном, мгновенно перерос в яростный, угрожающий рокот.

Где-то глубоко внизу, на подвальной лестнице, раздался первый, тяжелый металлический стук. Артур почувствовал сбой в системе. Его чугунные шаги начали стремительно приближаться к первому этажу, выламывая куски реальности с каждым новым ударом подошв о ступени. Он возвращался, чтобы навсегда зафиксировать этот сектор и стереть мою упрямую память.

Я не стала отвечать. Нырнув в тесное пространство под стол, я со всей силы обрушила зеркальное полотно на бетонную трещину в полу.

Удар вышел тяжелым. Вместо звона осколков комнату содрогнул мощный электрический треск. Острые стеклянные обломки зависли в воздухе, тускло мерцая ядовито-синим светом. Бетон под моими коленями начал стремительно растворяться, расползаясь в стороны, как прогнившая бумага.

Прямо под письменным столом открылся глубокий, вертикальный колодец, уходящий в самую изнанку этого фальшивого мира. Там, в абсолютной темноте подземелья, лениво пульсировало гигантское синаптическое ядро сектора ноль.

Артур бросился ко мне, ломая паркет и превращая стены комнаты в плоские серые полосы. Его бледные удлиненные пальцы судорожно сомкнулись в паре сантиметров от моего плеча.

Я крепче прижала ладонь к сложенной тридцать третьей странице на груди, зажмурилась и прыгнула в пробитый колодец под столом, увлекая себя прямо в пульсирующее сердце его ледяного кода.

Падение в сектор ноль оборвало удушающий рокот бункера, сменив его на плотный, звенящий вакуум. Я летела спиной вниз сквозь колоссальное переплетение бледных фосфоресцирующих жгутов, которые ветвились во все стороны, образуя сложную трехмерную паутину. Каждый мой вдох давался с трудом — воздух здесь был перенасыщен ледяным озоном и резким привкусом спирта, характерным для операционных залов реанимации.

Вырванная страница у меня на груди вибрировала так сильно, что ткань серого платья начала слабо светиться неоновым синим цветом. Этот свет прорезал темноту подземелья, выхватывая из мрака очертания самого ядра.

Оно находилось прямо под мной. Огромный, пульсирующий сгусток концентрированных серых волокон, внутри которого, словно в коконе, угадывались контуры чего-то массивного и угловатого. Это было синаптическое сердце Проекта «Элизиум» — прибор, удерживающий мой разум в вечной коме.

Сверху, из пробитой бреши под столом, за мной потянулись бледные, бесконечно удлиняющиеся руки Артура. Они сплетались в один тяжелый, ртутный канат, который стремительно падал вслед за мной, пытаясь перехватить мое тело до того, как я коснусь центрального распределителя.

Вдруг одна из бледных нитей, мимо которой я пролетала, резко натянулась. С сухим хрустом латекса и хлопком статического электричества она преградила мне путь, заставив мое падение замедлиться. Прямо передо мной из фосфорической глубины кокона медленно проявилось лицо.

Но это был не Артур и не Елена.

На меня смотрели мои собственные глаза. Внутри ядра симуляции, в самом центре сектора ноль, находился мой собственный призрачный аватар — архивная копия Маргариты М. до того, как авария пятнадцатилетней давности стерла ее личность. Моя прошлая жизнь, запертая в синаптической клетке, беззвучно шевелила губами, транслируя финальное предупреждение.

Глава 30: Зеркальный кокон

Я застыла в полуметре от пульсирующего кокона, удерживаемая бледными, натянутыми до предела жгутами синаптического ядра. Плотный лист тридцать третьей страницы, прижатый к моей груди, вибрировал в унисон с бешеным ритмом, который транслировал мой собственный архивный двойник из глубины серых волокон. Наши глаза встретились — ее янтарный, чистый взгляд из прошлого и мой, иссушенный пятнадцатью годами кошмара.

Каждое движение внутри этого глубокого колодца давалось с колоссальным трудом. Пространство сектора ноль было настолько плотным, что казалось, я плыву в застывающем оптическом стекле. Сверху, из пробитого колодца бункера, с тяжелым свистом падал ртутный канат, сплетенный из бесконечно удлиняющихся рук Артура. Холод его приближения уже сковывал мои плечи, заставляя ткань серого платья покрываться хрупкой изморозью. Весь этот мир, созданный с такой пугающей точностью, трещал по швам, но защитные механизмы симуляции всё еще пытались настичь меня, чтобы отбросить на исходную точку.

— Маргарита, — беззвучные губы моего отражения внутри кокона наконец сформировали отчетливые звуки, которые зазвучали прямо в моих костях, минуя слуховой нерв. — Артур не крал твою жизнь. Он отдал свою. В той аварии пятнадцать лет назад его мозг погиб первым. Это ты, Маргарита, построила «Элизиум», чтобы удержать остатки его синаптической сети. Ты выдающийся ученый, но твой собственный разум не выдержал перегрузки и чувства вины. Ты поменяла вас местами в своей памяти. Монстр, который преследует тебя все эти циклы, — это твоя собственная защитная программа, которая не дает тебе умереть от горя и удерживает тебя в вегетативном статусе.

У меня перехватило дыхание. Воздух, перенасыщенный озоном, застрял в легких ледяным комом. Вся архитектура моего затянувшегося кошмара перевернулась, обнажая страшную, шокирующую истину. Существо с черными безднами вместо глаз, которое я считала своим мужем и безжалостным мучителем, было лишь моим собственным изобретением. Ледяным щитом, который я сама выковала в лаборатории, чтобы защитить свое сознание от осознания того, что живого Артура больше нет на этой земле. Все эти пять тысяч дней я бежала от собственного бессилия.

Ртутный канат Артура с сухим треском обрушился на бледные жгуты, удерживавшие меня в воздухе. Ледяные пальцы без ногтей мертвой хваткой вцепились в мое правое запястье, ломая суставы и утягивая назад, вверх, к началу нового, бесконечного цикла послушания и фальшивого уюта загородного дома. Сама система «Элизиума» пыталась защитить ядро от окончательного уничтожения.

Я закричала, но этот крик был наполнен не страхом перед бездной, а дикой, яростной решимостью человека, который наконец узнал свое настоящее имя. Свободной левой рукой я выхватила сложенную вчетверо тридцать третью страницу из-под лифа платья и, преодолевая сопротивление плотного воздуха, со всей силы прижала ее к глянцевой поверхности кокона, прямо к ладони своего архивного двойника.

— Слияние! — выдохнула я, впечатывая подлинные синаптические графики в структуру ядра.

Багровый свет сектора ноль мгновенно сменился слепящей, абсолютной белизной, которая выжгла все тени. Миллионы бледных волокон грибницы вокруг нас взорвались миллиардами чистых, электрических искр. Гул трансформатора перерос в оглушительный звон распадающегося кода. Фигура Артура, державшая меня за руку, начала стремительно истончаться, теряя свою пугающую, монолитную массу. Его вытянутый силуэт сжался до нормальных человеческих пропорций.

На его сером, лопающемся лице впервые за все эти главы проступили настоящие, теплые человеческие слезы, а черные бездны глаз начали медленно растворяться, возвращая ему прежний, живой, серый и бесконечно любящий взгляд. Он больше не был манекеном. Моя память возвращала ему его истинный облик в последние секунды существования этого мира.

— Спасибо, Рита, — прошептали его губы, и этот голос был тем самым настоящим, сорванным баритоном с обгоревшей аудиокассеты. — Ты должна отпустить меня. Проснись.

Проект «Элизиум» начал окончательный, необратимый демонтаж всей своей структуры, стирая бетонные стены бункера, бесконечные коридоры и фальшивые зеркала. Мы летели сквозь эту слепящую белизну навстречу финалу нашей долгой и страшной игры, где границы между создателем и жертвой были стерты навсегда.

Глава 31: Тяжесть чистого воздуха

Белизна не растаяла — она застыла. Она обрела плотность, превратившись в шершавую текстуру дешевой побелки на потолке, прямо над моей головой.

Я сделала вдох. Мои легкие отозвались такой дикой, раздирающей болью, словно в них плеснули жидкого стекла. Воздух. Он не пах лавандой. Он не пах ванильными круассанами Артура. Он был едким, пропитанным застарелой сыростью, канифолью, пылью и чем-то приторно-химическим, от чего к горлу мгновенно подступил сухой, лающий кашель.

Я попыталась поднять руку, чтобы коснуться лица, но пальцы не послушались. Правое запястье было намертво примотано жесткими матерчатыми ремнями к металлическому поручню кровати. Из локтевого сгиба тянулась пожелтевшая, покрытая каплями конденсата пластиковая трубка.

Рядом со мной не было медицинских мониторов с глянцевыми экранами. Не было ритмичного, убаюкивающего «пип... пип... пип...». Вместо этого в полумраке помещения раздавался натужный, прерывистый хрип старого дизельного генератора, работающего где-то за стеной.

Я повернула голову. Шея хрустнула так громко, словно позвонки были сделаны из сухого мела.

Это была не стерильная реанимация современной клиники. Это была подвальная лаборатория. Облупившиеся серые стены, покрытые потеками конденсата. Тяжелые стеллажи, заставленные покрытыми слоем вековой пыли серверами. От них к моей кровати тянулись сотни толстых черных кабелей — они жгутами оплетали ножки кушетки, точь-в-точь как бледные волокна синаптической грибницы в моем кошмаре.

— Рита?.. — раздался хриплый, надтреснутый женский голос из темноты у двери.

В круг света, падающий от единственной свисающей на оголенном проводе лампы, шагнула женщина. На ней был грязный, некогда белый лабораторный халат. Ее лицо было покрыто сеткой глубоких, старческих морщин, а некогда антрацитово-черные волосы теперь были полностью серебряными от седины.

Елена. Но ей было не тридцать лет, как на моем званом ужине. Перед заржавевшими стойками серверов стояла старуха, чьи руки крупно дрожали, удерживая засаленный пластиковый планшет.

— Господи, Рита... Ты всё-таки сделала это, — она осела прямо на грязный бетонный пол, и из ее блекло-зеленых глаз покатились слезы. — Пятнадцать лет... Пятнадцать лет ты удерживала его ядро внутри своей головы.

Я открыла рот, но вместо слов из моей иссушенной гортани вырвался лишь тихий, свистящий хрип. Мой мозг, только что сбросивший багровые оковы «Элизиума», лихорадочно пытался осознать масштаб катастрофы. За стенами этой подземной лаборатории лежал совершенно чужой, незнакомый мир, где время не двигалось назад по воле заевшей секундной стрелки.

Артур действительно погиб на 44-м километре шоссе. И всё, что осталось от его личности, все эти пять тысяч дней питалось за счет моих собственных синапсов, выжигая мой разум дотла.

— Елена... — наконец выдавила я, и этот звук показался мне чужим. — Где... мы?

Старуха медленно подняла голову, и в ее глазах я увидела отблеск того самого первобытного страха, который преследовал меня в коридорах фальшивого дома.

— Нас заблокировали, Рита, — прошептала она, оглядываясь на тяжелую железную дверь подвала. — Корпорация узнала, что синаптическое ядро Проекта «Элизиум» отключилось от твоей коры. Они уже идут сюда. Им нужен код. И если они заберут твои черновики, они запрут в этой петле всю планету.

В этот миг генератор за стеной захлебнулся. Лампочка над моей головой моргнула и погасла. Подвальные помещения погрузились в кромешную тьму, но прямо посреди этой темноты, у дальней стены, внезапно вспыхнул едва заметный, призрачный сизый туман.

И из этого тумана на меня снова посмотрели две огромные, немигающие черные бездны вместо глаз. Артур не исчез. Он просто перешел за мной в реальный мир.

Глава 32: Синтаксис железа

Тьма, обрушившаяся на подвал после того, как заклинивший генератор в последний раз захлебнулся собственной масляной гарью, не была пустой — она была осязаемой, тяжелой, как слои сырого, слежавшегося сукна. Воздух в одно мгновение превратился в холодный, застойный кисель, пропитанный резким запахом канифоли, старой обгоревшей изоляции и тем самым приторным, едва уловимо сладковатым ароматом потревоженной земли, который я почувствовала в прихожей своего фальшивого дома. Сизый туман у дальней стены, где тускло поблескивали полуразобранные стойки серверов, сгущался с пугающей, противоестественной скоростью. Две бездонные, угольно-черные шахты зрачков, принадлежащие призрачной проекции моего мужа, застыли прямо посреди этого марева. В них не отражались искры, всё ещё летящие от умирающего дизельного движка. Они просто впитывали в себя остатки света, расширяясь, деформируя геометрию комнаты и заставляя реальные, ржавые стеллажи казаться плоскими, нарисованными на мокром сером картоне.

— Елена... ремни... — мой хрип сорвался на судорожный, удушающий кашель, от которого ребра больно вдавились в жесткий матрас каталки.

Старуха не ответила. Она сидела на корточках прямо на холодном бетонном полу, и в слабом, грязном свечении треснувшего экрана её планшета я видела, как безумно прыгают её пальцы по клавиатуре. Её лицо, покрытое глубокими, выматывающими морщинами, мелко подрагивало, покрываясь цифровой рябью, точь-в-точь как изображение ложного доктора Хэрриса на мерцающем экране ноутбука в моем кошмаре. Контуры её плеч двоились. На долю секунды из-под облупившейся серой штукатурки стен за её спиной проступали блеклые, вертикальные полосы обоев из детской комнаты, которую мы так и не успели обустроить.

— Система не отвечает на принудительный демонтаж, Рита! — её голос звенел тонкой, ломающейся нотой подлинного, животного отчаяния. — Ядро «Элизиума»... оно не растворилось после того, как ты прижала страницу к кокону! Твой мозг больше не генерирует синаптический код, но эти проклятые сервера... они продолжают качать данные из твоих затылочных и теменных долей! Проводной хвост активен! Если мы не перережем магистраль, твоя личность выгорит до состояния девственно чистого листа через несколько минут!

Тяжелый, оглушительный удар сотряс железную дверь бункера. Звук пришел снаружи, из длинных, заброшенных коридоров заброшенного научно-исследовательского сектора, и отозвался в моих костях глухой, пульсирующей вибрацией. Кто-то с той стороны целенаправленно и методично выжигал массивный латунный засов термическим резаком — сквозь щели дверного косяка в темноту подвала уже поползли едкие, шипящие струи ядовито-зеленого дыма.

Я рванулась вперед, натягивая матерчатые путы на правом запястье. Жесткая, просмоленная ткань безжалостно врезалась в истончившуюся за пятнадцать лет комы кожу, но боли почти не было. Мои нервные окончания, слишком долго привыкавшие к идеальным, сгенерированным тактильным ощущениям «Элизиума», реагировали на внешние раздражители реального мира с пугающим, неестественным опозданием. Пальцы левой руки, чудом оставшейся свободной, судорожно зашарили по краю металлической каталки, наткнувшись на холодный, угловатый пластиковый корпус шприца-пистолета с остатками физраствора, который Елена использовала для промывки портов.

— Ложись, Рита... — этот шепот прозвучал не из угла, где клубился туман.

Звук родился прямо внутри моей черепной коробки, заставив виски взорваться острой, парализующей болью. Голос Артура больше не был тем мягким, бархатистым баритоном, который убаюкивал меня в начале нашего фальшивого весеннего утра. В нем отчетливо проступал тот самый монотонный, низкий гул неисправного трансформатора или натянутой до предела высоковольтной струны, который вибрировал в моем теле перед каждой перезагрузкой системы.

Призрак у стены сделал медленный шаг вперед. Его движения в физическом пространстве казались дергаными, ломаными, словно реальность сопротивлялась его конфигурации. В его бледной, вытянутой руке тускло, фосфоресцирующе поблескивало лезвие кухонного ножа — фантомный маркер, который мой разрушенный лобовым стеклом мозг притащил за собой из изнанки кабинета.

Я со всей силы вогнала стальную иглу шприца прямо под фиксирующий узел матерчатого ремня на запястье. Пластик с сухим треском лопнул, жидкость брызнула на металл, и волокна, размякшие от влаги, поддались под моим диким, первобытным напором. Рука была свободна.

В ту же секунду железная дверь подвала с оглушительным, утробным грохотом рухнула внутрь, подняв густое облако сухой цементной пыли.

В проем, окруженный сизым дымом термического прожога, шагнули три массивные фигуры. На них были тяжелые углепластиковые бронежилеты с эмблемой корпорации «Нейро-Статик» — три переплетенные лампы, вспыхивающие ядовито-синим светом. Лица штурмовиков были полностью скрыты за круглыми зеркальными масками шлемов, в которых уродливо и искаженно преломлялся блеклый свет их тактических фонарей. Они двигались пугающе синхронно, словно управлялись единым операционным ядром.

Но впереди них, не заботясь о пыли и копоти, шел человек без оружия.

Это был высокий, неестественно худой мужчина в безупречно отглаженном сером костюме-тройке, который казался абсолютно чужеродным среди облупившихся стен этого бетонного бункера. Его длинные бледные пальцы, лишенные естественных складок на фалангах и ногтевых лунок, небрежным, почти механическим жестом поправили тонкие роговые очки. Лицо мужчины было гладким, молодым, словно высеченным из куска матового пластика, но в уголках его глаз залегла глубокая, выматывающая тоска — точно такая же, какую я видела на лице своего мужа перед ростовым зеркалом в прихожей.

— Доктор Хэррис предупреждал нас, что объект продемонстрирует новые очаги терминального сопротивления, — его голос, пропущенный через встроенный в воротник вокальный процессор, лился ровно, безжизненно и убаюкивающе. — Маргарита, Проект «Элизиум» больше не принадлежит вашей частной памяти и вашей скорби. Вы уволены. Весь сектор ноль переходит на баланс ликвидационной комиссии корпорации.

Мужчина поднял левую руку, и штурмовики за его спиной синхронно вскинули тяжелые пневматические карабины, целясь ровно в область моей грудной клетки.

Однако, прежде чем Кристиан Вэн успел отдать команду штурмовикам, из-за стойки четвертого сервера, которая до этого казалась абсолютно мертвой и заваленной старыми куртками, раздался тяжелый, металлический скрежет.

Оттуда, шатаясь от слабости, но удерживая в руках массивный, самодельный прибор с вибрирующими медными катушками, вышла еще одна женщина. На ней был комбинезон технической службы, покрытый черными пятнами мазута, а ее лицо было скрыто за старой сварочной маской. Она резко подняла щиток, обнажая коротко подстриженные рыжие волосы и яростные, воспаленные от бессонницы карие глаза.

— Вэн, ты не заберешь её ядро, — крикнула она, и ее голос, хриплый и сорванный, заставил оперативников «Нейро-Статика» на долю секунды замешкаться. — Я закорочу синаптическую шину прямо сейчас!

Она рванула тумблер на своем приборе, и медные катушки в её руках издали такой мощный, раздирающий уши рев трансформатора, что пол под нашими ногами пошел легкой, осязаемой волной, а серые волокна грибницы под серверами вспыхнули миллиардами чистых электрических искр.

Рыжеволосая женщина перехватила прибор поудобнее, её пальцы в засаленных рабочих перчатках судорожно сжались на рифленой латунной рукояти. Из-под щитка её сварочной маски вместе с хриплым, прерывистым дыханием вырывались облачка плотного пара — температура в подвале стремительно падала, подчиняясь ледяному присутствию Кристиана Вэна и расползающемуся сизому мареву.

— Рита, не смей отключаться! — крикнула она, не оборачиваясь в мою сторону, но её карие глаза, воспаленные от многомесячной бессонницы, яростно блеснули в багровых сполохах катушек. — Это я, Тамара. Томка! Вспомни тридцать третью страницу нашего диплома, вспомни частотную модуляцию! Ты сама прописала эту лазейку в коде синаптической шины на случай, если сервера начнут жрать твою кору!

В моей голове, словно от удара тяжелым чугунным молотом, со звуком рвущейся струны лопнул очередной пласт амнезии.

Тамара. Наша лучшая аспирантка с кафедры классической биоинформатики профессора Хэрриса. Пятнадцать лет назад, когда оцифрованный загородный дом был лишь набором формул и ломаных графиков на маркерной доске, именно она рассчитывала плотность удержания операционного периметра. Всё это время, пока я блуждала по бесконечным коридорам своего удушающего лабиринта, послушно глотая желтые капсулы Артура, Тамара оставалась здесь, в сыром бункере, вместе со стареющей Еленой. Они вручную чистили порты, меняли перегорающие от перегрузок платы серверов и защищали мою угасающую душу от загребущих рук «Нейро-Статика».

— Тамара... — хрип вырвался из моей груди, сопровождаемый острой, колющей болью в затылке. — Твой прибор... он долго не выдержит.

— Знаю! — отозвалась она, и её комбинезон на плече на долю секунды покрылся мелкой цифровой рябью, словно пространство вокруг неё теряло жесткость и превращалось в мокрый картон. — Магнитное поле зациклено! Разряд бьет по их шлемам, но Вэн... Вэн кодирует периметр прямо на ходу!

Кристиан Вэн действительно не отступил ни на шаг. Мощный ультразвуковой рев медных катушек, от которого у меня из ушей едва не пошла кровь, казалось, вообще не причинял ему вреда. Штурмовики за его спиной застыли, их зеркальные маски шлемов пошли фиолетовыми и зелеными разводами, а ядовито-синие лампы на бронежилетах начали безумно мигать строго по очереди: левая, средняя, правая — назад, левая, средняя, правая — назад. Но сам Вэн оставался безупречно неподвижным.

Его длинные бледные пальцы без ногтей медленно, плавно скользнули к карману серого костюма-тройки. На его лице, похожем на маску из матового пластика, не дрогнул ни один мускул. Только левое веко едва заметно дернулось, обнажая на долю секунды крошечную белую точку в самой глубине его угольно-черного зрачка.

— Похвальное упорство, Тамара, — его голос, пропущенный через вокальный процессор, лился идеально ровно, полностью заглушая грохот самодельного генератора и писк сбоящих приборов. — Вы пятнадцать лет провели в этой выгребной яме, питаясь сухпайками и собирая мусор на заброшенных складах, чтобы удержать фантом погибшего биофизика. Но Проект «Элизиум» уже перерос рамки вашей кустарной лаборатории. На втором уровне сети сейчас находятся сорок тысяч оцифрованных доноров. Их синаптические поля синхронизированы. Вы не можете закоротить шину, не убив их всех.

Вэн вытащил из кармана небольшой серебристый цилиндр. На его матовой поверхности не было кнопок — только идеально гладкая пластина из тусклого темного металла, точь-в-точь как ртутный замок на двери кабинета Артура.

— Рита, слушай меня внимательно! — Тамара сделала шаг назад, прижимаясь спиной к моей каталке, её медный прибор вибрировал так сильно, что из его пазов пополз густой, едкий дым канифоли. — В цилиндре у Вэна — патч «Серия-Ноль». Если он активирует его, ядро сотрет сектор ноль вместе с нами. Вся наша пятнадцатилетняя работа превратится в пепел на белой простыне. Есть только один выход. Я должна перенаправить разряд катушек прямо в твой проводной хвост.

Я похолодела, чувствуя, как внутри всё перевернулось от животного ужаса.

— Ты... ты хочешь выжечь мне затылочную кору? — прошептала я, судорожно сжимая левой рукой обрывок матерчатого ремня.

— Нет! — крикнула Тамара, и в её карих глазах проступили настоящие, горячие слезы. — Я заброшу твоё сознание на второй уровень «Элизиума». Не в твою личную загородную тюрьму, а в их оцифрованный город. Туда, где Вэн прячет центральный распределитель данных. Ты должна найти точку слияния изнутри, Рита! Ты — единственный архитектор, который знает исходный синтаксис этого железа. Если ты не взломаешь сеть изнутри, мы обе никогда не вернемся.

Кристиан Вэн медленно прижал бледную ладонь к металлической пластине цилиндра. Воздух вокруг него мгновенно стал плотным, как кисель, а стены бункера начали медленно, на глазах, осыпаться серой золой, обнажая под облупившейся штукатуркой бесконечную, лениво шевелящуюся массу бледных волокон грибницы.

Индикатор на цилиндре вспыхнул багровым цветом. Нам оставалось меньше пяти секунд до того, как код сомкнется вокруг нас окончательно.

Тамара не стала ждать моего ответа. В её карих, воспаленных глазах на долю секунды вспыхнуло то самое абсолютное, спокойное знание, которое бывает у людей, до конца просчитавших финальный шаг в сложнейшем математическом алгоритме. Она горько и коротко усмехнулась, сбросив засаленной рабочей перчаткой тяжелую сварочную маску назад, на затылок.

— Извини, Рита. Нас на кафедре учили, что архитектор должен оставаться у пульта, даже если проект идет на снос, — её голос, лишенный прежней паники, прозвучал удивительно тихо и чисто сквозь нарастающий рокот.

Она резко развернулась всем телом, намертво блокируя своим массивным корпусом штурмовиков «Нейро-Статика». Прежде чем Кристиан Вэн успел до конца вдавить свои длинные, лишенные ногтей пальцы в багровую пластину цилиндра, Тамара со всей силы обрушила тяжелые медные контакты своего прибора прямо на центральную шину распределителя серверов у основания моей кушетки.

Удар вышел сокрушительным. Вместо привычного электрического звона или вспышки огня подвальную лабораторию сотряс колоссальный, утробный взрыв спрессованного небытия. Плотный поток слепящего, ядовито-синего света рванулся из разорванного гнезда распределителя, мгновенно выжигая тактические маски оперативников и превращая облупившийся бетон стен в вязкую, кипящую серую ртуть.

Я увидела, как в месте этого короткого замыкания живое тепло Тамары и ледяной вакуум Кристиана Вэна сошлись в страшном, ослепительном резонансе. Серый костюм-тройка Вэна на мгновение лопнул сразу в нескольких местах, обнажая под тканью миллионы бледных, судорожно дергающихся волокон гигантской синаптической грибницы. Его вокальный процессор выдал тонкий, ультразвуковой писк, похожий на скрежет сотен тормозящих на ночном шоссе поездов.

Но вся ярость этой обратной волны кода ударила по самой Тамаре. Её фигура прямо на моих глазах начала стремительно бледнеть, истончаться и рассыпаться на мелкие серые квадраты цифровой ряби. Карие глаза подернулись блеклой, мертвой пеленой, но она продолжала мертвой хваткой удерживать латунные рукояти катушек, принимая на себя весь ледяной патч «Серии-Ноль», который Кристиан Вэн пытался вогнать в мои затылочные доли.

— Беги к шахте лифта! — этот крик Тамары прозвучал уже не из её гортани, он взорвался внутри моей черепной коробки ломаным, грязным аналоговым штормом. — Рэй... Рэй выведет... Код... Слияние!..

Мощный импульс катушек, сработавший как кумулятивный заряд, буквально вышвырнул мою металлическую каталку из эпицентра взрыва. Она с грохотом перевернулась, и я полетела боком на скользкий от машинного масла бетон, теряя остатки сил и воздуха. Мышцы ног, атрофированные за пятнадцать лет комы, подогнулись, но дикий, первобытный страх заставил меня ползти вперед, прочь от распадающегося сектора ноль.

Я выкатилась через разрушенный проем железной двери в длинный подземный коридор. Пространство позади меня с сухим, бумажным треском сворачивалось в трубочку, безжалостно пожирая сервера, кабели и саму фигуру Тамары, чья жертва успела выиграть для меня те самые драгоценные, спасительные секунды.

Здесь, в коридоре, царил кромешный, абсолютный мрак. Единственным ориентиром были три круглые аварийные лампы, которые тускло горели на бетонной стене у самой шахты грузового лифта. Прямо на моих глазах верхняя из них издала короткий стеклянный щелчок и беззвучно погасла, погружая площадку в глубокие, чернильные сумерки.

Осталось две лампы. Время Проекта «Элизиум» стремительно истекало.

И в этот самый миг из серого марева, клубящегося у заклинивших сетчатых дверей лифта, бесшумно выскочило крупное пшеничное пятно. Из темноты на меня смотрели умные, янтарные глаза золотистого ретривера. Он тяжело дышал, его розовый язык вывалился набок, а обледеневший кожаный ошейник на шее тихонько звенел в мертвой тишине коридора.

Рэй. Архивный слепок моего погибшего пса, пробившийся сквозь разорванные магистрали кода, ткнулся мокрым, горячим носом в мою онемевшую ладонь, призывая сделать последний, невозможный рывок внутрь открытой кабины.

Глава 33: Операционный периметр

Кабина грузового лифта приняла нас с Рэем в свои стальные, изъеденные ржавчиной объятия в ту самую секунду, когда вторая аварийная лампа на бетонной стене коридора лопнула с протяжным, предсмертным звоном. Тьма, хлынувшая из коридора вслед за пшеничным хвостом пса, была не просто отсутствием света — она ощущалась как тяжелая, мокрая зола, которая забивала ноздри и оседала на губах горьким, металлическим привкусом.

Я упала на рифленый пол кабины, не чувствуя собственных коленей. Мышцы, не знавшие физической нагрузки долгих пятнадцать лет, горели тупой, изнуряющей болью, а кожа в местах, где матерчатые ремней каталки сорвали верхний слой эпидермиса, сочилась сукровицей. Но эта боль была единственным моим якорем в реальности. Если я перестану её чувствовать, значит, Кристиан Вэн всё-таки успел продавить синаптическую защиту Тамары и мой разум снова опустился в багровые сполохи очередной фальшивой перезагрузки.

Рэй мгновенно прижался ко мне своим массивным, горячим боком. Его шерсть, покрытая блеклым серым налетом цементной пыли, мелко и часто вздрагивала. Умные янтарные глаза пса светились в полумраке кабины двумя спасительными огоньками, но когда его когти в очередной раз соскользнули по рифленому железу, из разорванной структуры настила с сухим треском вырвались бледные, фосфоресцирующие искры. Этот пес не принадлежал физическому миру заброшенной лаборатории; он был концентрированным архивным слепком, вырвавшимся наружу из разрушенного сектора ноль, и его биологические жидкости продолжали прожигать обшивку лифта, превращая металл в вязкую серую ртуть.

— Маргарита, вы совершаете логическую ошибку, — раздался сухой, дребезжащий голос из глубины кабины.

Я судорожно вскинула голову, сдирая ногти о холодные прутья защитной сетки. На грязном деревянном ящике из-под старых осциллографов, в самом темном углу лифта, сидел пожилой мужчина в безупречно отглаженном белом халате. Роговые очки в тонкой оправе съехали на кончик его носа, а глубокие сочувствующие морщины вокруг губ казались нарисованными масляной краской на матовой поверхности пластикового манекена.

Профессор Хэррис. Мой научный руководитель, чей архивный образ Кристиан Вэн использовал на званом ужине, чтобы заставить меня поверить в собственную конфобуляцию. Он сидел, положив на колени массивную синюю папку из плотного пластика, и его длинные бледные пальцы методично выстукивали по её переплету рваный, ломаный ритм. Но его грудная клетка под халатом оставалась абсолютно неподвижной. Он не дышал. Звуки его голоса генерировались где-то под воротником, накладываясь на скрежет тросов лифта.

— Не верь ему, Рэй, — прошептала я, пытаясь отползти к противоположной стене. Пес у моих ног глухо, утробно зарычал, прижав уши к голове и обнажая белые клыки.

— Ваша паника нецелесообразна, Маргарита, — старик даже не повернул головы в мою сторону, его взгляд оставался направлен строго в пустоту перед собой. — Кристиан Вэн действительно создал эту марионетку, используя черновики вашей памяти, сохраненные на серверах корпорации «Нейро-Статик». Я — архивный слепок. Программа адаптации. Моя задача заключалась в том, чтобы удержать вас внутри Проекта «Элизиум» до полной стабилизации синаптического поля Второго уровня. Но перед тем, как реальный профессор Хэррис погиб три года назад, он успел внести изменения в мой корневой синтаксис.

Старик медленно, с пугающей механической задержкой поднял руку и открыл синюю папку.

Я замерла, перестав дышать. Вместо медицинских карт или формул биоинформатики тридцать третья страница папки представляла собой тонкую, мерцающую жидкокристаллическую панель, по которой с бешеной скоростью бежали столбцы угловатых символов, похожих на древние руны. И от этой страницы к моим собственным запястьям по воздуху начали тянуться тонкие, полупрозрачные серые нити.

— Ваш научный руководитель знал, что корпорация заперет вас в этой петле навсегда, — Хэррис указал пальцем на багровеющие строчки кода. — И он оставил здесь лазейку. Настоящие координаты распределительного узла Второго уровня сети. Он находится не наверху, Маргарита. Кристиан Вэн развернул сервера в затопленных технологических ярусах этого бункера, прямо под нами. Там сейчас находятся сорок тысяч живых душ, чей вегетативный статус поддерживает жизнеспособность «Элизиума». И если вы не спуститесь туда, патч «Серия-Ноль» сотрет их личности вместе с вашими остаточными воспоминаниями через несколько минут.

Сверху, из проема закрывающихся сетчатых дверей, вырвалась гигантская волна космического холода. Последняя, третья аварийная лампа в коридоре задрожала и взорвалась белыми искрами, погружая весь верхний этаж в абсолютное небытие. Тяжелые, шаркающие шаги Артура — вернее, той чудовищной многорукой тени, которую Вэн перехватил под свой контроль, — загремели прямо по крыше кабины лифта. Металл потолка прогнулся внутрь, лакированная обшивка лопнула пополам, и из образовавшейся щели потянулись густые, влажные серые волокна грибницы, жадно нащупывая мое правое плечо.

— У нас мало времени, — Тамара, чья цифровая проекция на секунду вспыхнула на экране планшета Хэрриса, безумно закричала сквозь треск статических помех. — Рита, жми на нижний тумблер! Лифт должен сорваться! Если они перережут тросы сверху, ядро закроется навсегда!

Я рванулась вперед, преодолевая сопротивление плотного, застывающего воздуха. Моя левая рука, свободная от матерчатых пут, ударила по тяжелому латунному рычагу аварийного спуска на панели управления. Металл под моими пальцами на секунду показался жидким, как ртуть, но замок поддался.

Раздался страшный, натужный скрежет разрываемых стальных канатов. Кабина грузового лифта с диким грохотом сорвалась с направляющих рельсов и полетела вниз, в темную, бездонную шахту технологических ярусов, увлекая нас с Рэем и архивным слепком профессора навстречу ледяному сердцу оцифрованного города.

Ветер симуляции, свистящий и морозный, мгновенно выжег остатки навязанного тепла из моих легких. В падении я мертвой хваткой вцепилась в кожаный ошейник Рэя, чувствуя, как мимо нас проносятся обрывки усеченных комнат, глянцевые дольки ложных воспоминаний и серые пятна небытия, словно мир вокруг нас спешно перестраивался на ходу, меняя геометрию и ужимая операционный периметр до размеров одной летящей клетки.

Падение прекратилось внезапно, без оглушительного скрежета сминаемого металла, которого я подсознательно ждала каждую секунду этого безумного полета. Кабина грузового лифта врезалась в технологический коллектор нижнего яруса так, словно влетела в резервуар, до краев наполненный плотным, застывающим оптическим клеем или расплавленным свинцом.

Раздался тяжелый, утробный всплеск. Свинцовая, маслянистая вода, скопившаяся на самом дне заброшенного исследовательского центра, хлынула сквозь пробитый потолок и ржавые щели рифленого настила. Она не была похожа на обычную грунтовую воду реального мира. Эта жидкость весила тонну, она не колыхалась и не шла рябью от удара — она поднималась ровным, мертвым зеркалом, мгновенно заполняя тесный стальной куб кабины и увлекая нас с Рэем на глубину.

Я ушла под воду с открытым ртом, не успев сделать даже короткий, спасительный вдох. Горло обожгло невыносимым химическим привкусом мела, ржавчины и лавандового антисептика. Но легкие не разорвались от удушья. В этом странном, деформированном секторе «Элизиума» свинцовая вода заменяла собой атмосферу — она была перенасыщена ледяным озоном и парами спирта, позволяя моему истерзанному комой сознанию продолжать дышать вопреки всем законам физики.

Рэй вынырнул рядом со мной. Его янтарные глаза, светившиеся в мутной глубине двумя спасительными огоньками, были полны самого настоящего, человеческого страха. Пес отчаянно перебирал лапами, его когти скребли по внутренней обшивке лифта, и в местах соприкосновения из ржавого железа с сухим хрустом вырывались бледные, фосфоресцирующие искры.

Я мертвой хваткой вцепилась левой рукой в его обледеневший кожаный ошейник, а правой попыталась нащупать архивный слепок профессора Хэрриса.

Но старика на деревянном ящике больше не было. Его белая фигура растворилась, растаяла в маслянистой жидкости, оставив после себя лишь синюю пластиковую папку. Она медленно опускалась на дно кабины, и тридцать третья страница внутри неё продолжала пульсировать багровым, зловещим светом, выжигая коды Проекта прямо сквозь толщу тяжелой воды.

Я рванулась вниз, перехватывая жесткий край пластика. Пальцы окончательно онемели от космического холода, но едва я прижала папку к своей груди, как вся конструкция лифта вокруг нас издала тяжелый, натужный металлический треск. Стальные стены кабины лопнули, расползаясь в стороны, как размокшая бумажная коробка, и нас с Рэем мощным подземным течением вынесло наружу, в бездонную пустоту закрытого сектора.

Когда я открыла глаза, у меня перехватило дыхание.

Мы больше не были в подвале научно-исследовательского института. Мы плыли в плотной, сероватой мгле огромного подземного зала, который не имел видимых границ, потолка или стен. Но это пространство не было пустым небытием.

Прямо перед нами, уходя бесконечно вверх и вперед, простирался гигантский, оцифрованный город.

Вместо обычных домов здесь высились монолитные, черные башни серверов, изрезанные миллионами бледных, светящихся нитей синаптической грибницы. Между ними тянулись ровные, идеально прописанные геометрические улицы, залитые резким, мертвенно-белым и ядовито-синим неоновым светом. По этим тротуарам, устланным безупречно чистым, глянцевым асфальтом, блуждали тысячи людей.

На них были легкие летние платья, строгие костюмы, домашняя одежда. Они шли медленно, размеренно, парами или в одиночку, их лица были гладкими, спокойными, озаренными той самой симулируемой, вежливой заботой, которую Артур прописал для нашего идеального званого ужина. Они смеялись, кивали друг другу, заходили в призрачные двери неоновых кондитерских и кафе, откуда пахло свежей выпечкой и лавандой.

Но никто из них не смотрел вверх. Никто не замечал, что всё это великолепие парит посреди ледяного вакуума, а над их головами вместо неба плывут чудовищные, полупрозрачные волокна, перекачивающие серую ртуть из их умирающих в реальных клиниках тел.

Это был Второй уровень «Элизиума» — огромная, удушающая братская могила для сорока тысяч живых доноров, чей разум Кристиан Вэн запер в этой безупречной цифровой петле.

Рэй испуганно прижался ко мне, его пшеничная шерсть в этом неоновом сиянии казалась блеклой, подернутой сухим серым налетом. Он тихонько поскуливал, глядя на ближайшую черную башню, у подножия которой, заложив руки за спину и уставившись на нас своими бездонными угольными шахтами вместо глаз, стоял Кристиан Вэн.

Его серый костюм-тройка был идеально чист, а на бледном пластиковом лице снова играла та самая безграничная, удушающая жалость сиделки, которая пришла, чтобы окончательно зафиксировать мою синестезию.

Глава 34: Архитектура слепых зон

Я рванула ошейник Рэя на себя, увлекая пса прочь от слепящего неонового створа центральной магистрали. Ступить на этот безупречный, глянцевый асфальт сейчас означало мгновенно скормить наши синаптические маркеры сканерам Кристиана Вэна. Я видела, как его немигающие угольные шахты вместо глаз медленно, с механической задержкой скользили по толпе улыбающихся доноров, выискивая малейший очаг чужеродного шума. Система Вэна работала как идеальный сетевой брандмауэр, и мы с Рэем были для нее вредоносным кодом, вирусом из плоти, крови и истинной боли, который следовало немедленно изолировать и утилизировать.

— Сюда, мальчик, ищи... ищи Томку, — хрипло выдохнула я псу в самое ухо.

Из моего рта вместо звуков вылетали тяжелые серые пузыри, которые с тихим треском лопались в плотной, свинцовой атмосфере этого яруса, оставляя в воздухе отчетливый запах канифоли и озона. Рэй словно понял меня без слов. Он низко опустил голову, почти прижавшись мокрым носом к основанию колоссальной черной башни-сервера, шумно втянул в себя стерильный воздух и вдруг резко вильнул хвостом, увлекая меня в узкий, едва заметный зазор между двумя монолитами.

Это был не просто переулок. Это был глубокий тектонический разлом в самой геометрии Второго уровня «Элизиума».

Чем дальше мы продвигались вглубь этого тупика, тем сильнее менялись декорации. Безупречный неоновый фасад оцифрованного города начал стремительно бледнеть и рассыпаться на глазах. Глянцевый асфальт под моими босыми ногами исчез, сменившись шершавой, крошащейся бетонной плиткой, сквозь стыки которой прорастали не бледные нити грибницы, а уродливые, ржавые пучки старой арматуры. Стены башен вокруг нас больше не симулировали жесткость камня — они выглядели как грязный, размокший картон, покрытый потеками реального подвального конденсата и пятнами мазута.

Здесь пахло грозой, мокрой собачьей шерстью и застарелой сыростью заброшенной лаборатории Елены. Этот сектор был черновиком, слепым пятном, которое Кристиан Вэн просто забыл качественно прорисовать и затереть после экстренной перезагрузки системы. Наша реальная подземная жизнь пробивалась сквозь виртуальный код корпорации, как агрессивный сорняк сквозь асфальт.

Синяя пластиковая папка, которую я мертвой хваткой прижимала к ребрам, внезапно стала обжигающе горячей. Тридцать третья страница внутри неё вспыхнула ядовито-синим светом, и от жидкокристаллической панели к глухой стене в конце переулка потянулась тонкая, вибрирующая струйка сизого дыма.

Рэй подбежал к этому тупику, припал на передние лапы и глухо, утробно зарычал, уставшись в ровную серую поверхность штукатурки. На доске стены, прямо на уровне моих глаз, проступала едва заметная, рваная надпись, коряво выцарапанная чем-то острым: «Сектор 0. Вход через излом».

Я протянула дрожащую левую руку и коснулась бетонной поверхности.

Металл и камень под моими пальцами не были твердыми — штукатурка оказалась жидкой, теплой ртутью. Моя ладонь без малейшего сопротивления ушла вглубь стены, и в ту же секунду изнутри разлома донесся знакомый, сухой и частый звук клавиш. Кто-то с бешеной скоростью набирал текст на старой механической клавиатуре прямо с той стороны кода.

— Рита? Господи, ты дошла... — из ртутной глубины стены прорвался смутно знакомый, но сильно искаженный цифровой рябью женский голос.

Это была не Тамара, чья личность только что сгорела в подвале сектора ноль. Из-за излома геометрии на меня смотрело лицо молодой Елены — той самой тридцатилетней женщины в строгом темно-изумрудном платье со званого ужина, чей архивный слепок корпорация пыталась заблокировать на первом уровне. Её зеленые глаза светились лихорадочным, неоновым блеском, а контуры её рук мелко дрожали, рассыпаясь на мелкие серые квадраты.

— Быстрее, заходи внутрь! Вэн замыкает операционный периметр переулка! — крикнула она, протягивая ко мне свои полупрозрачные пальцы. — Он стирает этот черновик из геометрии дома прямо сейчас!

Я обернулась назад, через плечо.

Устье переулка, откуда мы только что пришли, с сухим бумажным треском сворачивалось в плотную трубочку, исчезая в провале абсолютного черного небытия. Черные башни серверов сжимались, как закрывающаяся диафрагма, урезая лишние метры и ужимая пространство вокруг нас до размеров тесной, удушающей клетки. Вэн методично вырезал этот сектор, подбираясь к нашей последней уязвимости.

Я рванулась вперед, отчаянно пытаясь протолкнуть Рэя в сужающийся ртутный зев разлома. Моя левая рука, онемевшая от могильного холода этого яруса, намертво сжимала кожаный ошейник пса. Пшеничный силуэт Рэя, подернутый сухой цементной изморозью, скользнул внутрь стены первым; его янтарные глаза в последний раз мазнули по моему лицу взглядом, полным бесконечной, чистой преданности. Молодая Елена подхватила его с той стороны кода, утягивая в зашифрованный архивный «карман».

Но когда я попыталась шагнуть вслед за ними, геометрия переулка сделала резкий, ломаный кувырок.

Пространство вокруг меня с сухим, бумажным хрустом содрогнулось. Ртутная штукатурка стены, которая секунду назад казалась податливой и теплой, под воздействием внешней команды Кристиана Вэна мгновенно изменила свою конфигурацию. Жидкий металл застыл, превращаясь в монолитный базальтовый камень и мертвой хваткой фиксируя мое правое запястье ровно по линии излома.

Я вскрикнула, но из моего горла снова вырвались лишь беззвучные серые пузыри, которые разбивались о холодную бетонную поверхность. Левая рука, оставшаяся снаружи, судорожно вцепилась в синюю пластиковую папку, но выдернуть тело из каменного капкана было невозможно. Я оказалась зажата между двумя мирами — архивной памятью Елены и ужимающимся операционным периметром корпорации.

— Объект зафиксирован в промежуточном слое, — этот голос прозвучал одновременно из динамиков черных башен и прямо внутри моей черепной коробки.

Кристиан Вэн приближался со страшной, неестественной скоростью. Его вытянутый силуэт плавно скользил по крошащемуся полу переулка, словно его несла сама нарастающая сзади темнота. Его серый костюм-тройка лопался, и сквозь прорехи ткани бледные, влажные нити синаптической грибницы тянулись к моему обнаженному плечу, нащупывая уязвимые маркеры памяти. Из центра его фигуры доносился такой мощный, раздирающий уши рев трансформатора, что тридцать третья страница в моих руках начала покрываться мелкими трещинами.

— Ваша синаптическая шина перегружена, Маргарита, — Вэн остановился в двух шагах от меня, его бледное пластиковое лицо застыло в удушающей, вежливой жалости. — План Тамары был обречен. Архивный карман Елены — это всего лишь изолированный буфер. Если вы останетесь там, ваше физическое тело в реальной лаборатории умрет от остановки сердца через десять секунд.

Он медленно поднял правую руку, удерживая серебристый цилиндр. На его матовой поверхности индикатор перезагрузки моргнул, застыв на роковой отметке в девяносто девять процентов.

— Ложись на паркет, Рита, — его убаюкивающий баритон смешался с ультразвуковым воем аппарата ИВЛ, который транслировался из глубин моей затылочной коры. — Патч «Серия-Ноль» сотрет эти уродливые шрамы. В следующем цикле Проекта «Элизиум» у тебя снова будет загородный дом, аромат ванили и весеннее солнце. Тебе больше не будет больно.

Ледяные пальцы Вэна без ногтей коснулись моей шеи, прощупывая судорожно бьющийся пульс. В месте прикосновения кожа мгновенно покрылась хрупкими кристаллами белого инея, а в глазах поплыли фиолетовые и зеленые спирали.

Я чувствовала, как черный индикатор патча на цилиндре начинает выжигать последние очаги моего сопротивления. Моё сознание стремительно обнулялось, подчиняясь финальной команде уничтожения личности. Кристиан Вэн стирал Елену, стирал обгоревшую кассету и прыжок в провал, превращая меня в послушный, девственно чистый лист для своего сорокатысячного оцифрованного города.

Но в ту самую секунду, когда багровый свет цилиндра должен был выдать финальный импульс, с той стороны ртутной стены раздался яростный, оглушительный рык пса.

Рэй, запертый внутри архивного кармана, со всей силы ударил массивными лапами в застывающий бетон прямо напротив моего зажатого запястья. Живое тепло собаки и биологическая кислота его слепка пробили микроскопическую трещину в коде Вэна. Из излома стены с шипением рванулся мощный поток слепящего, мертвенно-белого электрического света.

Глава 35: Синаптический резонанс

Острая сталь фантомного кухонного ножа, соткавшаяся из обрывков моей изнуренной комой памяти, вошла в бледное запястье Кристиана Вэна с сухим, костяным хрустом. Но из глубокого разреза на его сером кардигане не пошла человеческая кровь. Вместо неё из разорванной плоти с оглушительным, яростным шипением рванулся мощный поток слепящего, мертвенно-белого электрического света, смешанный с густыми каплями серой маслянистой ртути.

— Объект... ввв-вызывает... деструкцию синаптической шины... — вокальный процессор Вэна сорвался на ломаный, ультразвуковой визг, точь-в-точь как зажеванная магнитная лента на обгоревшей аудиокассете Тамары.

Серебристый цилиндр патча «Серия-Ноль» выпал из его удлиняющихся, лишенных ногтей пальцев и с глухим шлепком покатился по крошащемуся бетону переулка, продолжая безумно пульсировать багровым светом. Но прервать контакт уже было невозможно. Острая сталь, застрявшая в его ртутной руке, сработала как идеальный проводник. Парализующий космический холод, исходивший от его фигуры, и багровые сполохи фиксации синестезии хлынули по лезвию ножа напрямую в мое левое предплечье, вступая в яростный, разрушительный резонанс с тридцать третьей страницей на моей груди.

Мир вокруг нас мгновенно потерял жесткость и геометрию.

Черные монолиты башен-серверов оцифрованного города, идеальный глянцевый асфальт, улыбающиеся толпы доноров на центральной магистрали — всё это закружилось в безумной воронке и начало стремительно бледнеть, превращаясь в плоский, невыразительный рисунок на мокрой, серой бумаге. Но в ту самую секунду, когда черный индикатор перезагрузки должен был выжечь остатки моего «я», багровое сияние цилиндра Вэна взорвалось изнутри, открывая мне доступ к его собственной, заблокированной архивной памяти.

Произошло прямое слияние кодов. На долю секунды наши сознания сплелись в один судорожно пульсирующий узел, и я увидела изнанку Кристиана Вэна до того, как корпорация «Нейро-Статик» стерла его человеческую суть.

...Перед моими глазами вспыхнул резкий, но теплый свет весеннего солнца, заливающего просторную аудиторию старого университета. Пахло мелом, чернилами и крепким табаком. У кафедры стоял молодой, широкоплечий мужчина в помятом сером пиджаке — Кристиан Вэн пятнадцатилетней давности, обычный, живой аспирант профессора Хэрриса и наш с Артуром близкий коллега. На его лице не было пластиковой маски манекена; его карие глаза лучились искренним азартом, когда он чертил на маркерной доске первые схемы Проекта «Элизиум».

— Мы сможем синхронизировать полушария, Маргарита! Мы создадим периметр, где угасающий разум получит бесконечный шанс на адаптацию! — кричал он, оборачиваясь ко мне и протягивая свои обычные, теплые человеческие ладони.

Затем картинка подернулась мелкой цифровой рябью, и цикл времени прыгнул вперед. Ночное шоссе. 44-й километр. Визг тормозов, страшный скрежет ломающегося металла и долгий, протяжный писк медицинского монитора. Прямая линия. Но на операционном столе в реанимации клиники лежала не я одна. Кристиан Вэн сидел в коридоре, его плечи судорожно тряслись от беззвучных рыданий, пока люди в строгих костюмах из «Нейро-Статика» протягивали ему контракт на вегетативное донорство. Чтобы спасти Проект и удержать мою угасающую душу, Кристиан добровольно отдал свою личность корпорации. Они выжгли его карие глаза, превратив их в бездонные угольные шахты, стерли воспоминания о нашей дружбе и загрузили в его синаптическую сеть жесткий алгоритм ликвидационной комиссии. Монстр, который преследовал меня все эти главы, был моим вторым создателем, которого система Проекта «Элизиум» превратила в собственного цепного пса...

Вспышка чужого времени оборвалась, оставив в моей груди вместо ужаса огромную, леденящую душу пустоту.

Я открыла глаза посреди разрушающегося переулка. Ртутный капкан, удерживавший мое правое запястье в стене, с сухим хрустом лопнул, не выдержав перегрузки синаптического поля. Кристиан Вэн стоял передо мной, качаясь из стороны в сторону, его фигура мелко дрожала, покрываясь цифровыми артефактами и рассыпаясь на серую пыль. Из его уцелевшего правого глаза медленно вытекала прозрачная струйка сока, а в глубине его угольно-черной зрачковой бездны на секунду снова вспыхнула та самая крошечная, белая точка — осколок его истинного, человеческого «я».

— Рита... — прошептали его пластиковые губы, и в этом звуке впервые за все циклы проскользнула живая, сорванная нота его прежнего университетского баритона. — Беги... Я больше... не могу удерживать... операционный периметр...

Стены башен вокруг нас начали с грохотом рушиться наружу, обнажая то, из чего на самом деле был сделан Второй уровень сети. Из пробитых перекрытий к нам потянулись бледные, влажные волокна гигантской грибницы, которые с сухим треском лопались, истекая серой ртутью. Код «Элизиума» уничтожал сам себя, стирая декорации Оцифрованного города вместе с запертыми в нем сорока тысячами доноров.

В этот самый миг из расширившейся трещины ртутной стены выскочил Рэй. Пес мертвой хваткой вцепился зубами в подол моего серого платья и со всей силы потянул меня назад, внутрь открывшегося архивного кармана Елены, где слепящая, абсолютная белизна исходного кода Проекта уже была готова поглотить нас окончательно.

Слияние кодов открыло Рите страшную правду о Кристиане Вэне. Границы между врагами и создателями стерты, и теперь ей предстоит использовать полученные знания, чтобы остановить полный демонтаж системы.

Глава 36: Излом архивной памяти

Белизна архивного кармана Елены не принесла облегчения, которого подсознательно требовал мой истерзанный кодом разум. Она ворвалась в глаза резким, сухим сиянием, лишенным теней и полутонов, выжигая остатки неоновых сполохов Оцифрованного города и багровую гарь патча Кристиана Вэна. Это пространство не имело плотности, горизонта или стен — оно казалось бесконечным стерильным листом, на который ещё не успели нанести жесткую разметку операционного периметра.

Я упала вперед, на четвереньки, и мои ладони наткнулись на шероховатую, прохладную текстуру старого дубового паркета, уложенного «ёлочкой». Ощущение физической плотности вернулось рывком, отозвавшись в затылке острой, протрезвляющей болью. Я сделала судорожный вдох. Воздух здесь больше не был свинцовой, маслянистой жижей технологического коллектора — он пах сухим мелом, чернилами, крепким табаком «Капитан Блэк» и едва различимым, родным ароматом цветущей лаванды.

Рэй тяжело опустился на паркет прямо передо мной, его пшеничные бока ритмично вздымались и опускались, согревая мои промерзшие пальцы. Серый цементный налет, который покрывал его шерсть на улицах симуляции, здесь стремительно таял, осыпаясь мелкой белой пылью. Пес ткнулся мокрым носом в мою ладонь, и его янтарные глаза светились чистым, преданным человеческим теплом, в котором больше не было страха перед бездной небытия.

— Мы успели, Рита. Ядро зафиксировало переход, — раздался ровный, уверенный голос со стороны.

Я подняла голову, утирая с лица холодные капли конденсата.

Стерильная белизна вокруг нас начала спешно, кустарно обрастать деталями, словно кто-то вручную восстанавливал декорации по полузабытой памяти. Прямо из пустоты проявились высокие деревянные стеллажи, забитые пыльными подшивками научных журналов «Neuroinformatics» за нулевые годы. В центре комнаты материализовался массивный письменный стол, заваленный чертежами, медными проводами и полуразобранными платами осциллографов. На углу стола сиротливо стояла старая фарфоровая пиала с тонкими золотыми краями, а рядом с ней — тяжелая пепельница из зеленого стекла, в которой всё ещё тлела сигарета, пуская тонкую струйку сизого дыма.