Антон Фирулев
Предел

«Пролог»

Гудок поезда — низкий, протяжный — пронзил затхлый воздух. Стекло в старых рамах задребезжало. Динамики над головой ожили с шипением:

— Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…

Вместо названия — только треск. Словно микрофон захлебнулся помехами.

Колёса отбили ритм. Вагон качнулся и поплыл.

Пётр открыл глаза. Несколько секунд он смотрел в грязно-жёлтый потолок с паутиной трещин. Сердце колотилось. Он провёл ладонью по лицу — щёки мокрые. Он плакал во сне, но не помнил, что снилось. Только тяжесть в груди.

Он сел, огляделся. Вагон был старым, потрёпанным: обивка выцвела, пол скрипел, лампы мерцали жёлтым. За окном — сосны, закат, длинные тени.

По вагону сидели люди. Кто-то читал пожелтевшую газету, двое застыли над шахматной доской, женщина в конце кормила ребёнка — но Петру показалось, что ложка пуста, а ребёнок не открывает рта. Он моргнул — видение исчезло.

Взгляд вернулся к человеку напротив. Тот сидел неподвижно, держа на коленях книгу. Переплёт выцветший, на обложке не хватало верхнего угла, корешок лоснился от множества прикосновений.

— Простите, — хрипло начал Пётр. — Где мы? Куда мы едем?

Мужчина медленно поднял глаза. Светлые, почти прозрачные, с сетью морщинок.

— Молодой человек, — голос сухой и спокойный, — ты в вагоне поезда. А куда мы едем… каждый из нас едет на свою станцию. У каждого свой пункт назначения.

— Но разве может быть у одного поезда много пунктов?

— Может, если этот поезд — не просто поезд.

Динамики снова зашипели. Старик закрыл книгу и встал.

— Моя станция.

— Но объявления не было!

— Я не слушаю динамики. — Он опёрся на палку. — Я слышу колёса. Они меняют ритм за три минуты до остановки.

Поезд замедлялся. За окном показалась платформа, залитая ровным белым светом — без теней, без грязи. Как будто только построили.

Старик протянул книгу Петру.

— Держи. Мне не пригодится. А тебе послужит.

Пётр взял книгу — переплёт был тёплым, почти горячим. На обложке буквы, почти стёртые: «ПРЕДЕЛ».

— Когда поймёшь, зачем ты здесь — услышишь свои колёса. А пока читай. Только не всё подряд. Некоторые страницы надо рвать.

Он вышел на платформу. Свет сгустился вокруг него, стал плотным, молочным. Старик растворился — не исчез, а растаял.

Двери закрылись. Динамик снова:

— Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…

Шум. Колёса застучали быстрее. За окном — тёмный лес и первые звёзды. В вагоне зажглись лампы — через одну, полосы света и тени.

Пётр сидел, сжимая книгу. Он не понимал, где он. Но переплёт пульсировал в ладонях.

Где-то в конце вагона кто-то кашлянул. Пётр поднял голову.

Напротив него сидела женщина с белыми, почти прозрачными глазами и смотрела на него в упор.

« ЗНАКОМСТВА»

— Не пытайся её рвать, — сказала женщина, не поворачивая головы.

Пётр отдёрнул руку от книги. Он не заметил, как начал тянуть страницу.

— Почему?

— Потому что боль — не ключ. Боль — только боль.

— Тогда что?

— Тишина.

Она замолчала. Пётр хотел спросить ещё, но почувствовал сквозняк. Запахло больницей — дезинфекция, капельницы. Издалека, сквозь стук колёс, голос:

— Давление стабилизируется… она приходит в себя…

Женщина вздрогнула. Её лицо побледнело, стало полупрозрачным. Она повернулась к Петру, и впервые её белые глаза сфокусировались на нём.

— Меня зовут… — начала она.

И исчезла. Растаяла.

Пётр моргнул. Пустое сиденье. Запах больницы уходил.

Он покачал головой, перевёл дыхание. Оглянулся. В углу двое играли в шахматы — фигуры стояли странно: все чёрные пешки перевёрнуты, король на боку. Рядом парень в наушниках беззвучно подпевал.

Пётр пересел к нему.

— Ты знаешь, куда мы едем?

Парень снял наушник.

— Я не еду. Я уже приехал. Семь лет назад. Мне нравится. Можно просто сидеть.

— Ты не пытался выйти?

— Пытался. Два раза. Двери открываются только для тех, кто знает зачем. А я не знаю. Поэтому остаюсь.

Он надел наушник обратно.

Пётр прошёл к женщине с вязанием. Нитки в клубке не убывали, в петлях — сухая трава.

— Почему названия станций не слышно?

— Ты не слушаешь.