Budda Larin
Безбилетник

Последний поезд метро всегда казался мне чем-то вроде чистилища, каким-то пограничным пространством на стыке двух миров и реальностей. Полупустой вагон, мерное постукивание колес, запах озона и пластика. Я прислонился головой к холодному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают бетонные своды туннеля.

По моим ощущениям мы должны были выехать на станцию «Звездная» еще пять минут назад. Но поезд не замедлял ход. Наоборот, он начал ускоряться, превращая огни в туннеле в сплошную, пульсирующую линию, от которой голова шла кругом. А потом свет мигнул и погас окончательно.

Вагон качнуло. В полной темноте я слышал только сбивчивое дыхание соседей. А потом - тишина. Абсолютная, вакуумная тишина, в которой даже стук колес казался приглушенным, словно поезд ехал по толстому слою ваты.

Когда включилось аварийное освещение - тусклое, болезненно-желтое, - я вздрогнул. Вагон был пуст. Ни спящего студента, ни женщины с тележкой, ни старика в потертом пальто. Только я. И они…

***

На сиденьях, неестественно выпрямившись, сидели существа. Они были одеты в ту же одежду, что и исчезнувшие пассажиры, но их позы выдавали нечеловеческую природу: руки лежали на коленях под невозможными углами, головы были наклонены вбок, как у поломанных кукол. Вместо глаз у них были глубокие, влажные, сочащиеся черные провалы, в которых, казалось, тонул свет ламп. Они не дышали, казалось, что им это и не нужно, не предусмотрена такая функция. Они ждали.

Двери в конце вагона с лязгом отворились. В проеме показался Кондуктор.

Он был пугающе высоким – его широкие плечи практически упирались в потолок вагона, а длинные, жилистые руки, обтянутые серой кожей, свисали до самых колен. На нем были лохмотья старой формы метрополитеновца, пропитанные чем-то черным и маслянистым. Но страшнее всего было лицо. Гладкая, как отполированный металл, поверхность без рта, без носа, без единого намека на человеческое лицо. Только бледная, мертвенно-серая кожа, натянутая на остов черепа.

Он двигался рывками, как старая кинопленка. Щелк-щелк-щелк. Каждый его шаг сопровождался звуком ломающихся костей. Мерцающий свет в вагоне придавал картине еще больше иллюзорности.

Я вжался в угол, пытаясь стать невидимым. Мое сердце колотилось о ребра, как свободолюбивая птица в клетке. Кондуктор подошел к первому пассажиру. Он протянул длинную, тонкую руку, пальцы которой заканчивались острыми, как бритвы, когтями. Он коснулся лба существа, и из его черных глазниц потянулась тонкая, светящаяся нить - серебристая, как ртуть. Это были годы. Десятилетия жизни, вытягиваемые из самой сути, превращались в туман, который Кондуктор впитывал прямо через кожу своих ладоней. Такова была плата за проезд.