Александр Витальиев
Бывший, съезжай из моего дома

Глава 1. Второй собственник

Письмо лежало на столе не там, где я его оставляла. Белый лист, сгиб пополам, без конверта, без имени. Я провела пальцем по краю, и во рту сразу пересохло. Три года назад в этом доме уже лежало такое письмо, только не на столе, а под подушкой, и подпись внизу была чужая. Сейчас чужого запаха не было — только мокрая штукатурка и холодная плитка у порога.

Я развернула листок. Нотариус Громова извещала: после смерти тети Зои Тарасовны наследство открыто и состоит из одной второй доли старого дома на набережной. Второй собственник указан отдельно. Я перечитала строчку дважды — с первого раза не получилось. Максим Руднев. Мой бывший муж. Тот самый, с которым я развелась три года назад из-за того, что он молча выкупил долю тети у банка, не сказал мне и решил, что так меня спасает.

Телефон в кармане завибрировал. Номер мой собственный, который я ему так и не заблокировала, и это сейчас была моя маленькая подлая трусость. Я сняла трубку, хотя обещала себе этого не делать.

— Я у нотариуса, — сказала я первая, потому что его длинные паузы я больше не выносила. — Ты знаешь про дом.

Тишина была ровно той длины, которую я научилась ненавидеть.

— Еду, — ответил он. Голос низкий, спокойный, как у человека, который давно принял решение, но вслух не сказал. — Не входи одна.

Я повесила трубку, не попрощавшись. По-детски, но у меня не было сил разыгрывать взрослую вежливость. Дом стоял за мной, темный после похорон, и мне нужно было войти туда первой, чтобы он не занял порог раньше меня.

Ключ с биркой «мастерская» лежал в ридикюле тети. Бирка стертая, но буквы я узнала пальцами. Замок на входной двери не сразу поддался — кто-то сменил личинку. Я подергала ручку и вспомнила: тетя в последний год плохо видела и плохо слышала, но про замки говорила, что все в порядке. Я знала, чья это работа.

Дверь открылась внутрь, в темную прихожую, пахнущую пылью и старым деревом. Я прошла по знакомому скрипу половиц, зажгла свет в коридоре и увидела на тумбочке у зеркала второй ключ. Бирка новая, плотная, с подписью от руки «верх». Почерк я узнала. У меня в животе что-то тяжело сжалось, будто я проглотила камень.

— Лиз, — сказал он за моей спиной.

Я обернулась. Он стоял на пороге, не заходя внутрь, и смотрел на меня так, как смотрел всегда, когда делал что-то за меня: спокойно, с тенью вины и без извинений. Куртка расстегнута, под ней темный свитер, руки опущены вдоль тела, чтобы я не подумала, что он полезет обнимать.

— Ты сменил замок, — сказала я.

— Тетя попросила, — ответил он. — Я установил личинку под два ключа. У нее и у меня. Ее ключ остался в ридикюле, мой у меня. Ты вошла своим.

Я знала это. Почувствовала в ту секунду, когда повернула ключ. От того, что он не соврал и не стал объяснять, как меня защищал, мне стало хуже. Он сделал все правильно, и я не могла быть злой так, как мне было нужно для спокойной жизни.

— Мы теперь соседи, — сказала я вслух, потому что иначе потом будет поздно. — Половина твоя, половина моя. Я въезжаю на первый этаж. Ты на второй. Лестница общая, вход один. Если хочешь, я буду запирать изнутри на ночь, ты поднимаешься по звонку, иначе нарушается пожарная инструкция. Завтра я вызову оценщика. Послезавтра подаю документы на раздел комнат. Это не обсуждается.

Он чуть наклонил голову — так делал всегда, когда соглашался молча.

— Хорошо, — сказал он.

Я протянула ему руку. Он посмотрел на мою ладонь секунду, потом вложил в нее свой ключ. Тяжелый, теплый от его кармана. Я сжала пальцы. Мне нужно было почувствовать этот ключ, чтобы поверить: вторая половина дома теперь существует отдельно от него.

Я положила его ключ на тумбочку у зеркала рядом с биркой «верх». Два ключа легли рядом и не слиплись, как не слиплись за эти годы мы.

Мне нужно было занять первый этаж до темноты. Если я войду в мастерскую только завтра утром, там уже будут его вещи: свернутые шланги, ящик с инструментами, телогрейка на спинке стула. Он всегда оставлял свои вещи первыми, а потом спрашивал разрешения. Три года назад он так же оставил куртку у нашей двери, а через месяц оказалось, что она живет там постоянно.

Я включила фонарь на телефоне и пошла по коридору. Половицы под ногами пели по-разному: одна скрипела слева, другая справа. Я помнила их все по именам, которые мы с тетей придумывали в детстве. Тетя называла их Ася и Дуня, я добавляла третью — Маня. Сейчас я шла по их голосам, и у меня дрожали пальцы.

В мастерской было холоднее, чем в коридоре. Печь у стены, заложенная кирпичом наполовину. Я опустилась на корточки и положила ладонь на кирпич. Холодный, но сухой. Значит, труба цела. У меня есть шанс разжечь самой, если найду дрова.

У стены лежала стопка старых газет, перевязанная бечевкой. Тетя заворачивала в них сухие листья для растопки. Я разорвала газету, на меня посыпалась пыль с запахом типографской краски и старой бумаги. Я моргнула, чтобы не заплакать, и стала складывать листья в печь.

Спички нашлись на полке у окна, в жестяной коробке с этикеткой «Спички». Я чиркнула. Газета занялась сразу, листья затрещали. В мастерской стало чуть теплее — обманчиво: печь была сложена неправильно, тяга шла в трубу, а не в комнату. Я привстала, заглянула в топку. Задвижка стояла в положении «лето», закрытая наглухо.

Я потянула задвижку рукой. Не поддалась. Потянула сильнее. Дрогнула, но не пошла. Кто-то приклеил ее на бумагу, а сверху положил слой штукатурки. Я поняла, чья это работа, и у меня перехватило дыхание. Он закрыл печь на лето, когда меня еще не было в городе, и не открыл к зиме: не собирался в ней жить. Собирался жить наверху, у тети, и топить ее камин.

Я выпрямилась, положила спички на стол.

— Лиза, — сказал он из коридора.

Я не обернулась. Стояла спиной к двери и смотрела на печь.

— Закрой, — ответила я.

— Дым пойдет в комнату, — сказал он. — Труба забита сверху, я хотел посмотреть утром.

— Ты закрыл задвижку, — сказала я, и в голосе было столько спокойствия, что мне самой стало страшно. — Ты ее заклеил. Чтобы я не смогла разжечь.

Он вошел. Я услышала, как остановился за моей спиной.

— Я заклеил в июне, — сказал он. — Тетя просила не топить без нее. У нее было больное сердце.

— У нее было больное сердце, — повторила я. — А у меня сейчас сломан дом, полная печь штукатурки и повестка от оценщика на завтра. Я не могу ждать, пока ты посмотришь трубу утром. Мне нужно сегодня занять первый этаж. У меня нет другого жилья, Максим.

Имя я произнесла так, будто положила его на стол. Я сказала ему «ты», и это прозвучало как разрешение, но я знала, что это усталость. У меня не было сил на «Максим Руднев».

Он молчал. Я слышала, как он дышит — ровно, осторожно.

— Дай мне десять минут, — сказал он наконец. — Я открою задвижку и проверю трубу. Если дым пойдет, ты не будешь здесь ночевать.

— Я буду здесь ночевать, — сказала я. — У меня нет другого жилья. Я уже сняла квартиру, но залог внесу только послезавтра.

Он кашлянул. Старый кашель, когда он не знал, что ответить.

— Я могу переночевать в машине, — сказал он.

— Нет, — сказала я. — Я не буду должна тебе еще и это. Я не буду должна тебе крышу, печь и ночлег. Я буду должна только половину дома и оценку. Все.

Он подошел к печи. Я отошла. Он опустился на корточки, достал из кармана перочинный нож и стал аккуратно отколупывать штукатурку. Я посмотрела на его руки — широкие, с темными пятнами от старых ожогов, с обломанным ногтем на мизинце. Я знала эти руки. Я помнила, как они чинили кран на кухне и как лежали у меня на плече, когда я засыпала. Я отвернулась.

— Дрова есть на улице, под навесом, — сказала я. — Я видела еще летом.

— Пойду принесу, — сказал он и встал.

— Не уходи, — сказала я и сама удивилась, как это прозвучало. — Я принесу. Ты открывай задвижку. Договорились.

Он посмотрел на меня. У него в глазах было что-то, что я не хотела видеть.

— Хорошо, — сказал он.

Я накинула куртку и вышла на крыльцо. Под навесом лежали березовые поленья, аккуратно сложенные. Он их сложил. Для тети, потому что тетя не могла. Я взяла три полена, прижала к груди и пошла обратно. В мастерской уже пахло дымом. Он открыл задвижку и раздул угли, в комнате теплело. Я положила поленья у печи и встала.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказал он.

Я села на старый стул у стола. У меня дрожали колени. Не от холода, а от того, что он сидел на корточках у моей печи и чинил ее, как чинил наш кран три года назад. Я сжала руки в замок, чтобы он не увидел.

— Утром я вызову оценщика, — повторила я. — Послезавтра подаю документы на раздел. Сегодня я ложусь здесь. Завтра я забираю ключи от своей половины.

Он встал, отряхнул колени.

— Я оставлю ключ у двери, — сказал он. — Если что-то понадобится — постучи.

Я кивнула. Он вышел. Я слышала, как он поднимается по лестнице, как скрипит ступенька, которую он обещал починить в прошлом году.

Я осталась одна в мастерской. Печь гудела, дрова трещали, за окном начиналась метель. Я подошла к столу, на котором лежала старая тетрадь тети в кожаном переплете. На обложке: «Дом на набережной. Записи». Я открыла первую страницу. Почерк тети, круглый, с наклоном: «Половина — мне, половина — племяннице. Если Максим захочет, пусть берет, но только с ее согласия».

Я закрыла тетрадь. В горле стоял комок. Положила тетрадь в сумку, натянула куртку до подбородка и легла на старый диван у стены, подложив под голову свернутый свитер. За стеной, наверху, ходил человек. Я не буду ему должна. Я буду должна только половину дома и оценку. Все.

Утром я встану раньше него и уйду к нотариусу, пока он еще спит.

Я проснулась от того, что по крыше бил мокрый снег, и первые секунды не могла понять, где нахожусь. Потом увидела печь, стол, тетрадь тети в сумке у дивана и вспомнила: я в мастерской, в доме, где у меня половина, а у него вторая, и между нами общая крыша и труба, которую он обещал посмотреть утром.

Шесть тридцать две. Наверху тихо. Если он еще спит, я успею к нотариусу до того, как спустится и снова начнет решать за меня, что делать с моей долей.

Я натянула сапоги, набросила куртку и тихо вышла на крыльцо. Снег лежал на ступеньках ровным слоем, без следов. Значит, он не выходил. Я спустилась, обогнула угол дома и пошла к калитке.

У калитки стояла незнакомая темно-серая машина с местными номерами. На переднем сиденье кто-то пил кофе из стаканчика. Дверь открылась, и вышла женщина в светлом пальто и сапогах на каблуке, которые не подходили ни к снегу, ни к этой набережной.

— Елизавета Андреевна? — спросила она и улыбнулась так, как улыбаются люди, привыкшие получать то, за чем пришли. — Дарья Никонова, «Стройинвест». Можно на пять минут?

Я остановилась. Ветер с набережной бросил мне в лицо горсть мокрого снега.

— Я тороплюсь, — сказала я.

— Я знаю, — сказала она. — К нотариусу. Подожду, сколько нужно. Дело не к нотариусу, дело к вам. Я предлагаю деньги за вашу долю. Сумма, которая закроет и ремонт, и съемную квартиру, и адвоката, если он вам понадобится. С условием: снос. У меня предварительное согласование от муниципалитета, дом признан аварийным. У меня есть акт.

Она говорила ровно, без нажима, и от этого было хуже. У меня похолодели пальцы, хотя я стояла в перчатках.

— Откуда вы знаете, что я к нотариусу? — спросила я.

— У меня свои источники, — сказала она и достала из сумки тонкую папку. — Здесь проект договора. Не обязательно сегодня. Почитайте, обсудите с Максимом Андреевичем, он в курсе, я с ним уже говорила.

У меня сжалось горло.

— С Максимом Андреевичем вы уже говорили, — повторила я.

— Вчера вечером, — сказала она. — Он сказал, что решение за вами. Что без вашей подписи он не пойдет. Это меня и привело к вам. Я уважаю, когда люди не продают чужое.

Я взяла папку. Она была легкая, почти невесомая, от нее пахло свежей бумагой и чужими духами.

— Я прочитаю, — сказала я.

— Конечно, — сказала Дарья. — Только учтите: акт аварийности действует шестьдесят дней. Потом муниципалитет может и передумать. Шестьдесят дней, Елизавета Андреевна.

Она улыбнулась, села в машину и уехала. Я осталась у калитки с папкой в руках. Снег падал мне на плечи, на ресницы, на папку, и я никак не могла сдвинуться с места.

Потом развернулась и пошла обратно к дому. Не к нотариусу. В мастерскую. Мне нужно было посмотреть этот акт своими глазами, прежде чем что-либо решать. Я поднялась на крыльцо, толкнула дверь и услышала, что наверху скрипнула половица.

— Лиза? — сказал он сверху. — Это ты?

Я не ответила. Вошла в мастерскую, закрыла дверь на щеколду и положила папку на стол. Сняла куртку, стряхнула с нее снег, села читать.

Акт был на двух листах, с печатью управляющей компании «Стройинвест-сервис» и подписью инженера Борисова. Подпись была не его — я знала почерк Максима. Дата в акте стояла ноябрьская, хотя нотариус вчера сказала, что дом на учете с весны и никаких актов до декабря не поступало.

Я открыла тетрадь тети, нашла вкладку с адресами и телефонами. Борисов Петр Сергеевич, инженер по эксплуатации, дом шесть по соседней улице. Я набрала номер. Гудки шли долго. Трубку сняла женщина и сказала, что Петр Сергеевич умер два года назад в марте, и попросила больше не звонить.

Я положила трубку. У меня тряслись руки, и я не могла это контролировать. Семь ноль пять. Наверху ходил человек. Он знал. Он вчера разговаривал с этой женщиной и ничего мне не сказал. Опять решил за меня, что мне можно не знать.

Я встала, подошла к лестнице и крикнула:

— Спустись. Мне нужен ключ от подвала. Сейчас.

Шаги остановились. Потом он спустился. Без куртки, в свитере, с чашкой чая, как будто ничего не случилось. Посмотрел на меня, потом на папку на столе, и я увидела, как дрогнул мускул у него на челюсти.

— Она приехала рано, — сказал он.

— Ты знал, что акт поддельный, — сказала я. — Или не знал? Ты вообще вчера смотрел, что она тебе привезла?

Он поставил чашку на подоконник.

— Я знал, что акт есть, — сказал он. — Я не знал, что он поддельный. Я хотел тебе сказать за завтраком.

— За завтраком, — повторила я. — За завтраком ты собирался сказать мне, что мою половину дома оценили под снос по акту мертвого инженера, и женщина, которая его привезла, уже стоит у моей калитки в шесть тридцать утра. За завтраком.

Он молчал. Я видела, как сжалась его челюсть, как побелели костяшки пальцев на руке, лежавшей на перилах.

— Я не хотел, чтобы ты встречалась с ней одна, — сказал он наконец. — Я хотел пойти с тобой. К нотариусу. Потом к ней.

— Ты не хотел, — сказала я. — Ты не хотел, чтобы я решала сама. Не хотел, чтобы я знала раньше тебя. Не хотел, чтобы я увидела этот акт без тебя, без твоих объяснений, без твоего чая.

Он отвел глаза.

— Ключ от подвала, — сказала я. — Дай мне ключ от подвала.

Он полез в карман, достал связку и снял с нее маленький ключ на проволочном кольце. Положил на ступеньку передо мной, не на мою руку, чтобы я взяла сама. Я взяла. Ключ был холодный и тяжелый, и у меня защипало в глазах.

— Я подаю заявление в полицию, — сказала я. — Сегодня. До обеда. Без тебя.

Он кивнул.

— Я знаю, — сказал он.

Я развернулась и пошла к двери. У порога остановилась и не обернулась.

— К нотариусу я тоже пойду сама, — сказала я. — И к адвокату. И в комиссию. Все бумаги я буду подавать сама. Если хочешь быть в курсе, оставлю копии на столе. Если не хочешь — не оставлю.

Я вышла, хлопнув дверью. Снег валил гуще, я щурилась, идя к калитке. Я не плакала. У меня не было на это времени. У меня было шестьдесят дней, мертвый инженер и акт, который я положила в сумку.

Впереди был нотариус, адвокат и комиссия. За спиной — дом, в котором наверху стоял человек с чашкой остывшего чая. Я не обернулась. Я шла быстро, и снег хрустел у меня под ногами, как сухие листья.

Тропинка от калитки до остановки занимала семь минут пешком. Я знала это точно, потому что ходила по ней с шести лет, и тетя засекала время на старых наручных часах с треснувшим стеклом. Теперь часы лежали в моей сумке, под папкой с актом и под ключом от подвала, который я переложила в карман: оттягивал руку, мешал идти быстро.

Автобус пришел через двенадцать минут. Я встала у задней двери и смотрела в окно. Дом остался за поворотом. Я поймала себя на том, что оборачиваюсь, хотя обещала себе не оборачиваться. В окне второго этажа горел свет. Значит, он не ушел. Стоял там и смотрел, как я ухожу, и думал, что я не вижу. Я видела.

Я достала телефон и набрала Ольгу Леонидовну. Она сняла трубку с третьего гудка, голос ровный, рабочий.

— Я в курсе, — сказала она вместо приветствия. — Мне уже звонили. Заедь ко мне до нотариуса, я подготовлю запрос. У меня есть тридцать минут до суда.

— Я еду в адвокатский офис, — сказала я. — Буду через сорок минут.

— Хорошо, — сказала она. — Только не на метро, Лиза. У тебя в сумке документ, который уже пытались использовать. Доехала на такси, поняла?

— Поняла, — сказала я и сбросила вызов.

Я вышла на следующей остановке и взяла машину через приложение. Водитель был немолодой, с усталыми глазами, и он не стал разговаривать, за что я была ему благодарна. По радио бубнили новости про погоду, и я закрыла глаза и попыталась думать.

Думать не получалось. В голове крутилось одно и то же: мертвый инженер, подпись, которой не могло быть, дата, которой не могло быть, и человек наверху с чашкой чая, который знал вчера вечером и молчал всю ночь. Я открыла сумку и еще раз посмотрела на акт. Борисов П.С. Я перевернула страницу. На второй стояла резолюция Тимура Валентиновича Гранина: «Согласовано, председатель собрания, дата, подпись». Я узнала его почерк — сухой, с наклоном влево, с характерной буквой «д» без хвостика. Тимур Валентинович подписал акт аварийности. Не глядя, или проверив и не заметив подмены. И это меняло все.

Офис Ольги Леонидовны был в старом особняке на Малой Грузинской, второй этаж, лестница с латунными перилами. Она встретила меня в коридоре, забрала сумку, повела в свой кабинет и закрыла дверь на ключ. На столе у нее уже лежала распечатка выписки из ЕГРН по нашему дому, две справки из муниципалитета и чистый бланк заявления в полицию.

— Садись, — сказала она. — Кофе будешь?

— Буду, — сказала я.

Она налила кофе из старого термоса, поставила передо мной чашку и села напротив. Потом посмотрела мне в глаза и сказала:

— Скажи мне честно. Ты готова идти до конца? Потому что если ты подашь заявление в полицию, обратной дороги не будет. Дарья Никонова не просто девелопер. У нее есть выход на людей, которые умеют делать так, чтобы дела тянулись годами. Ты готова к тому, что следующие два года проведешь в судах, на комиссиях и в очереди в полиции?

Я отпила кофе. Он был горький и слишком крепкий.

— Я не могу не подать, — сказала я. — Если я промолчу, через шестьдесят дней дом снесут. В этом доме жила моя тетя тридцать два года. И в этом доме сейчас стоит человек, который думает, что молчание — это тоже форма заботы.

Ольга Леонидовна кивнула. Она открыла мой паспорт, переписала данные и начала заполнять бланк.

— Тогда пишем заявление о подделке документа, — сказала она. — Параллельно готовим запрос в управляющую компанию «Стройинвест-сервис» с требованием предоставить оригинал акта и копию трудовой книжки инженера Борисова. И отдельно жалобу на имя начальника отдела охраны памятников на незаконное согласование акта аварийности по объекту, стоящему на учете. Три хода. Каждый блокирует сделку минимум на две недели.

— А нотариус? — спросила я.

— К нотариусу мы идем вместе, — сказала она. — Сейчас допьем кофе, я переоденусь, и поедем. Я хочу, чтобы ты увидела выписку ЕГРН своими глазами и услышала от нотариуса то, что он тебе скажет, когда я буду стоять рядом.

Я допила кофе и поставила чашку на стол.

— Ольга Леонидовна, — сказала я, — а Максим?

Она посмотрела на меня поверх очков.

— А Максим пусть сидит наверху и пьет свой чай, — сказала она. — Он у тебя всю жизнь пьет чай, пока ты бегаешь по городу и собираешь бумаги. Пусть теперь посидит и подождет, пока ты вернешься с ключом, которого у него нет.

Я кивнула. У меня в кармане лежал ключ от подвала. В сумке — акт на двух листах с резолюцией Тимура. В голове шестьдесят дней, которые начали отсчитывать минуту назад. И где-то на набережной в доме с двумя хозяевами горел свет на втором этаже, и я знала, что этот свет не погаснет, пока я не вернусь. Но я вернусь не к нему. Я вернусь к своему столу, к своим чертежам и к своей двери, которую я теперь могу запереть изнутри.

Я встала.

Глава 2. Съезжай из моего дома

Ступень скрипнула под коленом ровно на том месте, где я остановилась. Холодный сквозняк облизал запястье. Внизу, у самой двери подвала, темнел край отставшей штукатурки. Еще вчера здесь можно было просунуть ладонь, а сегодня щель сузилась: Максим все же принес цемент и забил ее доской, хотя я не просила.

Я достала блокнот, рулетку и малярную ленту. До прихода нотариуса оставалось меньше часа. Нужно было зафиксировать, где проходит граница моей половины, где остается общая лестница и куда ведет ключ с биркой «верх». Потом этот спор растворится в юридических формулировках, а мне нужны были не слова. Мне нужны были метры, двери, вентили и понятный порядок, при котором никто не войдет ко мне без стука.

Я присела и приклеила первую синюю метку на нижнюю балясину.

— Ты опять за свое?

Я выпрямилась. Максим стоял внизу, в куртке поверх темной рубашки. Он приехал к дому к половине девятого, как мы договорились после вчерашнего разговора, и все утро ждал у ворот. Я сама велела ему не подниматься без предупреждения. Он позвонил один раз, спросил разрешения и только потом переступил порог.

— До нотариуса двадцать минут, — сказала я. — Нужно отметить границу.

— Она пройдет не по перилам.

— Тогда объясни, где.

Максим поднялся до площадки и остановился за чертой, которую я успела наметить.

— Лестница общая. Комната над кухней моя. Мастерская и комната с видом на набережную твои. Чердак, кухня, ванная и этот марш остаются общими.

— Ключ от подвала?

— Только у тебя.

— Почему?

— Потому что ключ вручила мне тетя перед смертью.

— Тетя вручила его тебе, а мне оставила записку не отдавать дверь мастерской. Тебе не кажется, что этих фактов слишком много для простого совпадения?

Он посмотрел на мою рулетку, на синюю ленту, потом на дверь подвала.

— Я не знал о записке.

— Ты вообще редко знаешь то, что мне положено знать.

— Я знал про ключ.

— Вот именно.

Я отрезала следующую полоску. Максим не уходил.

— Нотариус приедет не для раздела комнат, — сказал он. — Мы не можем физически разделить дом пополам. Он не делится.

— Поэтому я и рисую границы. Половина в документах не равна половине жилой площади. Если мы не укажем порядок пользования, потом начнется торговля за каждый сантиметр.

— Я не торгуюсь.

— Ты уже выкупил мою долю.

— Я выкупил долю тети у банка.

— А я вступила в наследство. Разницу ты понимаешь, но продолжаешь обращаться со мной как с человеком, которому нужно сообщить запоздало.

Он сунул руки в карманы. Потом достал связку ключей, снял с нее два и положил на подоконник.

Ключ с биркой «мастерская» был старым, потемневшим по краям. Второй, с четкой надписью «верх», Максим сделал сам. Оба подходили к входной двери, но изнутри ее можно было запереть только после того, как дверь откроют снаружи. Вчера мы зафиксировали это устно. Сегодня должны были закрепить на бумаге.

— Это дубликаты, — сказал он.

— Зачем ты принес их сюда?

— Чтобы обменяться.

— У меня уже есть ключ от входной двери.

— Этот открывает не только вход.

— Вот поэтому я его не возьму.

Он нахмурился.

— Он твой.

— Мне не нужен ключ от твоей половины.

— Я не даю тебе права входить туда. Это запасной ключ на случай аварии.

— Авария дает тебе право решать, когда мне можно войти в собственную часть дома?

— Я не собирался им пользоваться.

— Положи обратно.

— Хорошо.

Максим вернул ключи в карман, но не убрал руку.

— Нам все равно нужно обменяться.

— Нет.

— Если ты закроешься ночью, а трубу прорвет, я не смогу войти.

— Трубу можно перекрыть снаружи.

— Ты не знаешь, где задвижка.

— Я архитектор-реставратор. Я работала в этом доме до того, как ты научился менять прокладки.

— Ты не работала здесь семь лет.

— А ты отсутствовал только вчера и уже считаешь себя единственным человеком, который знает этот дом.

Он замолчал. На лестнице стало слышно, как внизу хлопнула входная дверь. Кто-то прошел по двору, не поднявшись. Я подождала, пока стихнут шаги, и снова присела к балясине. Максим неожиданно присел рядом.

— Не клей на шпаклевку, — сказал он. — Отойдет вместе с краской.

— Тогда придержи.

Я протянула ему рулон. Он взял его, не касаясь моих пальцев. Мы вместе отмерили еще один отрезок, и я приклеила его к дереву.

— Я нашел старый план, — сказал он.

Я подняла голову.

— Какой?

— Лестницы и печи. В подвале, за коробкой с чертежами. На нем отмечена труба, о которой нет ни в одном современном акте.

— Почему ты не сказал раньше?

— Собирался отдать нотариусу.

— Опять?

— Я не прятал его от тебя.

— Ты принес его в дом без предупреждения. Это почти честное признание.

Максим сжал губы. Ему нечего было ответить.

— Покажи.

— Он наверху.

— Принеси.

Он встал и пошел к лестнице. На третьей ступени остановился.

— Я могу подняться?

— Можешь.

— В мастерскую?

— Нет.

— Я только заберу чертеж.

— Неси его сюда.

Он кивнул и ушел наверх. Я осталась на площадке, разглядывая собственные метки. Синяя лента выглядела нелепо на потертом дереве, но именно так теперь выглядела правда: ярким пятном на старой стене.

Через несколько минут он вернулся со сложенным листом.

Я развернула чертеж на подоконнике. Бумага была старой, с обтрепанными краями и едва различимыми линиями. Снизу, под печатью проектного института, кто-то карандашом подписал дату: 1956 год.

— Где ты это нашел?

— За ящиком с инструментами. Он лежал не в подвале, а в нише за лестницей. Я проверял трубу перед тем, как уйти.

— Ты уже тогда знал про дополнительную магистраль?

— Только про трубу. Остальное увидел сегодня утром.

— И молчал до моего разрешения подняться?

— Я не был уверен, что это важно.

— Важность теперь определяем я.

Он промолчал. Я провела пальцем по линии, уходившей из подвала к печи. На современном плане ее не было.

— Если здесь действительно сохранился канал, дом можно отапливать без нового котла, — сказала я.

— Не весь. Только часть первого этажа.

— Мастерской хватит.

— Сначала экспертиза.

— Я не собираюсь вскрывать стену без нее.

— Тогда я принесу мастера.

— Я сама найму мастера.

— Я могу просто дать контакт.

— Можешь. Но не звони ему вместо меня.

Максим кивнул. Я сложила чертеж и убрала его в папку.

— Подвал и мастерская мои, — сказала я. — Комната над кухней твоя. Лестница, кухня, чердак и ванная общие. Входная дверь запирается изнутри после наружного открытия. Ключи у каждого свои. Допуски к работам подписываем отдельно, каждый в своей части. Никаких действий за другого.

— Я согласен.

— И деньги.

Он напрягся.

— Какие деньги?

— Один миллион двести тысяч. Я верну их тебе после нотариальной фиксации долга.

— Это был не подарок.

— Я знаю. Именно поэтому верну.

— Тебе нечем.

— Наймусь, возьму кредит, продам свою долю. Но не стану жить в доме, который ты купил мне за спиной.

— Я не покупал тебе дом.

— Ты так говоришь, будто это меняет дело.

Внизу снова хлопнула дверь. На этот раз послышались голоса. Нотариус и Ольга Леонидовна поднимались по лестнице, переговариваясь о документах. Максим шагнул к подоконнику и убрал связку ключей.

— Я не буду спорить из-за денег при них, — тихо сказал он.

— Ты не будешь спорить вообще. Я сама сообщу, когда верну.

— Хорошо.

— И на комиссию я пойду одна.

— Я останусь внизу.

— Нет.

— Я не войду с тобой в кабинет.

— Ты опять собираешься ждать за дверью?

— Я собираюсь быть рядом, если они начнут давить.

— Если мне понадобится помощь, я попрошу.

— Ты не попросишь.

— Вот поэтому ты не нужен в кабинете.

Ольга Леонидовна появилась на площадке первой. Она посмотрела на синюю ленту и на сложенный чертеж.

— Вы уже начали без нотариуса?

— Мы закончили, — сказала я.

Нотариус протиснулась следом, неся кожаную папку.

— Тогда пройдем в кухню. Там светлее.

Мы спустились. На кухне пахло кофе и старой краской. Ольга Леонидовна достала из папки выписку ЕГРН, договор уступки и проект соглашения о порядке пользования домом.

— Здесь два собственника, — сказала она. — Никто не может продать свою долю отдельно без согласия второго. Поэтому в документе будут зафиксированы не только комнаты, но и запрет на любые действия, способные изменить статус дома.

Я положила перед ней чертеж 1956 года.

— Это тоже приложим.

Максим посмотрел на меня.

— Ты уверена?

— Если труба существует, ее нельзя оставлять вне документов. После реставрации каждый второй владелец заявит, что план подделан.

Ольга Леонидовна кивнула и сделала пометку в проекте. Нотариус зачитала условия:

— Первый этаж: мастерская и комната с видом на набережную остаются за Елизаветой Волковой. Комната над кухней, а также часть чердака, примыкающая к инженерным коммуникациям, остаются за Максимом Рудневым. Лестница, кухня, ванная и чердак в части общего пользования остаются общими. Подвал закрепляется за Елизаветой Волковой. Доступ туда возможен только по ее решению или в случае аварийной ситуации с обязательным уведомлением.

— Я хочу добавить уведомление, — сказала я.

Нотариус подняла голову.

— Какое?

— В случае аварии собственник второй половины обязан предупредить меня до входа. Если связаться со мной невозможно, он может войти только в присутствии представителя управляющей компании или другого уполномоченного лица.

Максим посмотрел на меня долгим взглядом.

— Это лишнее.

— Тогда не будет ключа от подвала.

— Я принимаю.

Нотариус внесла пункт.

— По входной двери. Каждый собственник имеет собственный ключ. Дубликаты у нотариуса. Дверь запирается изнутри только после открытия снаружи. В ночное время никто не имеет права закрывать другого собственника снаружи.

— Еще один пункт. Никаких посторонних действий с общим имуществом без предварительного уведомления. Ремонт, замена труб, счетчиков, проводки и замков только после согласования со мной.

Максим кивнул.

— Я принимаю.

— В том числе ремонт на твоей половине?

— В том числе.

Ольга Леонидовна подвинула нам документы. Мы подписывали медленно. Нотариус проверяла каждую страницу, Ольга Леонидовна следила за формулировками, а я считала не только комнаты, но и последствия каждой подписи. Максим расписался последним. Его рука дрогнула, когда он ставил дату.

После этого Ольга Леонидовна достала банковскую справку.

— Долг по договору уступки, — сказала она. — Один миллион двести тысяч. Подтверждается полностью. Срок возврата в соглашении не указан.

— Я верну, — сказала я.

— Я не требую, — ответил Максим.

— Я тоже не требую, чтобы ты меня простил. Я верну деньги и забуду о том, что ты считал себя вправе решать, как мне жить.

Он сжал челюсти.

— Я не считаю себя вправе.

— Ты только что чуть не отдал мне ключ от моей половины.

— Это запасной ключ.

— Ты принес его в кармане, хотя я запретила тебе приносить ключи.

— Я подумал, что так безопаснее.

— Вот в этом и проблема. Ты снова подумал за меня.

Ольга Леонидовна закрыла папку.

— Достаточно. Документ подписан. Следующий вопрос касается дома.

Она достала из папки акт аварийности.

— Завтра в девять утра комиссия должна осмотреть радиаторы. В акте указано, что дом признан аварийным по результатам обследования инженера Борисова.

— Борисов умер два года назад, — сказала я.

— Я знаю, — ответила она. — Поэтому советую не подписывать акт с формулировкой «замечаний нет» до проверки подлинности.

Я посмотрела на Максима. Он не удивился. Два дня назад он сам сказал мне, что печать на акте принадлежит «Стройинвест-сервису», а подпись инженера выглядит живой. Тогда я не поверила до конца. Теперь документ лежал передо мной, и дата на нем была аккуратнее, чем положено для бумаги, которую подписал мертвый человек.

— Я подам заявление, — сказала я.

— О подделке? — спросила Ольга.

— О проверке. Сначала экспертиза, потом полиция.

— Одна?

— Одна.

Максим подался вперед.

— Я могу дать показания.

— Нет.

— Я был на обследовании крыши в тот день, когда меняли акт.

— Ты не видел, как его подписывали.

— Я видел Никиту Дорохова.

— Никита сам позвонил мне вечером. Он подтвердил, что копию акта видел, но не знал, откуда она взялась. Если он даст показания, я сообщу тебе. До этого ты не ходишь в полицию и не звонишь ему.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Нотариус собрала подписанные листы.

— Соглашение вступит в силу после регистрации.

— Когда можно забирать? — спросила я.

— Через три рабочих дня.

— Три дня никто не должен ничего менять.

— Никто.

Максим поднялся. На пороге он остановился и оглянулся на мою синюю разметку, все еще криво обвивавшую перила.

— Я могу снять ленту, — сказал он. — Она испортит шпаклевку.

— Я сама.

— Я не собирался менять ничего без соглашения.

— Знаю. Но лучше, если ты привыкнешь спрашивать заранее.

Он кивнул и вышел.

Я осталась на кухне с Ольгой Леонидовной. За окном шумела набережная, в трубе ровно гудела вода. На столе лежали подписанное соглашение, банковская справка и сложенный пополам чертеж, найденный в нише за лестницей.

— Ты уверена, что хочешь вернуть ему деньги? — спросила Ольга.

— Да.

— Он может отказаться.

— Тогда я отдам их через нотариальный депозит.

— Это будет выглядеть как попытка откупиться.

— Это будет выглядеть как расчет. Я не собираюсь оставлять ему право говорить, что он меня содержит.

Ольга посмотрела на меня внимательно.

— А свидание?

— Какое свидание?

— Он приглашал тебя до развода.

— После развода.

— Я помню.

— Он сначала должен переехать.

— Он уже переезжает.

— Сначала должен закончить переезд. Потом пригласить в нейтральное место. Не сюда.

— Ты сама сейчас об этом заговорила.

— Я озвучила условие.

— Ты боишься?

Я посмотрела на чертеж, где под слоем старых линий уходила в стену неучтенная труба.

— Я боюсь не свидания. Я боюсь снова проснуться в доме, где все уже решено до моего пробуждения.

Ольга закрыла папку.

— Тогда не просыпайся.

— Что вы имеете в виду?

— Разбуди того, кто рядом, и скажи, что тебе нужно. Если он опять начнет решать, выставь его за дверь. Если спросит, пригласи войти.

Я усмехнулась.

— Вы слишком уверенно говорите о бывшем муже.

— Я слишком долго была вашим семейным юристом.

За дверью послышались шаги. Максим вернулся на кухню без куртки, с рулоном синей ленты в руке.

— Я забыл, — сказал он.

— Что?

— Снять перила.

— Я сама.

— Можно, я просто подержу лестницу?

Я посмотрела на него. Он стоял у двери и ждал, не переступая порога.

— Подержи.

Он подошел к лестнице и встал рядом. Я поднялась на первую ступень, сняла одну синюю метку и приклеила ее на край соглашения. Вторую отдала ему.

— Зачем? — спросил он.

— Чтобы больше никто не забывал, где проходит граница.

Он улыбнулся. Коротко, почти неуверенно.

— Я могу прийти завтра?

— Зачем?

— Передать схему проводки.

— Положи ее у нотариуса.

— Я думал отдать тебе.

— Я сама заберу.

— Хорошо.

— И не жди в машине.

— Хорошо.

— И не приходи в полицию без моего звонка.

— Хорошо.

— И не звони Никите.

— Хорошо.

— Ты сегодня очень послушный.

— Я учусь.

— Плохо.

— Значит, буду спрашивать.

Я кивнула и вернулась к столу. За спиной скрипнула лестница. Максим спустился, остановился у входной двери и обернулся.

— Лизавета Андреевна?

— Что?

— Я переезжаю сегодня.

— Знаю.

— Вернусь только за вещами.

— Только после звонка.

— Хорошо.

Он открыл дверь. Холодный воздух ворнулся в подъезд, пахнущий мокрым камнем и рекой.

— Максим.

Он обернулся.

— Не приноси завтра еду.

— Хорошо.

— И чай тоже.

— Хорошо.

— И не проверяй батареи.

— Хорошо.

Он ждал, не уходя. Я смотрела на его руки, на мокрую полоску на шее, на знакомую складку между бровями.

— Если я позвоню, ты придешь?

— Приду.

— Если не позвоню, не приходи.

— Хорошо.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я вернулась к столу, достала из ящика тетину тетрадь и открыла чистую страницу. На ней уже лежали старые записи:

«Если М. придет первый — не отдавай ему ключ от мастерской. Это твоя дверь».

Ниже, другими чернилами:

«Раздел комнат — не развод. Развод — когда перестают говорить».

Я перечитала вторую фразу и добавила свою:

В кармане куртки тихо звякнули ключи, и я замерла у двери. Пальцы нашли ридикюль тети, а в нем - два ключа: мой с биркой «мастерская» и его, «верх». Я сжала их в кулаке так, что бирки впились в ладонь. Тетя любила такие жесты - наглядные, как соль на рану. Ключ от верхней половины мне был не нужен: Максим съехал. Но отдать его сразу я не могла, как не могла отдать тетрадь, как не могла выбросить в окно шторы Анфисы Леопольдовны. Вещи хранят память дольше людей, и тетя это понимала.

Внизу в подвале капало, мерно и лениво, как дождь по жестяному карнизу. Я достала телефон и включила фонарик. Свет выхватил сначала знакомый контур насоса, потом край медной пломбы на газовом кране. Царапина была свежей, блестела срезом, но я к ней не подходила. Я села на корточки рядом с лужей и посветила на трубу под потолком. Капель шла из-под хомута у стыка старого и нового колена: кто-то недавно открутил его, а потом закрутил обратно. Не плотно. Зачем - было понятно без объяснений.

Я вернулась в мастерскую, положила ключи на стол рядом с блокнотом и открыла тетрадь тети на чистой странице. Под датой написала: «Подвал, хомут у стыка, откручен и закручен обратно. Пломба газовая тронута. Не мое». Затем перевернула назад и нашла запись, которую Максим оставил утром: «Котла не трогал. Отопление включил в 20:10. Если не так - скажи». Почерк был его, я помнила эти скупые, наклонные буквы, как помнила его запах - табак и металл. Я приложила к его записке свою, новую, и положила рядом. Если Нина Федоровна видела его в час-два ночи, а пломба была сорвана к утру - значит, он приходил один раз, а кто-то другой - после. Или он приходил дважды и молчал про второй. Тетя в своей тетради писала: «он молчит, потому что боится, что ты продашь». Боялся. Не доверял. И из этого молчания теперь торчали трубы, по которым текла в чужой котел чужая вода.

Телефон завибрировал в кармане. Участковый, номер знакомый. Я вышла в подъезд, чтобы голос не гулял по мастерской.

- Слушаю.

- Елизавета Андреевна, по вашему заявлению. Вы точно обнаружили котел выключенным сами?

- Сама, в шесть утра. Пломба на месте, батарея холодная, газ перекрыт.

- Свидетели?

- Соседка Нина Федоровна с третьего этажа. И Максим Руднев, он приходил в час ночи проверить газ, но это к делу не относится.

- Относится. Потому что ночью того же числа у арки стояла черная машина Стройинвеста, и это зафиксировано на камере у входа в кафе. Мы запросим запись. У вас сохранился протокол инженера Дорохова?

- У меня. Копия.

- Пришлите, пожалуйста, на почту. И если у вас есть фотография пломбы с линейкой - тоже.

Я повесила трубку и пошла в котельную. Линейка нашлась в кармане куртки - я привыкла носить ее с собой после вчерашнего осмотра балки. Приложила к царапине, сфотографировала дважды: с линейкой и без. На медной поверхности остался мой собственный отпечаток пальца - чистый, без перчатки. Я стерла его рукавом и сфотографировала еще раз. Три снимка легли в отдельную папку с датой.

В подъезде пахло сыростью и старой краской. Я поднялась на свой этаж и остановилась у двери его половины. Замка с биркой «верх» уже не было - Максим сменил его утром. Новый, латунный, заводская смазка еще не высохла. Я положила ладонь на холодный металл и сосчитала до десяти. Дверь была закрыта, ключ от нее лежал у меня в кармане, но открывать я не стала. Утром он передаст схему проводки у ворот и уедет. Это было его решение, принятое после того, как я дважды сказала «уезжай». Мне не нужно было проверять, закрыл ли он за собой газ, запер ли черный ход и не оставил ли на полке надфиль, которым я могла порезаться. Мне нужно было завтра утром принять у эксперта акт по балке, потом дозвониться мастеру по вентиляции, потом подписать у нотариуса раздел комнат. Остальное менялось само, если я не лезла в чужую дверь.

Я спустилась в мастерскую, сварила себе кофе из старого турка, который остался от тети, и села за стол. На столе лежали: ключ с биркой «мастерская», ключ с биркой «верх», блокнот с синими метками, тетрадь тети, две записки Максима и моя, и жетон с чердака - «Партия 1954, завод № 7, брак по геометрии». Я отодвинула жетон к краю стола, он был не мой и не его. Он был про брак, который никогда не стал бы геометрически правильным.

К девяти вечера я отправила участковому три фотографии пломбы, копию протокола Никиты и короткую записку: «Котел обнаружила выключенным сама. Свидетели: соседка и бывший собственник второй половины. Документы прилагаю». Потом написала Ольге Леонидовне: «Фото пломбы отправила. Утром буду у нотариуса к девяти». Потом закрыла телефон и долго смотрела на ключи в свете настольной лампы. Два латунных тела, два разных почерка на бирках, один замок. Тетя говорила: «Раздел - не развод. Развод - когда перестают говорить». Я говорила: «Долг - не забота. Договор - не прощение». А ключи лежали рядом и не спорили, потому что вещи не спорят. Они ждут, пока кто-нибудь возьмет их в руку и решит, кому они сегодня нужны.

«Долг — не забота. Договор — не прощение».

За окном вновь зашумел дождь. Я закрыла тетрадь, спрятала ключи с бирками в карман куртки и заперла входную дверь изнутри. На этот раз я не прислушивалась к шагам на лестнице. Я знала, что Максим уехал.

А в понедельник должен был прийти эксперт, который скажет, что скрывает треснувшая балка и ведет ли старая труба к печи. До этого времени дом оставался моим не по имени Максима и не по его деньгам. Он был моим потому, что я наконец перестала отдавать другим право решать, где заканчивается моя дверь.

Глава 3. Граница по лестнице

Чужие духи пахли ирисом и табаком, и я узнала их раньше, чем увидела бутылек. Он стоял на крышке бабушкиного сундука, среди моих рулонов кальки и карандашей, и тонкое стекло ловило свет так, словно его только что поставили. Я замерла у двери мастерской, не донеся до стола тетрадь в кожаном переплете.

Максим, который помогал мне втащить из подвала коробку с чертежами, уже стоял у сундука. Он увидел флакон одновременно со мной, я прочла это по его спине. Плечи окаменели, ладонь на крышке замерла, не касаясь стекла.

— Это не мое, — сказал он ровно. — Это было в коробке.

— Коробку я открывала сама, — ответила я, ставя тетрадь на стол. — В ней были старые планы, тряпки и твой ключ от верхнего замка. Флакона там не было.

Он повернулся медленно, и я поймала его взгляд: в нем не было вины, только усталое узнавание.

— Это Карина, — сказал он. — Она приходила к тете, пока тебя не было. Тетя разрешала ей оставлять вещи.

Карина. Женщина, с которой он менялся, пока мы были женаты. Женщина, чьи духи до сих пор жили в моих простынях, когда я уходила. Я взяла флакон двумя пальцами, как чужую улику, и вынесла на крыльцо.

— Выбрось, — сказала я, не оборачиваясь.

— Лиза.

— В мусор, Максим. Если эта коробка была в подвале семь лет, а флакон не просрочен, значит, кто-то здесь бывал. Я не хочу, чтобы ее вещи лежали среди моих чертежей.

Он вышел следом, молча завернул стекло в газету, унес к калитке. Я слышала, как звякнула крышка бака. Вернулся, остановился на пороге, не переступая.

— Я не приводил ее в этот дом, — сказал он тихо. — Никогда.

— Это меняет только одно, — ответила я. — Что у нас был разный масштаб предательства. Тетя разрешила ей оставлять вещи. Значит, тетя знала, что ты изменяешь. И молчала.

Он опустил голову. Я не стала ждать ответа и вернулась к столу, где лежала тетрадь. Мне нужны были цифры, а не разговоры.

Тетя писала аккуратным, чуть дрожащим почерком. Счета, пометки, адреса мастеров. Я открыла страницу с долгами и начала считать вслух, чтобы он слышал.

— Двенадцать тысяч — крыша. Сорок — коммуналка за год. Пятнадцать — штраф за перепланировку ванной. Сто двадцать — выкуп доли у банка через Р. Без даты.

Я подняла глаза от страницы.

— Сто двадцать тысяч, Максим. Не миллион. В книге нет миллиона. Тетя не знала, что ты заплатил миллион. Ты платил не за долю тети. Ты платил за мою долю, потому что тебе так было удобнее. И молчал.

Он смотрел на меня так, словно я ударила.

— Банк забирал дом за долги, — сказал он глухо. — Тетя не успевала. Я был рядом.

— Ты был рядом и выбрал не говорить мне. Три года.

Я закрыла тетрадь и прижала локтем к столу. Руки дрожали, и я не хотела, чтобы он это видел.

— Я возвращаю тебе долг. Сто двадцать тысяч, которые есть в этой книге. Остальное — это твоя цена за молчание, и она не моя.

Он сделал шаг внутрь, но я подняла ладонь.

— Нет. Ты приносишь свои ключи и оставляешь их на тумбочке. Ты не приходишь в мастерскую без стука. И пока я считаю эту тетрадь, ты сидишь на крыльце.

Он послушался. Я слышала, как скрипнуло крыльцо под его весом.

К вечеру в тетради я нашла отдельный лист, вложенный между страницами. План первого этажа, выполненный твердой рукой, с подписью «мастерские». Три комнаты, отдельный вход, вентиляция, печь с воздуховодом. Тетя знала, что дом может быть центром ремесел, и оставила мне не долги, а проект.

Я разложила чертеж на столе и посмотрела в окно. В сумерках по набережной шла Аня Соколова с сумкой, в которой позвякивали глиняные формы.

Я открыла дверь раньше, чем успела подумать.

— Аня, — сказала я. — Зайдите на минуту. У меня есть план, который стоит обсудить.

Аня вошла, стряхивая с плеч мокрый снег. От нее пахло глиной, печным дымом и сырой шерстью — тем особым запахом, который бывает у людей, работающих руками в холодном помещении. В руках она несла сумку, обмотанную бечевой, и я заметила, как она машинально прижимает ее к себе, как будто там что-то хрупкое.

— У вас горит свет, — сказала она вместо приветствия. — Я думала, дом пустой.

— Теперь не пустой. Я Лиза, мы незнакомы. Входите, тут не дует.

Она переступила порог, остановилась у стола, увидела разложенный чертеж и замерла. Я проследила за ее взглядом: твердая линия плана первого этажа, три комнаты, подписанные «гончарная», «столярная», «кузнечная». Тетя сама размечала, где какой мастер должен работать, и я только сейчас понимала, как точно она считала.

— Это кто рисовал? — спросила Аня тихо.

— Тетя. Умерла месяц назад. Оставила мне половину дома и долги.

Я не стала уточнять про вторую половину. Не сейчас. Сначала дело.

— Аня, вы работаете в подвале, я знаю. У вас керамика, печь, обжиг. Я предлагаю вам перейти сюда, в первую мастерскую. Здесь сухой пол, окна на юг, и я смогу провести нормальную вентиляцию. Договор аренды с муниципалитетом, пожарное заключение, два резидента для запуска. Второго мастера мы найдем вместе.

Она молчала, глядя на чертеж, и я видела, как у нее дрогнули пальцы на ручке сумки. Я знала эту дрожь. Так дрожат руки, когда человек хочет сказать «да» и боится, что потом отберут.

— У меня печка старая, — сказала она наконец. — Самодельная. Мне ее не вытащить.

— Я помогу вытащить. У меня есть разводной ключ и мужчина на крыльце, который умеет носить тяжелое и молчать.

Я сказала это и сама удивилась, что назвала Максима. Она подняла глаза.

— Это ваш… бывший?

— Бывший. Совладелец второй половины. С завтрашнего дня — мой сосед по стене. Не больше.

Она кивнула медленно, и я поняла, что она уже слышала про дом по-соседски, может быть, даже от Тимура Валентиновича. Набережная — деревня, здесь все знают, кто с кем развелся и кто кому должен.

— Мне нужно сухое теплое помещение, — сказала Аня. — Без этого я не подпишу. У меня обжиг требует ровной температуры, а в подвале зимой сырость. Я уже три заказа сорвала в этом году.

— Я понимаю. Завтра в девять у меня комиссия по отоплению. Если они не отключат дом, я запущу вторую батарею в мастерской к среде. Если отключат — найду обходной путь через временный обогреватель и счет за электричество. В любом случае через неделю у вас будет сухой пол и тепло.

Я говорила и сама чувствовала, как это звучит — обещание, которое я не имела права давать, потому что утром придет управляющая компания с актом, под которым стоит подпись мертвого человека. Но я смотрела на Аню и понимала: если я сейчас начну перечислять препятствия, она уйдет и больше не вернется.

— Мне нужен договор, — повторила она. — Не слово. Бумага.

— Бумага будет. Я позвоню Ольге Леонидовне сегодня вечером, и к пятнице у вас на руках будет проект договора с муниципалитетом. Если вы его подпишете — я подпишу со своей стороны в тот же день. Соглашение о порядке пользования помещением, отдельный вход с набережной, отдельный счетчик, ваша печь остается вашей собственностью.

Она поставила сумку на пол, медленно развязала бечеву и достала глиняную форму — небольшой кувшин с неровной глазурью, еще сырой. Поставила его на стол рядом с чертежом, и я увидела, как линии плана совпали с изгибом кувшина, словно тетя рисовала именно под эту форму.

— Это моя первая проба после перерыва, — сказала Аня. — Я хотела проверить, получится ли у меня заново. Получилось.

Я взяла кувшин, повернула в руках. Глина была теплой, живой, и я вдруг подумала, что тетя знала Аню. Знала, что эта женщина придет с сумкой и мокрым снегом на плечах, и оставила мне не долги, а чертеж для нее.

— Аня, — сказала я, — послезавтра в семь вечера приходите сюда с вашей печкой и всем, что нужно для обжига. Мы разметим помещение, и я покажу вам, где будет ваш угол. Если после этой ночи отопление еще работает — мы начнем.

Она кивнула, спрятала кувшин обратно в сумку, завязала бечеву. У двери остановилась.

— А тот, на крыльце… он правда умеет молчать?

— Правда. Три года молчал про долг в миллион, — сказала я. — Так что молчание у него профессиональное.

Она вышла. Я слышала, как скрипнуло крыльцо под двумя парами ног, как Аня поздоровалась с Максимом коротким кивком, как за ней закрылась калитка. Потом шаги на крыльце, и его голос:

— Лиза, у вас есть десять минут до темноты. Я успею заделать щель в косяке мастерской. Если не заделать — к утру натянет сырости.

Я подошла к двери, открыла. Он стоял на крыльце с инструментальным ящиком, и в свете фонаря его лицо было спокойным, без вины. Просто работа.

— Заделывайте, — сказала я. — Только через окно, не через дверь. Мне не нужно, чтобы вы входили ко мне без стука.

Он кивнул и пошел к окну. Я вернулась к столу и положила руку на чертеж. Тетя оставила мне не долги, она оставила мне план. Я положила рядом телефон и набрала Ольгу Леонидовну.

— Ольга, это я. Мне нужен проект договора аренды с муниципалитетом на помещение первого этажа под центр ремесел. К пятнице. И еще — завтра в девять утра комиссия по отоплению, мне нужно, чтобы вы были здесь.

— Буду, — сказала она. — А резидент?

— У меня есть Аня Соколова. Керамика. Она придет послезавтра с печью. Если завтра не отключат тепло — центр реальный.

В трубке повисла короткая пауза.

— Лиза, ты понимаешь, что ты сейчас строишь центр на доме, у которого завтра могут отобрать отопление, а послезавтра признать аварийным?

— Понимаю. Поэтому мне нужен договор к пятнице.

Я повесила трубку и посмотрела в окно. Максим стоял на стремянке у косяка, молча заделывал щель. Свет фонаря падал на его руки, и я отвернулась, чтобы не смотреть. У меня была работа.

Воздух в мастерской пах мокрым деревом и известкой, и я поняла, что замерзла, только когда пальцы перестали слушаться. Чайник на плите не нагревался — батарея под окном еле теплилась, и я вспомнила, что обещала Ане сухое теплое помещение к среде, а у меня в доме к ночи не будет даже кипятка.

Я вытащила тетрадь тети из сумки, положила на стол рядом с чертежом и зажгла настольную лампу. Свет упал на кожаный переплет, на стертую надпись «Дом на набережной. Записи», и я открыла страницу, где тетя сводила баланс по дому. Цифры были аккуратные, выведенные синей ручкой, и я узнала почерк — такой же, как на ключе с биркой «мастерская».

Первая строка: «выкуп доли у банка через Р., 1 200 000». Без даты. На полях мелким почерком — «спросить у М.». Я знала, что значит «Р.», и знала, почему она не написала дату: не хотела врать. Если бы записала точное число, мне пришлось бы считать, когда она перестала платить по кредиту, а она предпочла оставить это пустым, чтобы я сама решила, с какого момента начинается долг.

Вторая строка: «коммуналка за 3 года, 187 400». Третья: «штрафы за перепланировку, 45 000». Четвертая, написанная крупно через всю страницу: «Если М. придет первый — не отдавай ему ключ от мастерской. Это твоя дверь».

Я провела пальцем по этой строчке и почувствовала, как в горле стало тесно. Тетя знала. Знала, что он придет первым, знала, что попросит войти, и заранее отрезала мне путь к отступлению. Под крупной записью, другим почерком, торопливым, как будто она писала уже больной рукой, было добавлено: «Раздел комнат — не развод. Развод — когда перестают говорить».

Я закрыла тетрадь и положила руку на чертеж. Три комнаты первого этажа, подписанные «гончарная», «столярная», «кузнечная». Тетя считала, что здесь будут работать мастера, и оставила мне не долги, а план под них. Теперь мне нужно было понять, кто эти мастера и готова ли я тащить их в дом, у которого утром могут отобрать отопление.

С улицы донесся глухой стук — Максим закончил с косяком и теперь возился с крыльцом. Я встала, подошла к окну и увидела, как он спускается со стремянки, убирает инструмент. Фонарь бросал желтый квадрат на его спину, и я заметила, что он принес с собой не только ящик, но и вторую сумку — ту самую, с которой утром объявил о переезде. Значит, вещи еще здесь. Значит, он собирается ночевать в доме, хотя обещал снять квартиру.

Я отвернулась от окна и набрала номер Тимура Валентиновича. Он взял трубку с третьего гудка, голос был хриплый, соседский.

— Тимур Валентинович, это Лиза Волкова с набережной. Мне нужно поговорить про собрание собственников.

— Про какое собрание? — спросил он, и я услышала, как он откашливается.

— Про то, которое назначено на следующую неделю. Я знаю, что управляющая компания вносит вопрос об аварийности дома. Мне нужно увидеть список собственников и понять, сколько голосов против.

— Лиза, ты же знаешь, что у нас двенадцать собственников. Из них семеро уже подписали согласие на снос.

— Знаю. Мне нужно увидеть эти подписи. И если можно — список тех, кто еще не подписал.

Он помолчал, потом сказал осторожно:

— А зачем тебе? Ты же только вступила в наследство. Думала небось продать долю и уехать.

— Я не собираюсь продавать и уехать. Я собираюсь открыть здесь центр ремесел. Мне нужен дом живым.

Снова пауза, длиннее.

— Ладно, — сказал он наконец. — Приходи завтра к восьми, до твоей комиссии. Я достану тебе копии подписей и реестр. Только Лиза — у меня сосед Терентьев с третьего этажа, он за снос. Он тебя не любит.

— Я его тоже, — сказала я. — До завтра.

Я положила трубку и услышала, что в доме стало тихо. Максим больше не стучал на крыльце. Поднялась, прошлась по мастерской, проверила батарею — она была чуть теплой, и я поняла, что если завтра комиссия отключит отопление, у меня не будет ни сухого пола для Ани, ни работающей мастерской, ни чертежа, под который можно подписать договор.

В дверь постучали. Негромко, костяшками пальцев, так, как он всегда стучал — три коротких удара и пауза.

— Открыто, — сказала я.

Он вошел, держа в руках жестяную банку с мастикой и тряпку. Встал у порога, не переступая.

— Лиза, у вас в мастерской щель под плинтусом. Я видел с улицы, дует. Если не заделать до ночи, пол к утру будет ледяной.

— Заделайте, — сказала я. — Только тряпку потом увезите с собой. У меня в мастерской нет места для ваших банок.

Он кивнул, опустился на колени у стены и начал работать. Я села за стол, открыла тетрадь тети на странице с долгами и стала считать. Один миллион двести тысяч за долю. Сто восемьдесят семь тысяч за коммуналку. Сорок пять за штрафы. Если я отдам миллион двести — у меня останутся деньги на ремонт крыши и на первый взнос по договору с муниципалитетом. Если нет — я буду должна ему, а я этого не хочу.

— Максим, — сказала я, не поднимая глаз. — Долг за долю тети. Один миллион двести. Я верну.

Он замер с тряпкой в руке.

— Не сейчас, — добавила я. — В течение полугода. С процентами по ставке рефинансирования, как в банке.

— Лиза, я не просил.

— Я знаю. Но я не хочу быть вам должна. Вы уже один раз заплатили за этот дом за моей спиной. Второй раз я не позволю.

Он поднялся, вытер руки тряпкой, посмотрел на меня долгим взглядом, который я не выдержала и отвернулась к тетради.

— Хорошо, — сказал он тихо. — В течение полугода.

И вышел. Я слышала, как его шаги поднялись по лестнице на второй этаж. Потом хлопнула дверь, и стало тихо. Я посмотрела на часы — половина восьмого. Завтра в девять комиссия. У меня четырнадцать часов, чтобы доказать, что дом не аварийный, и семь часов, чтобы перестать думать о том, как он стоял на коленях у моей стены.

За окном уже стемнело, когда я подняла крышку теткиного сундука в подвале. Тяжелая, дубовая, пахнущая сухим деревом и нафталином. Петли скрипнули так, будто дом вздохнул. Я принесла с собой налобный фонарь, карандаш и блокнот, потому что знала: если я не спущусь туда сейчас, завтра у меня не будет ни сил, ни времени.

Подвал был сухой, теплый, выложенный старым кирпичом. Стены держали температуру, и я сразу подумала — это можно использовать. Не под склад, под мастерскую. Под керамику, под обжиг, под то, о чем тетя писала в чертежах.

Сундук стоял в дальнем углу, под самой низкой балкой. Я присела, смахнула пыль и увидела, что крышка обита по краю жестью — видимо, чтобы влага не забиралась внутрь. Внутри лежали стопки пожелтевших листов, перехваченные тесьмой, и отдельная папка, обернутая вощеной бумагой. На папке тетя написала: «Для Лизы. Не трогать до третьего ключа».

Я подцепила вощеную бумагу ножом. Внутри лежал большой лист — чертеж первого этажа в масштабе, с подписями комнат, с обозначением вентиляции, с указанием толщины стен и несущих балок. Тетя нарисовала его задолго до того, как я приехала, и подписала каждую линию аккуратным архитектурным почерком. В правом нижнем углу стояло: «Согласовано с М.Р., инженером». Подпись была круглой, мягкой, и я поняла — Максим это делал. Он помогал ей с расчетами. Он был здесь раньше меня.

Это меня не задело. Наоборот, мне стало спокойнее: значит, несущие балки он проверил, и крышу над моей будущей мастерской чинил не наугад.

Я достала телефон и сфотографировала каждую страницу. Потом вернулась к блокноту, сделала пометки по вентиляции: «где проложить воздуховод», «где поставить вытяжку», «где оставить окно для естественного света». Это было первое, что я могла предложить Ане Соколовой — реальный план помещения под ее гончарный круг и печь.

Снизу раздался шорох. Я замерла, прислушалась. Крыса, наверное. Но через секунду шаги стали различимыми — осторожные, тяжелые, по лестнице вниз. Максим. Я закрыла папку, но не стала прятать. Незачем. Я имела право здесь быть.

Он появился в дверном проеме с лампой в руке, посветил, увидел меня у сундука и остановился. Потом подошел, поставил лампу на пол, сел рядом на корточки. Молча. Я заметила, что он принес с собой пакет, и в пакете что-то тихо звякнуло.

— Тетя мне этот чертеж не показывала, — сказала я. — Она тебе показывала.

Он кивнул.

— В двухтысячном. Я тогда только начинал работать, мы с ней считали нагрузку на перекрытия. Она хотела здесь мастерские. Я считал, что не выдержит пол. Потом мы укрепили лаги, и она сказала — оставлю тебе, если ты согласишься.

— Ты согласился?

— Да.

Я положила руку на чертеж. Бумага была плотная, геодезическая, с водяным знаком.

— Ты знал, что я сюда вернусь, — сказала я.

Он помолчал, потом ответил тихо:

— Я надеялся.

Я не стала это комментировать. Вместо этого спросила:

— Здесь, в подвале, можно поставить обжиговую печь? Если укрепить основание?

Он подвинулся ближе к чертежу, ткнул пальцем в квадрат, подписанный «кузнечная»:

— Здесь нельзя. Тут проходит вентиляция. А вот тут, — он перешел к «гончарной», — можно. Тут пол бетонный, и стена несущая. Если поставить печь на постамент, выдержит.

Я записала в блокнот: «печь — только гончарная. Постамент, вентиляция с улицы, договор с пожарными». И рядом: «спросить у Ани про обжиг».

Максим сидел рядом, не двигаясь. Его плечо было в пяти сантиметрах от моего, и я чувствовала тепло через рукав. Я знала, что должна отодвинуться. Не отодвинулась.

— Завтра в девять, — сказала я, не глядя на него. — Комиссия по отоплению. Ты останешься?

— Да.

— Не вмешивайся. Что бы они ни говорили про аварийность — это моя комната, мой подвал, мой чертеж. Я говорю.

— Хорошо.

Он поднялся, подобрал пакет и пошел к лестнице. У первой ступеньки остановился.

— Лиза. Здесь, в сундуке, на самом дне, должна лежать тетрадь в кожаном переплете. Если найдешь — не отдавай никому. Там расчеты по крыше.

Я кивнула. Он ушел. Я нашлала тетрадь через минуту — на самом дне, завернутую в газету 1998 года. Тетя писала в ней про стропила, про угол наклона, про то, какие доски надо менять, а какие можно оставить. Рядом лежал карандашный набросок Максима — он рисовал узел крепления и подписывал: «М.Р., 2003, замена».

Я положила тетрадь рядом с чертежом, закрыла сундук и выключила фонарь. В подвале стало совсем темно, и только сверху, через щель в двери, падала тонкая полоска света. Я поднялась, заперла подвал своим ключом, проверила, что замок держит. Два оборота.

На кухне горел свет. Максим сидел за столом, перед ним стояла кружка с остывшим чаем и лежал раскрытый блокнот. Он писал. Я увидела, что он записал ровно то же, что и я: «печь — гончарная. Постамент». Я ничего не сказала. Прошла мимо, налила себе воды из фильтра, выпила стоя. Потом повернулась к нему.

— Благодарю за чертеж, — сказала я. — Завтра в восемь я ухожу к Тимуру Валентиновичу. В девять вернусь. Если хочешь — встретим комиссию вместе. Если не хочешь — я справлюсь одна.

Он отложил карандаш.

— Вместе, — сказал он. — Но ты говоришь.

— Я говорю.

Я пошла к себе в мастерскую, заперла дверь изнутри на оборот, повесила куртку на крючок и села за стол. Передо мной лежали блокнот, кожаная тетрадь, чертеж в вощеной бумаге и фотографии с телефона. Я достала чистый лист и написала сверху: «Центр ремесел. План на зиму». Первый пункт: «печь — гончарная, подвал, постамент, согласование с Инга Сергеевной». Второй: «Аня Соколова — сухое теплое помещение, договор с муниципалитетом, пожарное заключение». Третий: «крыша — замена стропил по тетради, согласование, смета». Четвертый: «долг 1 200 000 — вернуть до лета».

За стеной было тихо. Я слышала, как Максим ходит по второму этажу, и звук шагов был ровный, спокойный, как метроном. Я закрыла блокнот, погасила лампу и легла, не раздеваясь. Завтра в девять комиссия. У меня одиннадцать часов, чтобы перестать слышать эти шаги.

Глава 4. Первая общая стена

Я поставила на кухонный стол аптечку, закатала рукав и промокнула ссадину на предплечье, полученную утром, когда мы с Максимом ловили на лестнице тяжелый ключ от подвала. Рядом лежали распечатанная смета и квитанции. Мне нужно было показать соседям не план красивой жизни, а чертеж, смету и людей, готовых работать. А еще обработать рану при свидетелях, потому что в этом доме любая мелочь быстро становится общим знанием.

Из прихожей донесся стук. Не условный, а тяжелый, требовательный.

— Кто там?

— Свои.

Голос Максима я узнала, но дверь не открыла. Он постучал снова, затем толкнул ее и появился на пороге с пакетом.

— Я стучал.

— Дом общий. Заходи, если пришел с делом.

Он вошел, поставил пакет на стол и взглянул на мой забинтованный локоть.

— Ушиблась?

— Поцарапалась.

— Я могу забрать кровлю. У меня есть знакомые, материалы привезут дешевле.

— Нет.

В пакете оказались хлеб, сыр, две чашки и маленькая банка малинового варенья. Запахло теплым тестом и корицей. Я достала чистое полотенце, чтобы вытереть стол.

— На обед не звала.

— Я не обедать. Перевязать пришел.

— Аптечка у меня есть.

— Она у тебя всегда есть, а пользоваться ею ты не умеешь.

Я замерла над рулоном бинта. Сколько раз он говорил мне это раньше? Сколько раз решал, что я сама не справлюсь, и это казалось заботой, пока однажды не стало похоже на право распоряжаться моей жизнью.

— Сейчас у тебя свидетели будут, — он кивнул в сторону окна.

За стеклом стояли Тимур Валентинович и Аня. Еще мгновение назад во дворе никого не было. Теперь оба смотрели на кухню так внимательно, будто заранее знали, что здесь начнется спектакль.

Я открыла дверь.

— Проходите. Кофе будете?

— Не откажусь, — прогудел Тимур Валентинович, оставляя мокрые следы на старом линолеуме.

— Я на минуту, — тихо сказала Аня. — Мне нужно посмотреть трубу под раковиной.

— Труба ни при чем. Я собрала всех по поводу мастерской.

Она задержалась у двери. В руках у нее был керамический горшок с незавершенным узором.

— Я ничего не подписывала.

— И не надо. Сначала послушай.

Я расстелила на столе проект. План первого этажа, где тетина мастерская возвращалась к жизни: керамика, реставрация дерева, небольшой зал для занятий, две раковины, отдельный вход. Рядом положила смету без округлений и круглую сумму, которую могла осилить сама.

— Вот ремонт, — сказала я. — Вот мои деньги. Вот график. Крышу чиним по согласованной схеме, отопление запускаем до первого декабря, подвал оставляем под склад только после проверки. Никаких кредитов на Максима и никаких обещаний от девелопера.

Тимур Валентинович нахмурился.

— Крыша течет. Отопления нет. У тебя денег на все не хватит.

— На все сразу не хватит. На первый этаж хватит. Я начинаю с него.

— А если вода снова пойдет?

— Тогда мы остановим работы и зафиксируем ущерб. Но сначала нужно высушить помещение, а не подписывать акт, по которому дом можно снести.

Аня поставила горшок на край стола. Ее взгляд скользнул по чертежу, потом по моей руке.

— Кто будет работать с керамикой?

— Если все получится, ты.

— У меня нет договора.

— Будет. Сначала муниципальный договор, потом пожарное заключение. Я не собираюсь сдавать тебе комнату на словах.

— А если не получится?

— Тогда останешься без мастерской. Но я не буду выдавать желаемое за готовое.

В дверь снова постучали. На этот раз резко, двумя ударами.

Максим напрягся, но не двинулся с места. Я увидела, как он положил ладонь на стол рядом с моей рукой, и отодвинулась.

— Это, наверное, представитель управляющей компании, — сказал он. — Я могу поговорить.

— Я могу сама.

В прихожей стояла женщина в темном пальто. Она представилась представителем управляющей компании, не назвалась, и протянула мне бумагу.

— Вам нужно подписать уведомление. Дом признан аварийным. После этого отопление отключат, а жильцам предложат расселение.

Я не взяла бумагу.

— На каком основании?

— Акт обследования.

— Кто подписал?

— Инженер Борисов.

Максим шагнул к двери.

— Борисов умер два года назад.

Женщина улыбнулась так, будто ждала этого возражения.

— Это служебная информация. Подпишите уведомление, а детали обсудите в офисе.

Я посмотрела через плечо на стол, где лежал мой план. Затем перевела взгляд на Тимура Валентиновича.

— Вы председатель собрания. Подпись в акте ваша?

— Нет, — ответил он. — Я ничего не подписывал.

Аня впервые подняла голову.

— Тогда почему документ вообще существует?

Представительница компании не ответила. Ее взгляд остановился на Максиме, потом на мне.

— Если вы отказываетесь подписывать, отопление отключат принудительно.

— Зафиксируйте отказ в присутствии свидетелей, — сказала я. — И укажите, что акт подписан умершим человеком.

Она достала ручку. Тимур Валентинович шагнул к столу и взял чистый лист.

— Я свидетель, — сказал он. — И подпишу, что вручение состоялось.

Пока он писал, Аня подошла ко мне ближе.

— Мне нужен договор, — сказала она. — Не обещание.

— Я принесу проект.

— Когда?

— После того, как комиссия увидит отопление и кровлю. Не раньше.

В дверях женщина развернулась и ушла, не попрощавшись. На лестнице затихли шаги, а в кухне снова стало слышно, как тихо гудит старый кофейник.

Максим взял со стола банку варенья и поставил передо мной.

— Руку покажи.

— Уже завязала.

— Неправильно завязала.

Я посмотрела на бинт. Он действительно съехал и теперь держался на одном узле.

— Сними.

Я протянула руку. Максим осторожно размотал бинт, смыл кровь и наклеил новую повязку. Его пальцы были теплыми, движения знакомыми, и это знание снова разозлило меня сильнее, чем должно было.

— Спасибо, — сказала я, забирая руку.

— Пожалуйста.

Он не улыбнулся. Вместо этого достал из кармана сложенный лист и положил рядом со сметой.

— Это предложение подрядчика. Без моего имени. Цена ниже той, что ты посчитала, сроки честные. Я не даю ему денег. Я даю телефон.

Я развернула лист. Там были перечислены работы, стоимость и условия. Никаких скрытых платежей, никакой доли в доме, только договор на ремонт кровли.

— Почему ты раньше не сказал?

— Потому что ты не спрашивала.

Ответ был простым, но в нем скрывалось все, что между нами не работало. Он привык действовать без разговора, а я привыкла считать его молчание доказательством вины. Теперь он не предлагал мне помощь, а оставлял выбор на столе.

Тимур Валентинович взял лист и хмыкнул.

— Если она откажется, я возьму телефон.

— Она не откажется, — сказал Максим.

— Ты уже решил?

— Я подумал, что тебе пригодится.

Я посмотрела на договор, на кровлю за окном, где по жестяному желобу стучал дождь, и на Аню, которая все еще прижимала к груди керамический горшок.

— Я возьму телефон, — сказала я. — Но переговорю с подрядчиком сама. И оплачу счет со своего счета.

— Разумеется, — ответил Максим.

Он наконец отошел от стола, но в дверях остановился.

— Свидание, о котором ты говорила, отменяется?

— Я сказала, что подумаю.

— Ты думала.

— Плохо думала.

— Тогда я позвоню, когда перееду.

— Когда переедешь.

Он кивнул и вышел. Я закрыла за ним дверь, но не заперла. Потом вернулась к столу и придвинула к Ане проект договора.

— Читай. Если что-то не нравится, исправляем.

Аня открыла первую страницу. Тимур Валентинович устроился у окна, а я снова взяла карандаш. За окном дождь усилился, и вода с крыши забарабанила по жестяному козырьку. На этот раз звук не пугал. Он напоминал, что дом требует не обещаний, а работы, которую можно увидеть и потрогать руками.

Я подняла карандаш и пересчитала смету по своим расценкам, без подрядчика Максима.

Цифры не сходились. На кровлю у меня было триста двадцать тысяч, на отопление сто восемьдесят, на сушку первого этажа девяносто. Итого пятьсот девяносто. У меня на счету лежало шестьсот двадцать. Оставалось тридцать тысяч на непредвиденные расходы и на жизнь.

Аня оторвалась от договора и посмотрела на меня.

— Если ты не подпишешь с подрядчиком, крыша потечет сильнее.

— Подпишу. Со своего счета.

— Тогда в чем вопрос?

— В том, что его телефон дешевле моего расчета. Это или ошибка, или его подарок через третьи руки.

Тимур Валентинович кашлянул.

— Я могу проверить подрядчика. У меня есть знакомый в реестре.

— Проверь. Сегодня.

Он кивнул и вышел. Аня вернулась к договору, я к смете. Через десять минут она положила ручку, забрала горшок и ушла. Я осталась одна.

Телефон зазвонил. Номер Зои Тарасовны.

— Лиза, я здесь, — услышала я тихий голос.

— Мне нужны бумаги по доле. Банковская справка, договор уступки, акт приема-передачи.

— Я не уверена, что они у меня.

— Тогда пришлите ключ от сейфа.

— У меня нет ключа. Ключ у него.

Я закрыла глаза. У него это у Максима. Значит, нужные бумаги лежат в его комнате на втором этаже или в его съемной квартире за рекой, куда он еще не переехал.

— Хорошо, — сказала я. — Я спрошу у него сама.

— Не спрашивай.

— Зоя Тарасовна, я должна вернуть долг. Мне нужен документ.

— Он привезет.

— Когда?

— Он обещал.

— Я не жду обещаний. Я жду бумагу.

Я положила трубку и посмотрела на договор подрядчика, который лежал передо мной. Цифры были честные, ниже моих расчетов, но я не могла ими воспользоваться, пока не разобралась с долгом. Если я подпишу смету и тут же попрошу у Максима документы, это будет выглядеть так, будто я принимаю его правила игры. Если не подпишу, ремонт задержится на неделю.

Стук в дверь прозвучал снова, на этот раз тихий, почти виноватый.

— Открыто, — сказала я.

В дверях стояла Ольга Леонидовна в мокром плаще. Она стряхнула капли с плеч и оглядела кухню.

— Мне позвонили из муниципалитета. Комиссия переносится на послезавтра, но требуют, чтобы на встрече присутствовали оба собственника.

— Я буду.

— И Максим.

— Я ему передам.

Ольга Леонидовна положила на стол тонкую папку.

— Это ответ на запрос по охранному статусу. Дом стоит на учете как элемент исторической среды. Любые работы по фасаду и кровле требуют согласования.

— Я знаю.

— Значит, знаешь и то, что подписанный акт аварийности выводит дом из-под охраны. Если они успеют до заявки, статус снимается автоматически.

Я открыла папку. На первой странице стояла дата сегодняшнее число. На второй подпись Кротовой. На третьей отказ в регистрации заявки без подписи обоих собственников.

— Мне нужна его подпись, — сказала я.

— Именно.

— Он подпишет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я его об этом попрошу.

Ольга Леонидовна посмотрела на меня долгим взглядом, который я не выдержала и отвернулась к окну. За стеклом все так же стучал дождь, но внизу, у калитки, стоял знакомый силуэт.

Максим не уехал. Он стоял под навесом и смотрел на наши окна. Увидев, что я заметила, он поднял руку. Не помахал, просто поднял и опустил.

Я подошла к двери и открыла.

— Ты передумал уезжать?

— Нет. Привез документы. Зоя Тарасовна позвонила.

Он протянул мне тонкую папку. Я взяла, не касаясь его пальцев, и открыла. Внутри лежали банковская справка, договор уступки и акт приема-передачи. На каждом документе стояла его подпись.

— Я должна тебе миллион двести.

— Я знаю.

— Я верну за три месяца. Без процентов.

— Хорошо.

Он не стал входить. Стоял на пороге, в мокрой куртке, и ждал.

— Послезавтра, — сказала я. — Комиссия в муниципалитете. Нужна твоя подпись под заявкой на охранный статус.

— Я подпишу.

— Без условий?

— Без.

Он кивнул и шагнул назад, в дождь. Дверь осталась открытой. Я смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол, и только тогда закрыла замок и вернулась к столу.

Ольга Леонидовна допила кофе и застегнула плащ.

— В пятницу я подаю заявление и копию заявления о подделке акта. Параллельно. Тебе нужно завтра до девяти утра подписать объяснение в полицию. Без объяснения они не откроют проверку по печати.

— Я приеду к восьми в отделение, — ответила я. — Сама.

— Без Максима?

— Без Максима.

Ольга Леонидовна впервые за утро посмотрела на меня прямо, и я прочла в ее взгляде то, что она не сказала вслух: ты делаешь правильно, но я знаю, как закончится этот разговор, если он узнает, что ты ходила в полицию без него.

Тимур Валентинович кашлянул и подвинул ко мне тонкую распечатку.

— Соседи. Я обзвонил пятерых. Трое против сноса, двое за новую стройку и парковку. У Свириной на втором этаже сын болен, ей нужны деньги на лечение, поэтому она за. У Кудрина на первом долги по коммуналке, он готов продать за любую цену. Остальных я еще не успел.

— Кто готов подписать против?

— Нина на третьем этаже, Галя с пятого и я. Нам нужно семь голосов, чтобы заблокировать стройку. У нас пока три.

Я забрала распечатку и положила рядом с папкой Тимура. Три голоса из семи это меньше половины. Я достала из сумки тетрадь тети и раскрыла на странице с адресами соседей. Зоя Тарасовна вела эту тетрадь двадцать лет, и почерк был такой ровный, что я иногда забывала, что это писала живая женщина, а не машина. Рядом с адресами стояли пометки: вдова, трое детей; пьет; врач, не любит шум.

— Тетя знала каждого, — сказала я вслух. — Если бы она была жива, у нас было бы не три голоса.

— Зоя Тарасовна знала, — ответил Тимур Валентинович. — Я позвоню ей сегодня вечером. Она в области, но телефон берет.

— Не надо ей звонить, — сказала я быстрее, чем хотела. — Я сама.

Он посмотрел на меня с тем старческим недоверием, которое я уже научилась не принимать на свой счет. Для него я оставалась девочкой, которая уехала семь лет назад и не приезжала даже на день рождения тети. Он не знал, что я каждую неделю отправляла Зое Тарасовне перевод на лекарства и писала письма, которые она не отвечала. Я тоже не знала, почему она не отвечала, пока не приехала на похороны.

— Хорошо, — сказал он. — Сама.

Я закрыла тетрадь. Ольга Леонидовна тем временем застегнула сумку и встала.

— Ты уверена, что хочешь платить за его половину? Это тысяча восемьсот, которые ты не обязана платить.

— Я не плачу за него, — ответила я. — Я плачу за дом. Чтобы не было повода отключить тепло в моей мастерской.

Она кивнула и вышла. Тимур Валентинович поднялся, аккуратно сложил копию учетной карточки в свою папку и тоже пошел к двери. У порога он обернулся.

— Подрядчика проверю сегодня. Позвоню.

— Позвоните.

Дверь закрылась. Я осталась одна на кухне, где пахло кофе, мокрой шерстью и чужими сигаретами, которые принес с собой Тимур Валентинович. Я открыла окно. Моросящий дождь летел в лицо, холодный и мелкий, и я глубоко вдохнула, чтобы выровнять пульс. Потом взяла телефон, набрала номер управляющей компании и попросила подготовить две квитанции на мою половину и на вторую. Оператор уточнила, на каком основании я плачу за чужую долю. Я ответила, что на основании нотариального соглашения о порядке пользования и собственного желания сохранить тепло в несущих стенах. Она замолчала на секунду и сказала, что подготовит.

Через двадцать минут я вышла из дома, заперла свою дверь и спрятала ключ с биркой «мастерская» во внутренний карман куртки. Дверь его половины была приоткрыта. Я не стала ее закрывать. Если он вернется и увидит, что я закрыла его дверь своим ключом, это будет хуже, чем открытая дверь. Пусть сам решает.

У подъезда стоял Максим без пакета, без коробки, без ключа. Он смотрел на окно второго этажа.

— Замок подошел? — спросил он.

— Подошел.

— Я уезжаю. Схему проводки передам в восемь у ворот.

— Хорошо.

— И больше не буду приходить без звонка.

Я поставила чашку в раковину, протерла руки полотенцем и спустилась в котельную. Батарея все еще была теплой, но ровно посередине трубы тянулась тонкая белесая полоса, будто кто-то прошелся наждаком. Я приложила палец, кожа зашипела от холода металла, и я поняла: это не конденсат. Это след от инструмента.

Я замерла, прислушиваясь к дому. Сверху не доносилось ни шагов, ни скрипа. Максим уехал, и в этом была своя жестокость — я стояла одна в подвале, где еще пахло его руками, и не могла позвать его обратно, чтобы спросить, что он делал здесь ночью.

Я открыла ящик у стены, вытащила рулетку и телефон с фонариком. Присела на корточки, сфотографировала царапину с линейкой. Семнадцать миллиметров длина, полтора ширина, металл вокруг чуть посинел от недавнего касания. Я отправила фото Ольге Леонидовне с короткой подписью: «Царапина на пломбе. Свежая. Похоже на отмычку».

Телефон завибрировал через минуту.

— Это не отмычка, — пришло сообщение от адвоката. — Слишком грубо. Это слесарный ключ. Кто-то пытался сорвать пломбу снаружи, но не довел до конца. Борисов мог поставить такую, если знал, что труба на профилактике.

Я перечитала дважды. Борисов был мертв, но пломба была его. Значит, ее поставили задним числом, когда уже знали, что Борисова не спросят. Я выключила фонарик и пошла наверх.

В прихожей пахло мокрым деревом и остывшим кофе. Я надела куртку, сунула ключи в карман и вышла на крыльцо. Дождь перешел в мелкую крупу, и она тут же таяла на ступенях. У соседнего подъезда стоял Марья Степанова с бидоном, я подошла.

— Марья Степановна, можно вас на минуту?

Она посмотрела на меня поверх бидона, как на чужую, потом кивнула.

— Я нашла царапину на пломбе газового крана. Свежую. Похоже, кто-то пытался сорвать пломбу снаружи, но не смог. Борисов мертв, но пломба стоит его. Это значит, что ее поставили те, кто знал, что труба на профилактике, и хотели, чтобы дом признали аварийным.

Марья Степанова поставила бидон на ступень, посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Ты думаешь, это Стройинвест?

— Я думаю, что у них был мотив. И у меня есть фотография с линейкой. Завтра утром я отвезу ее в полицию вместе с заявлением.

Марья Степанова помолчала, потом сказала:

— Зинаида Петровна уехала к дочери вчера вечером. Вернется в понедельник. Ее муж сегодня дежурит в управляющей компании, так что ключ от подвала, если что, у него.

Я кивнула.

— Спасибо. Если увидите кого у дома ночью — звоните мне. Не участковому, мне.

— У меня нет твоего номера.

Я продиктовала, она записала огрызком карандаша на бидоне.

Я вернулась в мастерскую, зажгла настольную лампу и разложила на столе документы. Копия договора уступки, выписка ЕГРН, протокол собрания, фотография пломбы с линейкой. Я написала заявление в полицию от руки, четким почерком: «Прошу провести проверку по факту повреждения пломбы газового оборудования в доме по набережной, 14. Пломба установлена инженером Борисовым, умершим в 2022 году. Повреждение обнаружено сегодня в 22:40, имеет признаки свежего вмешательства. К заявлению прилагаю фотографию с линейкой».

Подпись, дата, время. Я положила заявление в файл и убрала в сумку.

Телефон снова завибрировал. Номер был незнакомый, я сняла трубку.

— Елизавета Андреевна? Это Никита. Никита Дорохов. Извините, что поздно. Я сегодня заехал на бывшую работу, забрал свои вещи, и там в коридоре встретил Дарью Никонову. Она разговаривала по телефону и не видела меня. Я слышал, как она сказала: «Если они не подпишут до понедельника, активируем второй вариант». Потом она сказала адрес. Ваш адрес.

Я села на стул, потому что ноги вдруг стали ватными.

— Какой второй вариант?

— Не знаю. Я вышел, она меня заметила, мы поговорили о пустяках, и я уехал. Но я записал время — 21:15. Если что, я готов дать показания.

— Спасибо, Никита. Запишите время и адрес, я завтра включу это в заявление. И если вспомните что-то еще — звоните в любое время.

— Елизавета Андреевна, я... Я знаю, что поступил плохо. Я тогда взял деньги за то, что не проверил подпись. Но сейчас я не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал.

— Вы уже не поступаете плохо. Идите спать.

Я положила трубку и посмотрела в окно. За стеклом было черно, только фонарь у ворот бросал желтый круг на мокрый асфальт. Я достала тетрадь тети, открыла на чистой странице и написала: «Никита Дорохов готов дать показания. Второй вариант Дарьи. Понедельник — крайний срок. Нужно успеть».

Потом я поднялась, прошла в ванную, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Под глазами легли тени, на скуле алела ссадина от утреннего ключа. Я достала из аптечки пластырь, заклеила ранку и вернулась в мастерскую.

Часы показывали половину двенадцатого. Я накинула куртку, взяла сумку с документами и ключ с биркой «мастерская». Решила спуститься к Зинаиде Петровне — не для подписи, просто узнать, правда ли она уехала. Но на полпути к лестнице передумала. Если я начну ходить по чужим квартирам в полночь, это будет выглядеть как отчаяние. А отчаяние — это то, чего ждет Дарья.

Я вернулась в мастерскую, заперла дверь изнутри на ключ и легла на раскладушку. Спать не хотелось. Я лежала и слушала, как за стеной возится мышь, как капает кран в углу, как где-то на втором этаже тихо скрипит половица. Этот дом жил своей жизнью, и в этой жизни мне больше не было места как жене. Но было место как собственнику, и это было важнее.

В четыре утра я проснулась от того, что в замке повернулся ключ. Я замерла, прислушиваясь. Замок щелкнул, дверь открылась на петлях, и в мастерскую вошла женская фигура в темном плаще. Я узнала Зинаиду Петровну по запаху сирени и по тому, как она тяжело дышала, поднимаясь по лестнице.

— Зинаида Петровна?

— Не спишь? — она остановилась посреди комнаты. — Я думала, ты спишь. Я пришла отдать тебе ключ от подвала. Муж нашел его утром в кармане, хотел отвезти в управляющую компанию, но я забрала. Вот.

Она протянула мне ключ на проволочном кольце. Я взяла его, и кольцо холодом обожгло ладонь.

— Спасибо. А вы почему не уехали к дочери?

— Уехала. Вернулась. Муж сегодня дежурит, я не хочу, чтобы он сюда ехал. Я поговорила с соседями. Они мне рассказали про пломбу. И про то, что ты отказалась подписать акт у Кротовой. Зинаида Петровна, я знаю, что вы не хотите портить отношения с мужем. Но если вы не подпишете против сноса, нас не будет семь голосов. А если будет семь, мы сможем заблокировать стройку.

— Я не могу подписать, — она сказала это тихо, но твердо. — Муж узнает, у него будут неприятности. Он не виноват, что его туда взяли.

— Я не прошу вас портить отношения с мужем. Я прошу вас сохранить дом. Если дом снесут, у вашего мужа работы не будет вообще. Управляющая компания уйдет вместе со стройкой.

Она молчала долго, я слышала, как за стеной наверху кто-то ходит. Потом она сказала:

— Я подпишу. Но не сегодня. Завтра в девять утра приду к Тимуру и распишусь. Только никому не говори, что я была здесь ночью.

— Хорошо.

Она ушла так же тихо, как пришла. Я закрыла дверь, повернула ключ и вернулась к раскладушке. В голове крутилась одна мысль: если Зинаида Петровна подпишет, у нас будет восемь голосов. Это больше, чем семь. Это значит, что мы можем не просто заблокировать снос, а поставить вопрос о ремонте кровли за счет муниципалитета.

Я достала тетрадь тети, открыла на странице, где была запись «Раздел комнат — не развод. Развод — когда перестают говорить», и ниже дописала: «Зинаида Петровна подпишет утром. Восемь голосов. Нужно успеть подать протокол до понедельника. Позвонить Ольге Леонидовне в восемь. Не забыть про чай».

Я поставила будильник на семь, положила телефон под подушку и закрыла глаза. За стеной мышь возилась по-прежнему, но теперь это звучало не как тревога, а как обычная жизнь, которая продолжается вопреки всему.

— Не приходи.

Он кивнул и ушел в дождь. Я поднялась к себе, положила ключ от его половины в ящик стола рядом со своим ключом с биркой «мастерская», открыла тетрадь тети и записала: «Получила документы. Заявка послезавтра. Подпись Максима без условий. Ужин без приглашения. Купить нормальный чай и выпить его завтра одной».

Я заварила кофе и пила его у окна, пока за стеклом не стемнело. Ключ от его половины лежал в ящике рядом с моим. Завтра будет новый день.

Глава 5. Предложение девелопера

Молоток скользнул, и я прижала палец к губам, чтобы не выругаться вслух. Петля на двери мастерской держалась на честном слове и ржавой полоске металла, а у меня в кармане лежали три новых самореза и чужое письмо, которое я не успела спрясть. Зоя Тарасовна передала его через Тимура Валентиновича, пока я возилась с лестницей, и я засунула конверт под газету на верстаке, не глядя на подпись. Потом глянула. Подпись была не Зои. Тонкий женский почерк, вытянутые буквы, в самом низу - "С уважением, К." Без имени. Без обратного адреса. Только улица и номер квартиры в новом доме за мостом.

Я убрала молоток и закрыла дверь на щеколду. Руки у меня были холодные, палец саднил, и я машинально облизнула ссадину, тут же сплюнув в сторону - привычка, которая осталась с детства, когда тетя запрещала лизать раны и я делала это назло. Конверт лежал под газетой, как чужой зуб в моей чашке. Не тронуть - и он все равно мешает. Тронуть - и придется признать, что меня это задевает.

Тихий стук в окно. Тимур Валентинович не стал заходить, просунул в форточку сложенный вчетверо лист и постучал костяшкой по раме, подзывая. Я подошла, взяла бумагу. Он кивнул на угол, где подпись, и сказал негромко:

- От соседки сверху. Принесла в семь утра. Спрашивала, дома ли ты.

Я развернула лист. Коротко, по-деловому: "Уважаемая Елизавета Андреевна, я продала свою долю в доме по набережной компании "Стройинвест" две недели назад. Если вы не в курсе, теперь у них две двенадцатых собрания. Прошу считать это моим официальным уведомлением. С уважением, К." К. - это Карина Маркова, вдова инженера, тихая женщина с третьего этажа, у которой кот ходил по моему подоконнику как к себе домой. Я приносила ей молоко, когда она болела. Мы пили чай на ее кухне три года назад, и она жаловалась на шум лифта в новой квартире сына.

- Она сама приходила? - спросила я Тимура.

- Сама. В тапочках, с клюкой. Сказала, что не хочет, но деньги нужны были на операцию. Я записал, - он подвинул мне вторую бумажку, свою, с датой и временем. - Подпись ее, я видел. Если хочешь, дам как свидетеля.

Я сложила оба листка и убрала в карман, под конверт. Теперь у Дарьи Никоновой было две двенадцатых собрания. Не считая тех, кого она уже уговорила. Три против двух, которые у нас были утром, превращались в пять против двух за снос. Семь голосов из двенадцати нужно было собрать нам, чтобы заблокировать стройку. Оставалось пятеро. Двое - Тимур и Аня Соколова. Еще трое, которых я не знала по имени, жили на втором этаже и в мансарде, и их я видела только на лестнице.

- Где сейчас Максим? - спросила я.

- У себя. С утра возится с трубой в ванной, - Тимур усмехнулся. - Я ему сказал про письмо. Он велел передать тебе ключ от подвала, если понадобится.

Я кивнула, поблагодарила и закрыла окно. Ключ от подвала мне был не нужен - у меня был свой, на проволочном кольце, от тети. Но сам жест я записала себе на полях блокнота: Максим уже знает про продажу доли, и он не побежал ко мне объяснять, а починил трубу и передал ключ через третьи руки. Привычка. Когда-то я за нее вышла замуж.

В мастерской пахло стружкой, остывшим кофе и машинным маслом. Я подвинула к себе чертеж, над которым работала утром, - план первого этажа с разметкой мастерских, - и пересчитала площади. Если двенадцатую долю собрания мы проиграем, дом пойдет под снос, и весь мой план станет макулатурой. Если выиграем, у меня будет время дотянуть до комиссии. Семь голосов. Пятеро незнакомых людей, которым я должна объяснить за два дня, почему старый дом лучше нового паркинга.

Я взяла телефон и набрала Ольгу Леонидовну. Гудок, второй, третий.

- Лиза, - сказала она вместо приветствия. - Я знаю про Маркову. Она переоформила долю позавчера, я проверила по реестру. У Дарьи теперь блокирующий пакет.

- Значит, нам нужно семь голосов из оставшихся семи. Иначе любое решение собрания они продавят простым большинством.

- Именно. У тебя трое: Гранин, Соколова и ты. У Дарьи шестеро, если считать Маркову. Остальные двое - это Русакова с четвертого этажа и Гаврилов с мансарды. Муж и жена, тихие, сдают комнату студентам. Если они проголосуют против, у Дарьи будет пять против четырех. Если за - семь против трех, и мы проиграем.

- Когда ближайшее собрание?

- В субботу, в одиннадцать. В подъезде, как обычно. Дарья уже повесила объявление на доску.

Я повесила трубку. Суббота. Два дня. У меня есть два дня, чтобы найти двух людей, которые никогда не отвечают на звонки и не открывают дверь, и объяснить им, почему они должны проголосовать против денег, которые им предлагают прямо сейчас. Я открыла тетрадь тети и нашла нужную страницу: "Русакова Нина Павловна, кв. 6. Муж - Геннадий. Дочка - Аленка, в музыкалку ходит. Если будут стучать - не открывай, она после инфаркта." Потом, ниже, другим почерком, уже моим, три года назад: "Гаврилов Леонид, мансарда. Работает в ночную, спит днем. Студенты - его основной доход. Если стройка - студентов выселят, и он останется без денег."

Я закрыла тетрадь и пошла к двери. Петля все еще держалась криво, но саморезы я вкручу позже. Сейчас у меня была конкретная задача: постучать в дверь к Русаковой и не дать ей поставить цепочку.

Лестница пахла сырой штукатуркой и подгоревшей кашей с верхнего этажа. Я поднялась на четвертый, придерживаясь за перила - перила были холодные, чужие, выкрашенные чьей-то нетвердой рукой в зеленый цвет поверх старой коричневой краски. На площадке стояла детская коляска, пристегнутая велозамком к батарее, и рядом - пара резиновых сапог, мужских и женских, разного размера. Русаковы. Дверь была обита коричневым дерматином, с потрескавшимся дерматиновым ромбом посередине, и звонок не работал - провод был перекушен, а концы замотаны изолентой.

Я постучала костяшкой. Тихо, как стучала тетя, когда приходила к соседям просить соль. Раз. Два. За дверью - молчание, потом осторожное шарканье, потом голос, женский, надтреснутый:

- Кто?

- Нина Павловна, это Елизавета Волкова, с первого этажа. Тетя Зинаида Петровна мне дом оставила. Помните, мы чай пили три года назад?

Тишина. Потом щелкнула цепочка. Дверь открылась ровно на ладонь - в проеме стояла женщина лет шестидесяти с коротко стриженными волосами и в домашнем халате, подпоясанном поясом от махрового полотенца. Лицо у нее было серое, под глазами лежали тени, но глаза живые, внимательные. Она смотрела на меня так, будто я была судебным приставом.

- Я не подпишу ничего, - сказала она заранее. - И денег не возьму. Геннадий на рынке будет только вечером.

- Я не про деньги, Нина Павловна. Я про собрание в субботу.

Она помолчала, потом отступила и кивнула, впуская меня в прихожую. В прихожей пахло лекарствами, настойкой валерианы и чем-то сладким - компотом из сухофруктов. На вешалке висела куртка мужа, линялая, с чужой пуговицей, пришитой ниткой другого цвета. На тумбочке лежала стопка квитанций и три рецепта, выписанные одним и тем же почерком.

- Вы знаете, что у нас теперь шесть голосов за снос? - спросила я прямо, не снимая куртки. - Карина Маркова продала долю "Стройинвесту". Если в субботу вы проголосуете за, дом пойдет под элитный комплекс, и вас расселят в новостройку на окраине. Без двора, без арки, без старой лестницы. Студентов Леонида из мансарды выселят в тот же месяц.

- Я знаю, - сказала она. - Ко мне уже приходили. Женщина в светлом пальто, с папкой. Очень вежливая. Предлагала компенсацию и однокомнатную квартиру для дочки.

- У вас есть дочка? - спросила я, хотя тетя писала про Аленку и музыкалку.

- Аленка. Двадцать три года, после института работает в библиотеке. У нее своя комната в нашей квартире, и она привыкла. В новой квартире такой комнаты не будет - только студия, как они говорят.

Она говорила ровно, без истерики, и я поняла, что передо мной не жертва, а человек, который уже все решил и просто ждал, чтобы кто-то пришел и сказал это вслух.

- Если вы проголосуете против, дом останется. Ремонт кровли мы возьмем на себя, я уже посчитала смету. Мастерская на первом этаже будет приносить доход, и часть пойдет на содержание подъезда. Вам обещают квартиру сейчас, а я обещаю двор через полгода.

Она посмотрела на меня долго, потом перевела взгляд на рецепты, потом снова на меня.

- А если комиссия решит, что дом аварийный?

- Не решит. У меня есть справка из муниципалитета - дом стоит на учете как объект исторической среды, и снос требует отдельного разрешения. Поддельный акт аварийности, по которому нас пытаются выселить, подписан мертвым инженером. Я подаю заявление в полицию завтра.

Она подошла к окну и отодвинула край тюлевой занавески. За окном был виден двор, арка и часть набережной. Она смотрела туда, и я не мешала ей смотреть.

- Геннадий скажет "нет", - произнесла она наконец. - Он в этом доме родился. Аленка скажет "нет". Я скажу "нет". Приходите в субботу, мы будем.

Я кивнула, достала из кармана блокнот и записала на чистой странице три фамилии, поставила время и дату собрания, вырвала листок и положила на тумбочку рядом с рецептами.

- Если что-то изменится - звоните. Телефон внизу страницы.

Она кивнула и закрыла дверь. Щелкнула цепочка. Я вышла на площадку и постояла секунду, привалившись к стене. Один голос был. Один.

На лестнице послышались шаги - тяжелые, медленные, шаркающие. Из-за поворота появился Максим в рабочих брюках и серой футболке, с разводом машинного масла на предплечье и связкой разводных ключей в руке. Он остановился в пролете, посмотрел на меня сверху вниз, потом на дверь Русаковых, потом снова на меня.

- Убедила? - спросил он негромко.

- Убедила. А что с трубой?

- Течет по стояку, заменил прокладку. До завтра хватит, потом надо менять весь участок от ванной до кухни. Я взял трубу у подрядчика, она на первом этаже в прихожей.

- Я оплачу свою половину.

Он не ответил, только кивнул и пошел дальше по лестнице, осторожно обходя меня по стене. Я посторонилась, прижалась к перилам. Он прошел близко, пахнуло холодной водой, машинным маслом и тем самым одеколоном, который я когда-то покупала ему на день рождения и который он носил три года подряд, потому что я подарила. От этого запаха у меня дрогнуло горло, и я отвернулась, делая вид, что разглядываю коляску Русаковых.

- У Гаврилова я буду через час, - сказала я ему в спину. - Если он вообще откроет. У меня к тебе просьба.

Он остановился, не оборачиваясь, и ждал. Я смотрела на его спину - широкие плечи, темная ткань футболки, натянувшаяся между лопатками - и злилась на себя за то, что все еще замечаю его плечи.

- Позвони ему сегодня вечером. Ты его знаешь, он тебе чинил котел в прошлом году. Скажи, что я приду не за подписью, а поговорить. Что я знаю про студентов и что без них он не вытянет аренду.

Максим чуть повернул голову, не до конца.

- Позвоню, - сказал он. - Только не обещаю, что он откроет. Он после смены ложится в шесть.

- Спасибо.

Он пошел вниз, и я слышала, как он остановился на площадке первого этажа, как открыл ключом дверь в подвал, как звякнул замок. Мне не нужно было туда идти. У меня был свой ключ на проволочном кольце. Но я знала, что он спустится в подвал, проверит трубы, проверит стыки, проверит, не течет ли где-то, и не скажет мне об этом до утра. Привычка. Когда-то я за нее вышла замуж. Сейчас я за нее не выйду ни за что.

Я спустилась к себе, заварила чай в жестяном чайнике с отбитой эмалью и села за чертеж. Чай был горький, заваренный слишком крепко, и я пила его маленькими глотками, пока не остыл. За окном начало темнеть, фонарь на набережной зажегся раньше обычного, и желтый свет лежал на подоконнике узкой полосой. Я пересчитала площади, проверила смету, отметила в блокноте: один голос есть, второй будет вечером, третий зависит от субботы. До собрания оставалось тридцать восемь часов.

В дверь постучали. Негромко, костяшкой, один раз. Так стучал только Тимур Валентинович. Я встала, пошла открывать. На пороге стоял не Тимур. На пороге стояла женщина лет сорока пяти в светлом пальто, с аккуратной папкой под мышкой и мягкой улыбкой на лице, от которой мне захотелось закрыть дверь, не дослушав первого слова. Женщина протянула мне визитку. На визитке было написано: "Дарья Никонова, девелопер. С удовольствием поговорим о вашем будущем". Я взяла визитку двумя пальцами и посмотрела ей в глаза.

- Здравствуйте, - сказала я. - Чаю хотите?

Я не успела сказать «да» — она уже вошла, аккуратно сняла туфли у порога и поставила папку на край стола, не дожидаясь приглашения. Двигалась так, будто бывала здесь раньше, и от этой уверенности у меня заныло под лопаткой. Я закрыла дверь, заперла на верхний крючок — привычка, выработанная за три дня соседства с бывшим мужем — и пошла к плите. Жестяной чайник уже остыл, но я снова налила воды, поставила на конфорку и достала вторую чашку. Ту самую, из которой когда-то поила его.

— Я вас слушаю, — сказала я, не поворачиваясь.

— Лиза, — голос у нее был мягкий, без нажима, — я знаю, что вы архитектор. Я видела ваш проект ванных комнат в старом фонде, очень достойно. У меня к вам предложение, от которого, поверьте, трудно отказаться.

— Дарья, — я впервые назвала ее по имени, и она едва заметно дрогнула бровью, — предложение, от которого трудно отказаться, делает мальчик из боевика. Вы пришли сюда не чаю пить.

Она рассмеялась коротко, без зубов, потом открыла папку и достала лист с логотипом «Стройинвеста».

— Прямо, — сказала она. — Полтора миллиона за вашу долю. Квартира в новостройке на Петроградской, сорок восемь метров, с отделкой. Мужу — аналогично. Срок действия оферты — шестьдесят дней. Дом идет под снос, расселение в течение полугода.

— Под снос, — повторила я. — По какому основанию?

— Акт аварийности, подписанный в марте. Инженер Борисов, управляющая компания «Стройинвест-сервис». Печать, подпись, все как положено.